Your my poison and health

Окетра лежит на кровати, различая на текстуре дорогой древесины витиеватые узоры, которые сразу складывались в знакомый силуэт. Мозг сам собой дорисовывает хитрый оскал идеально белых клыков, которые довольно часто до боли впивались в нежную кожу на шее. Шуршащая за окнами листва своим ярко-зелёным окрасом напоминает знакомые глаза, близкие по цвету на самый жгучий и опасный яд или кислоту. Хотя их отношения это и есть самый настоящий яд. В них не может быть слово «счастье», пока один из них жив. Дана и Окетра всегда будут бороться за первенство в этих отношениях, прекрасно осознавая свой конечный провал. За каждым жадным прикосновением лежит жгучий огонь ненависти, который своими языками обжигает кожу. Каждый поцелуй является самым настоящим ядом, который отравляет их медленно чернеющие сердца и души. Этот яд является самой настоящей и самой страшной зависимостью и истинным лекарством. Однако они упиваются им сполна, отдаваясь жару и страсти за плотно задёрнутыми шторами. Даже смешно вспоминать с чего всё начиналось. Терпкое красное вино в бокалах, приближенное к цвету крови, сверкающее в свете золото, приторно сладкий виноград и ненависть в их глазах. Дана не может не ненавидеть Окетру, как и наоборот. От ненависти до любви и правда оказался один шаг, только эта любовь самая неправильная, самая порочная и грязная, пропитанная самим словом «порок». Они шагали навстречу друг другу по лезвию ножа, чувствую от каждого шага ужасную боль и опустошение от короткого расставания. Никто из них не склонил голову в этой немой просьбе признания в столь грязных чувствах и желаниях. Боль — это двигатель прогресса в их отношениях. И Окетру с Даной такой расклад устраивает. Им не нужно говорить друг другу комплименты и высказывать своё одобрение во время процесса, за них это говорят краткие взгляды, действия и движения. — Всё это начинает походить на стокгольмский синдром, — шипит Окетра, ощущая на языке столь знакомый вкус собственной крови с привкусом металла. — Действительно, только в этой клетке мы заперты обе. Никто не сможет из неё выбраться, так как я завишу от тебя, а ты от меня. Чёрные как смоль волосы качаются к изголовью, а улыбка вновь появляется на лице Даны. На её щеках, будто для формальности появляется лёгкий румянец, когда изящные пальцы Окетры сжимаются на чужой шее. Перед глазами стоит белая пелена, а в крови медленно течёт яд и одновременно лекарство и спасение. Вновь жадный поцелуй, который ничего и никогда не значит, ни в этом доме, ни в этих стенах, ни в этом городе. Последний глоток вина из бокал смешивается с кровью, горечью и привкусом чёрного шоколада, делая до этого и так грязный поцелуй, просто отвратительным. — Дана, — шепчут губы на автомате, будто молитву Хэтентепу. Это слишком едко, слишком сладко, слишком неправильно. Однако эти мысли скоро отойдут на второй план, вновь потонут в бездне забвения. Правда это будет потом. Потом они разойдутся по разным сторонам, потом поставят точку в этих отношениях, потом навсегда забудут имена друг друга и сотрут лица из своей памяти. Но это будет потом. Сейчас их время наслаждаться смертельным спасением друг друга с помощью яда и наркотика в их крови. Наркотика под названием «любовь и ненависть». От него можно задохнуться, отключиться от болевого шока или асфиксии. От него на твоё теле на следующий день появятся красные пятна, синяки от верёвок и ожоги от воска. И ты ничего не сможешь вспомнить, ничего кроме яда на губах, яда со вкусом спасения Окетры и Даны. Ты столь едка и столь опасна, Насколько хватит тебе сил? Чтоб вынести меня бесстрастно, Чтоб яд меня твой полюбил. Он столь опасен и прекрасен, Он обжигает изнутри. И выбор наш с тобой не гласен. В глаза мои ты посмотри! А яд плескаться будет дальше, Питая наше естество. А что мы будем делать дальше, Судьбой одно предрешено.