Кошечка

Людмила Степановна сняла очки в гладкой пластиковой оправе, прикрыла глаза и осторожно их помассировала. В библиотеке она начала работать всего неделю назад и никак не могла привыкнуть к местному компьютеру с маленьким тусклым монитором.       — Что-то вы сегодня какой-то понурый, Виссарион Николаевич, — вернув очки на место, заметила Людмила Степановна.       — А? — поднял голову Виссарион Николаевич, худощавый мужчина того самого возраста, когда непонятно: нужно прибавлять «пожилой» или пока можно обойтись. Ещё и волосы странные, вроде и чёрные, а вроде и седина есть, но какая-то неявная. И одежда у него — не то что бы стариковская, но молодёжь такие кардиганы на пуговицах обычно не носит.       — А… — Он закрыл книгу и поставил на полку красным корешком наружу. — Да знаете, кошка у меня умерла. Кошечка, да…       — Боже мой! Породистая была?       Виссарион Николаевич взял со стола всю стопку и выстроил в ряд на той же полке. Закончив, понял, что забыл рассортировать по алфавиту, и начал переделывать. Его длинные сухие руки с крупными суставами пальцев чуть дрожали, но голос был как всегда спокойный и тихий. Словно смягчившиеся от времени страницы шуршали.       — Кто её знает… Люди сейчас таким особо не интересуются. А я чем хуже? Оно-то и хорошо, наверно.       Он шагнул к другому стеллажу, подальше от кафедры, и Людмила Степановна, взявшись за проводную мышку с заедавшим колёсиков, щёлкнула по иконке свёрнутой программы. Потом в библиотеку зашла семиклассница, взяла Грина и Генри, вслед за ней заскочил студент, вернул что-то непроизносимо-английское, и женщина ещё со странной фамилией, вечно она за десять, а то и пять минут до конца рабочего дня…       — Вы идите, я закрою, — успокоил Виссарион Николаевич опаздывавшую на автобус Людмилу Степановну. Она благодарно кивнула, застегнула куртку и убежала, стуча маленькими толстыми каблучками.       Виссарион Николаевич же надел короткое чёрное пальто, неторопливо застегнул на все четыре глянцевые пуговицы, обмотал вокруг шеи вязаный шарф — а не то простудится, — выключил свет, вышел и запер дверь. Он спустился по серым ступенькам к тротуару. Рядом, перед двором одноэтажного дома, невысокая женщина в жилетке поверх свитера мела забетонированный подъезд к воротам. У бордюра, ограждавшего пустую клумбу, успела собраться большая куча листьев.       — Вы сегодня позже, чем обычно, Виссарион Николаевич! Темнеет уже, домой не спешите, что ли?       — Знаете, и правда не спешу, — ответил Виссарион Николаевич, встав посреди тротуара. Метла остановилась, и он продолжил: — Странно как. Обычно же побыстрее хочется, а сейчас будто бы всё равно. Не ждёт меня никто дома, поэтому и не хочется…       — Это как это не ждёт?       — Да вот так. Кошечка у меня умерла, вот и не ждёт никто.       Женщина в жилетке охнула, запричитала, а потом предложила:       — Хотите, я вам котёночка дам? У меня самой кошка в августе окотилась, аж пятерых привела, я всех раздала, а один остался. Хорошенький такой, дымчатый, шёрстка мягонькая, гладить — сплошное удовольствие. Непоседливый, правда, зато игривый очень.       Виссарион Николаевич задумался и склонил голову набок, наблюдая за тем, как ветер понемногу разносил рыжие листья из кучи. Ответил неуверенно:       — Да как-то…       — А-а, понимаю, понимаю. У нас когда-то тоже собака охотничья умерла, умница просто, — так я потом лет пять на других смотреть не могла. Ну, если всё-таки захотите, знаете, к кому обращаться. Или Даше скажете, как зайдёт за книжками, — принесёт вам котёночка.       Она перехватила древко метлы, и Виссарион Николаевич пошёл дальше. Темнело пока медленно, словно прячущееся за облаками солнце не хотело уходить. Да и Виссариону Николаевичу уходить не хотелось — там ведь пусто, тихо, холодно, а тут хоть фонари горят и машины шумят. Он повёл плечами, поглубже утопая подбородком в шарфе.       Отрубного хлеба в магазине не оказалось, поэтому Виссарион Николаевич взял булку ржаного, своего любимого. Побродил с ним между полок, скользнул отсутствующим взглядом по упаковкам, но, так и не вспомнив, чего ещё надо было купить, достал из портмоне сто рублей, протянул продавцу, взял сдачу, ссыпал монеты в кармашек, щёлкнул заклёпкой и вышел на улицу. Больше по пути сворачивать было некуда, так что пришлось идти домой. Да и есть уже хотелось — пообедал Виссарион Николаевич неважно, — и ветер будто бы холодней становился, заболеть не хватало.       В подъезде пятиэтажного панельного дома пахло краской — опять чьи-то художества закрашивали. Через пару дней, наверно, новые появятся. Виссарион Николаевич ведь говорил, нужно код на домофоне менять, а то уже какой-то двор проходной, безобразие… Он поднялся на второй этаж и, сперва раз промахнувшись, вставил ключ в замочную скважину. Включил в коридоре свет, снял шарф, сложил аккуратно, убрал на полку, стянул пальто, повесил на один из крючков, разулся, обул тапочки и направился в ванную. Помыл руки, вытер полотенцем, зашёл на кухню, выпил стакан воды — привычка уже, перед ужином вроде полезно, чтобы не переесть, — потом вернулся, спохватившись, в коридор и запер дверь. Постоял чуть, словно забыв, что дальше делать. Прислушался к умиротворяющему тиканью часов и сел на низенький пуф под настенной вешалкой. Под плечом оказалось пальто — длинное, светло-коричневое, купленное этим летом и не успевшее покрыться катышками. От кашемировой ткани всё ещё немного пахло сладкими духами.       Виссарион Николаевич прикрыл глаза, сгорбился и медленно втянул воздух. Глупо всё-таки, что она из-за этого дурацкого прозвища так и не взяла его фамилию, хотя обещала вместе с паспортом наконец поменять. Глупо, но зато смешно до чёртиков, сказала бы Кошечка, так и оставшаяся навсегда Кошечкиной.