Шестьдесят процентов

      Ключи полетели на одну из кроватей. За ними последовала шляпа с красными полями, сделав в воздухе замысловатое кольцевое па. Под старым, низким потолком висела абсолютно голая лампочка, живописно освещая разводы на окне, за которым почти не была видна ночь.       — Да, — в какой уже раз повторил Бендер, — это не Рио-де-Жанейро.       Остап был согласен. Под ним знакомой песней запели кроватные пружины отеля «Престиж», и покачнулась на тумбочке лампа, создающая впечатление детской поделки из папье-маше. Но даже такой отдых был сейчас самым прекрасным на свете.       — Располагайтесь с шиком. Неуловимый жезл скоро будет наш. Так что хорошенько отдохните.       Ибрагим подошёл к стене, задумчиво постучал по ней кольцом, послушал призрачное эхо по ту сторону и вздохнул.       Этот отель, судя по уверениям захлёбывающегося от восторга администратора, был ничуть не хуже «Сенешаля». Более того, у них даже имелись ванные комнаты и вешалки в каждом номере. По-видимому, этот факт должен был привести гостей в неописуемый восторг.       Чтобы проверить это, Бендер сначала познакомился с вешалкой (именно от разочарования гостиничным враньём шляпу пришлось приспосабливать на изголовье кровати) и после с самой ванной комнатой. Кран издал удивлённый, всасывающий звук, пару раз булькнул без следа исчезнувшей в глубине труб водой и затих. Бендер разочарованно щёлкнул пальцами.       Единственное, что было сделано в номере на совесть, это внушительных размеров батареи рядом с кроватью Остапа. И хоть ближе к полу белая краска давно пожелтела и местами облезла, уверенность, что ночью от холода ты не умрёшь, присутствовала железная. Однако окно по задумке архитектора не открывалось, за исключением одной маленькой форточки, через которую невозможно было даже прилично покурить.       «Престиж» уже абсолютно не прельщал. Восторгаться было нечем.       — Не падайте духом, — сказал Ибрагим больше себе, нежели Остапу, который совершенно не выглядел подавленным. — Я уверен, что «Сенешаль» был бы не лучше.       — Зато есть на чём спать, — весело сказал Задунайский, уже сполна познавший все тяготы жизни в условиях бриллиантовой скачки за богатством.       До этого лежавший на кровати, застеленной истинно пижонским зелёным замшевым покрывалом, Остап вдруг резко сел.       — Говорите, жезл скоро будет наш?       Ибрагим, бесцельно наворачивавший круги по номеру, остановился.       — Верно, Ося, — осторожно сказал он, заметив слишком яркий блеск в глазах сына. — Наш, и ничей больше.       — Так как результаты доли изменялись в пользу того, чья жизнь вот-вот чуть не была потеряна, я требую шестьдесят процентов.       До этих слов Ибрагим находился в своём обычном ленивом расположении духа, когда ситуация не требовала от него немедленного решения насущных проблем, но сейчас его спокойствие слетело в один миг, исчезнув в той самой несчастной форточке.       — Шестьдесят?..       Остап, довольный произведённым эффектом, слащаво улыбнулся.       — А не жирно, Ося?       — В самый раз. Я чуть не умер, прошу заметить, от вашей же руки, поэтому совершенно справедливо требую свою законную долю.       — И где же ты такой наглости набрался?       — От вас, папа.       Бендеру резко захотелось сказать что-нибудь обидное. Но он чудом сдержался, лишь быстро, в два шага оказался рядом с Остапом и упёрся руками в кровать, заставив того отпрянуть.       — Тарас Бульба. Помнишь? — с призрачной угрозой в голосе сказал он.       — Помню, — но Остап лишь прищурился, ни капли не испугавшись. — Кончайте упрямиться. Всего лишь шестьдесят…       — Пятьдесят! И ни процентом больше! Даже их я уступил тебе, перешагнув через себя, ну имей ты совесть.       Лицо Остапа приобрело сонное выражение. Он сделал попытку оттолкнуть отца, чтобы встать, но тот лишь крепче сжал покрывало, отрезая пути к отступлению.       — Я всё сказал. Делайте, что хотите, но шестьдесят процентов мои.       — А может быть, тебе ещё ключи от Лувра?       Ибрагим не знал, отчего он так завёлся. Но наглость, истинная бендеровская наглость, которую он уже не первый раз видел в своём изящном от природы сыне, задевала в его душе какие-то неведомые струны. Он словно глядел в зеркало.       — Было бы хорошо. Но вот это, думаю, действительно слишком жирно.       Остап склоняет голову набок, нарочно смотря мимо отца в окно, и от этого движения его кудри тоже наклоняются влево. Ибрагим следит за этим, злясь от того, что ничего дельного на эту самую наглость ему возразить нечего.       — Не дорос ты пока выставлять свои требования. Хоть ты и сделал много чего заслуживающего внимания, но результата это не принесло никакого. Жезл по-прежнему не у нас, Ося, поэтому самое время прижать свои не в меру огромные хотелки, и довольствоваться тем, что я позволяю. Пятьдесят! А то ты допрыгаешься, и твоя доля станет гораздо меньше.       — Вы говорили, Бендер, что жезл почти у нас в руках, — упрямо возразил Остап, не изменившись в лице и пропустив всю тираду отца мимо ушей. — За вашу ложь я требую ещё пять.       — Ося! — вскричал Ибрагим. — Редко кому удавалось вывести меня из себя, но, похоже, вы делаете успехи.       — И что, ударите меня?       Остап внутренне испугался собственных слов. Ему не хотелось опять получать от отца в морду, но что-то не давало пойти на попятную, заставляя продолжать задираться.       Ибрагим же почти удивлённо посмотрел на него. Шкодливая улыбка на пухлых губах ввела его в ступор, запутав окончательно.       — Нет. Хочется, но не стану, даже в целях воспитания, — Ибрагим выпрямился, смотря сверху-вниз на Остапа, и вдруг резко схватил его за челюсть, — однако учти, я ничего не обещаю.       Тут Остап сделал то, в результате чего его собственное сердце сделало сальто и замерло, трепыхаясь, где-то в районе горла. Но уже не из-за страха быть побитым, а из-за какого-то другого страха. Он извернулся, и быстро и влажно лизнул отцовское запястье, глядя Ибрагиму в глаза. Может, из-за желания, чтобы болезненная хватка исчезла с лица, может, из-за внезапного порыва выбить Бендера из колеи, но внятного ответа, почему он это сделал, даже самому себе он дать так и не смог.       Но Бендер не только отпустил его, — он отдёрнул руку так, будто ошпарился, и живо отскочил к своей кровати. Но его лицо вмиг стало таким непроницаемым и твёрдым, что прочитать на нём что-то стало решительно невозможно. «Побьёт», подумал Остап.       Однако ничего не случилось.       — Пятьдесят, — не особо твёрдо повторил Ибрагим. Голос его стал каким-то странным, приглушённым, но он явно не был голосом человека, собирающегося отправить кого-то в нокаут. — И не было этого разговора, понятно?       Он как-то растерянно накрыл своё запястье свободной рукой, и после нескольких секунд напряжённых гляделок с Остапом, отвернулся и отошёл к окну.       Его фигура разом приобрела угловатые формы, когда он как-то заторможенно задёргивал шторы, чудом уцелевшие в революцию, и тушил свет. Благодаря этому Остап вдруг заметил, что сейчас ночь, и они оказались в этом отеле только из-за собачьей усталости, преследовавшей их который уже день. Решив не думать над своим каким-то внезапным сдвигом в голове, Задунайский заснул тяжёлым сном, полным тревожных мимолётных видений.       Однако и этого отдыха его нагло лишили прямо посреди ночи. Вынырнув из душного сна, он оказался в не менее душной реальности. Одеяло было противно тёплым, подушка влажной, и единственным, чего сейчас хотелось, был стакан холодной воды. Желательно со льдом. Жар в номере стоял такой, что ругаться с администратором хотелось пойти прямо сейчас.       Он посмотрел на соседнюю пустующую кровать. Очевидно, терпение Бендера оказалось настолько хрупким, что не выдержало температуры, которую добросовестно производило советское отопление, и действительно заставило его пойти ругаться.       Сев на кровати, Остап почувствовал, как простынь под ним тут же собралась гармошкой. Дышать спёртым воздухом было почти невозможно, и от расстройства неудавшимся отдыхом он ощутил, как внезапно заныла шея. Остап поднялся с кровати, подошёл к форточке и подставил лицо ночному воздуху, радуясь даже такому небольшому облегчению.       Но сполна насладиться тишиной и лёгким ветерком ему тоже не дали. Дверь ударилась о стену с такой силой, что эхо, прокатившееся по картонным номерам, услышал даже Остап. Он обернулся, смотря на ворвавшегося в комнату турецко-подданного. Ибрагим замер в дверях, медленно облокотился о косяк и сделал пару глубоких затяжек, пялясь на сына в ответ.       Ни один из них в карман за словом ни при каких обстоятельствах не лез. Чтобы вставить где-нибудь реплику, к месту и не очень, особых усилий они не прикладывали, особенно в обществе друг друга. Молчать не умел ни один Бендер, ни второй. Зато сейчас эта странная тишина действовала на нервы необыкновенно сильно, казалась неправильной, и возникало только единственное желание её прекратить.       Завязки белых кальсон Ибрагима волочились за ним по полу, выше же них всё скрывал тёмно-серый, мышиного цвета халат, который Бендер, несмотря на духоту, запахнул покрепче.       — Ну что? — рискнул спросить Остап. Он почему-то подумал о том, что лучше бы они ночевали под открытым небом.       Ибрагим пожал плечами. Его цепкий и пристальный взгляд в один миг стал невероятно смущающим. Он молча выдохнул дым, ударил по сигаре указательным пальцем и лениво бросил:       — Обещали прислать техника.       Потом отклеился от косяка, захлопнул ногой дверь и встал рядом с Остапом. Тот успел лишь почувствовать табачный шлейф, который вкупе с душным воздухом номера вызывал тошноту, но не успел вовремя среагировать, когда чужой локоть обвил его шею.       — Если будешь хорошо себя вести, — великодушно сказал Ибрагим, с грубоватой нежностью прижав к себе Остапа, — то я пожалую тебе лишних пять процентов.       Остап мгновенно забыл о всех своих недавних смущениях и тяжёлой ноше совести. Он безбоязненно посмотрел на профиль отца, на зажатую меж зубов сигару, и осмелел окончательно:       — Получается шестьдесят пять.       Хоть Ибрагим и забыл его вчерашнюю мокрую выходку, но, к сожалению, не забыл то, сколько Остапу полагается по уговору.       — Получится пятьдесят пять, — произнёс он с нажимом. — Но ведёшь ты себя не очень хорошо. Поэтому… ложись. Завтра выдвигаемся рано.       Он одним уверенным щелчком отправил сигару в последний полёт в форточку и лёг на свою кровать, скинув халат. Его одеяло одной своей половиной подметало пол, но Бендер и пальцем не пошевелил, чтобы его поднять. Остап озабоченно постоял у окна ещё немного, потом вернулся в постель, которая, по сравнению с пробуждением, успела слегка остыть, и вытянулся стрункой, сложив руки на груди.       Его тяготило то, что они так и не поговорили. Хоть Остап сам толком и не знал, о чём им надо разговаривать, но потребность в этом появилась довольно ощутимая. Он повернул голову, смотря на широкую спину отвернувшегося к окну отца, и поджал губы, внезапно почувствовав кое-что весьма неприятное. Он заёрзал.       — Бендер, — позвал он громким шёпотом. — Бендер!..       — Ну чего тебе? — после нескольких секунд молчания отозвался Ибрагим.       — Жарко. Выйдем, может?..       — Не выпускают. Директору позарез нужна табличка на дверях «всем рады».       Остап немного помолчал. Решив, что он не трус, он позвал снова.       — Бендер.       — Спите.       — Кажется, тут блохи…       — Спите немедленно!       — И клопы.       — Блохи и клопы такие же советские граждане, как и мы с вами. Не устраивайте распри, Ося.       — Вы же сами не спите.       — Потому что жарко, — согласился тот, — и ещё потому, что кому-то приспичило почесать языком.       Остап услышал в последних словах какой-то намёк, и это отчего-то показалось ему забавным. Он даже смог различить в тоне отца обиженные нотки. Но за эту ночь Задунайский воспылал непреодолимой ненавистью к батареям, которые нагревали воздух рядом с его кроватью, и игривое настроение, располагающее к разговорам, было очень некстати испорчено.       Он подложил руку под влажный затылок, глубоко вздохнул и уснул на этот раз до самого рассвета.              Наутро, непосильным трудом выскребшись из кровати, которая уже давно не казалась райским ложем, Остап первым делом направился в ванную. Но в дверях он сразу же наткнулся на отца, который тоже не особо выглядел радостным. От него пахло резким, но довольно приятным химическим запахом геля для душа, наличием которого администратор вчера тоже очень хвалился.       — Воду дали, — хмуро сообщил он. И не успел Остап обрадоваться, как Бендер вдруг добавил, — холодную.       — И вам доброе утро, — совсем поникшим голосом отозвался Задунайский.       — Но вы не расстраивайтесь. Где-то в газетах писали, что это полезно для здоровья. А оно нам понадобится, Ося, так что вперёд.       В ванной Остап пережил поистине адские муки. И после холодного купания, которое, по словам Бендера, было полезно для здоровья, он чувствовал, что и до этого имеющееся здоровье стремительно его покидает. Он уже горько раскаивался, что ночью так рьяно жаловался на жару. Но в номере было по-прежнему тепло, поэтому Остап быстро отогрелся, утонув в мишиного цвета халате, который, к сожалению, имелся тут только в одном экземпляре.       — Какой слабый организм, — насмешливо прокомментировал Ибрагим, который был уже одет. — Как же ты в море-то не утоп.       Остапу его тон не понравился. Он вспомнил свой единственный рычаг давления на отца и незамедлительно им воспользовался:       — Вот видите. П-по вашей вине я мог утонуть. Ещё одна причина выделить мне шестьде…       — Ещё одно слово, и я приведу свои угрозы в исполнение. Какая любовь к деньгам, поразительно…       — Гены, — парировал Остап.       Ибрагим подошёл к его кровати, грозно остановился подле неё и вдруг неожиданно усмехнулся.       — Гены-Вовы-Пети… А ты не умничай. Раз уж в меня пошёл, то не надейся, что я тебе уступлю.       Рычаги давления кончились. Остап было поник. Но имея весьма цепкую память, он быстро додумался до кое-чего ещё. На жалость отца не поймаешь, тут надо другое. Вчерашний стыдливый поступок, из-за которого Задунайский провёл эту ночь очень беспокойно, снова заиграл в голове интригующей саксофонной нотой, и Остап воспрянул духом. То смятение, в которое он вчера вогнал Ибрагима совершенно случайно, снова показалось слишком заманчивым и интересным.       Бендер возился с рукавами, уже стоя к Остапу спиной. Хоть наряд и был весьма специфическим, но за своим внешним видом он тщательно следил. И поэтому совершенно не заметил внезапной атаки с тыла. Остап же, не теряя времени, сгрёб его плечи в жёсткие объятия и быстро прижался губами к чужой шее.       Однако реакция последовала незамедлительно. Остап едва успел увернуться, чтобы ему не подпортили лицо, но от хватки Ибрагима он уйти не успел. Бендер, зло сжимая халат на его груди, замахнулся снова, но бить отчего-то передумал, лишь мрачно погрозил пальцем.       — Это что сейчас было?       Остап, не видевший в этом ничего такого, улыбнулся шире.       — Попытка отвоевать свою долю. Выстрел на поражение. Дезориентация. У меня получилось?       — У тебя получилось… — ещё мрачнее сказал Ибрагим, медленно отпуская халат.       — Значит, шестьдесят процентов мои?       — …получилось дезориентировать.       Остап расстроенно вздохнул. Ладно, если в омут, так с головой. Он состроил на своём лице скучающее выражение и шагнул вперёд. Ибрагим, настороженно за ним наблюдая, отступил назад.       — Знаете, папа, — совершенно забыв о страхе перед тяжёлой рукой Бендера, невзначай начал он, — я вас люблю. А вы меня нет. Более того, я уверен, что когда мы поделим деньги, вы уедете. Исчезнете из моей жизни точно так же, как и появились, и вам не будет от этого горько. А мне, признаюсь, будет, поэтому я и прошу компенсацию заранее.       — Компенсацию за что?..       Ещё один шаг вперёд.       — За моральный ущерб. За то, что вы потом оставите меня.       Ибрагим, до крайности удивлённый внезапным напором Остапа, прижался спиной к стене между кроватями. Но на его лице не промелькнуло ни единого признака того, что он хотя бы на секунду поверил ему.       — Не делай вид, Ося, что моё присутствие в твоей жизни гораздо важнее денег.       — А если это так?       — Нет. Это не так. У тебя всё на лице написано.       Ситуация всё больше скатывалась к очень нехорошему предчувствию выяснения отношений. Остап понял, что желание вывести отца из равновесия каким-то волшебным образом перекинулось и на него. Терять самообладание не хотелось. А верить, что оно уже с концами потеряно, не хотелось тем более.       Ладонь легла на стену рядом с головой Ибрагима, когда Остап почти вплотную прижался к нему. Резко вдохнув запах упомянутого геля, он буркнул лишённым твёрдости голосом:       — Почему ты настолько уверен в своей правоте?       Микроклимат, создавшийся между ними, совсем уж неожиданно подействовал и на Ибрагима. Прежнее бешенство от возмутительного поведения Остапа истаяло, как табачный дымок, и он, поддавшись влиянию ситуации, дотронулся пальцами до чужой щеки.       — Потому что ты похож на меня. А себя я знаю слишком хорошо. Настолько, что некоторых подробностей хотел бы не знать вовсе.       — Мм… значит, я звучал не особо убедительно?       — Абсолютно.       Остап отчётливо понял, что ни разу в жизни так не нервничал. Но что больше всего удивляло — Бендер не оттолкнул его и даже не ударил, когда он быстро, по-юношески порывисто прижался своими губами к чужим. Они были сухими и не такими мягкими, как женские, но прикасаться к ним оказалось на удивление приятно. Остап впервые в жизни порадовался своему опыту на стезе поцелуев, когда его на грани грубости прижали за затылок крепче. Никто не хотел уступать друг другу даже сейчас.       Почувствовав лёгкую боль от хватки в волосах, Остап мстительно укусил Бендера за губу, тут же проведя по ней языком. И судорожный вздох Ибрагима, сразу последовавший за этим, вызвал в нём неудержимую волну довольства собой.       — А сейчас?       Так и не убрав руку с его головы, Бендер посмотрел на Остапа совершенно расфокусированно. Он сделал один глубокий вдох и с типичной вредностью среднего возраста буркнул:       — На троечку.       — Да ну? — Остапу невольно захотелось рассмеяться, но приступ смеха, который неминуемо испортил бы всю атмосферу, тут же был потушен.       И лишь опустившись на колени, Задунайский заметил, как потемнел взгляд Бендера, когда он властно скрутил в ладони его волосы. И от негромких слов прежняя ночная жара показалась ему чем-то абсолютно незначительным.       — Настырный мальчишка… Пожалуй, на этот раз я уступлю тебе… шестьдесят процентов.