Девчонка

      Ной вернулся глубокой ночью. Ящерицей он проскользнул в дом через окно на веранде, которое тетка по старой памяти подпирала гвоздиком. А, может, для него оставила? У Ноя не было желания думать. Он обессиленно упал на диван в гостиной и уснул, едва голова коснулась помятого покрывала.       Ною хотелось проспать целые сутки, однако очнулся он как только взошло солнце. Долго лежал, прижав подушку к урчащему животу, и слушал, как часы-ходики методично отбивают время. Лениво перевернувшись, он вытащил из-под бока завалявшийся пульт и прицелился лазером в зеркальную поверхность прихожей. Щелк — и телевизор за его спиной заработал. Старый трюк — Ной использовал его в детстве, чтобы тайком смотреть мультики по утрам.       Ступни цеплялись за чистое покрывало шелухой стертой кожи, укусы насекомых зудели до чесотки. Боль от ушибов, царапин, стала менее раздражающей, но он снова потревожил свое побитое тело обработкой порезов. Голова чесалась так, что хотелось содрать кожу.       Он больше не мог просто лежать и слушать повтор телевикторины — ему хотелось пить и нужно в туалет. С небольшим усилием, опираясь на локти, Ной сел. Мышцы спазматично сжались, и Ной мучительно сощурился, ожидая боль, волнообразно стекающую с перенапряженных икр: никогда не думал, что время на открытом воздухе может быть настолько изнурительным. К нескольким суткам без горячей еды и отдыха он точно не привык.       Пока Ной приходил в себя, ловя ртом воздух, комната посерела, и углы ее сделались отчетливее. Утро выдалось неприветливым. Ливень сменился моросящей хмарью. В сизых листьях овсяницы трещали кузнечики, тускло мерцали светлячки — оказывается, природа в пригороде не слишком перепачкана химией, а еще здесь достаточно темно, чтобы в траве маленькие живые огоньки.       Сердце застучало от мысли, что ему нужно — придется — увидеть Майло. После всего, что он знал, как ему разговаривать с братом? Навязчивый, хрупкий образ, что он увидел в больнице, словно неуспокоенная душа, будет преследовать Ноя.       …давясь дыханием, Ной заглянул в их с братом спальню. На подоконнике, съежившись в тугой глубок нервов, сидел Майло. Прижавшись плечом к стеклу, он неприязненно следил за рваным пакетом, который гнал по пустой проезжей части ветер. Майло проснулся уже хмурым и подавленным — Ной давно заметил, как портит настроение плохая погода.       Взгляд Ноя залип на нервном движении посиневших пальцев, скользящих по белой испарине на окне, на красных веках, на угловатых лодыжках. Навязчивый вопрос пристал, словно репей в волосах: скучал ли Майло без него? Он-то успел соскучится.       Поэтому Ной подошел и сел рядом. Тонкий пластик прогнулся под весом двоих. Майло рассеяно посмотрел мимо него, словно зацепившись за иллюзорную точку на занавеске. Ной скользнул по бедру, выше — ему стало жарко, и по щекам разлился обжигающий румянец. Он обхватил нежное, белое запястье, и Майло вдруг скорчился.       — Что ты делаешь? — сухо прошипел он. — Мне больно!       Голос у него был хриплый, будто Майло долго и безответно кричал.       Ной затаился, надеясь, что брат не захочет вырваться, однако Майло быстро отдернул руку.       Не проронив больше ни слова, Майло прошел мимо него и спустился на кухню.       Грохнула дверца холодильника — Ной уже знал, что там ничего нет. На верней полке в тарелке засохли мюсли с одиноким орешком. Из картонной коробки мерзко фыркало скисшее молоко. Контейнеры были завалены горой бледного, обезжиренного мяса. Тухлятиной не пахло, но бледно-серая кровь залила грустные овощи в отсеке для зелени — такие только выкидывать. Так всегда — откроешь холодильник, а там разделанная куриная туша. Ошпаренные лапки отдельно, яичники, напоминающие гроздь желтого винограда отдельно.       Спустившись, он увидел, как Майло, откинув голову и брезгливо зажимая нос, пытался сглотнуть обратно тошноту. Уже ничего, кроме как сблевать в унитаз желчью, ему не оставалось. Ной понимающе вздохнул.       Справившись с собой, Майло поморщился. Нашел маслины под тумбой, вскрыл ножом консервную банку и, забросил в рот пару штук, стал ковыряться в хрипящем приемнике. Шкалу заело на одной волне — где-то между FM и AM/СВ, — а Майло пытался переключить передачу зубочисткой.       Ной наблюдал, как брат жует маслины, и почему-то нервничал, кусая от волнения заусенцы. Майло не задал ни одного вопроса о том, где он пропадал, — и Ноя так и подмывало начать рассказывать самому. Он сел за стол, грустно подперев голову: Майло ведь даже не представляет, где он был и что там видел! Казалось, что утаить такую радость на лице — все равно что спрятать яблоко в кулаке, но брат упорно не обращал внимание на сияющие глаза.       — О… — коротко сказал Майло, когда провод в розетке коротнуло. Замочала морозилка, погасли часы. Завоняло паленым пластиком.       Электричество отключили — где-то тропическая буря повалила бетонные опоры ЛЭП.       Без телевизора делать было нечего, и они без всякого уговору отправились за город. Ту его часть, что стояла в пойме, затопила разлившаяся река. Вода шла быстро, тягучими потоками, таща огрызки пальмовых листьев, пластиковые стулья из чужих веранд и легкие, как бумага, корни водорослей. Ломались ветви болотного кипариса, дорожные знаки, вставая металлическим лесом. С пригорка братья видели целый квартал трейлеров, у которых вода уже билась в окна первых этажей.       Встревоженные люди надевали оранжевые жилеты. Клокотала пробка — двигатели машин работали вхолостую. Пассажиры носились с тюками и сумками, спасатели рыболовными сетями вылавливали обессиленных кошек. Над затопленными оврагами шумно кружились яркие синие сойки; по-птичьи ругаясь, они обессиленно падали на скользкие крыши, цепляясь лапками за оборванные провода.       «Хорошо, что не мы там», — подумал Ной.              Братья гуляли вдоль реки, где вода уже сошла, оставив на берегу влажные газеты и потрескавшуюся глину. Ной собирал в карман скользких перламутровых моллюсков, выброшенных на берег, и отполированные обломки кирпичей — ими хорошо рисовать на асфальте.       — Смотри! — он восторженно ткнул Майло в лицо яблочную улитку. Слизняк смешно шевелил рожками, щекотал пальцы, и Ной искреннее надеялся, что брату он понравится.       — Красиво, — безразлично кивнул Майло.       Совсем не так радостно, как Ною бы хотелось: вот если бы он брезгливо скривился —это был бы хоть какой-то отклик. Что-то с Майло не так, и Ною никак не удавалось найти выбивающуюся из образа деталь. Странное поведение? Майло напуган? Лицо у него серое и печальное, как всегда. Может, спросить прямо?       Под резиновыми сапогами чавкало, воздух пах сладковатой тиной и бензином.       Майло первый остановился, прищурившись куда-то вперед: на отмели лежала баржа.       Металлический корпус накренился на бок, проржавевший до багровых пятен. Старые мачты торчали, словно обломанные спички, а между ними болтались рваные канаты, глухо ударяясь разволокненными концами о накренившийся нос.       — Как в библии, помнишь? — прошептал Ной, задрав голову и приоткрыв рот. Ковчег завораживал его неприступной, грозной мощью.       — Нет.       Он ударил сапогом по листовому металлу: низкий гул отозвался внутри корабля. Значит, корпус не затоплен.       Они забрались по фальшборту и уселись на крышку грузового люка, по-турецки сложив ноги. Мертвые водоросли и ржавчина крошились под руками, словно сошедший загар.       Ной благодарно выгнулся навстречу стылому ветру, который задувал ему за шиворот, пробегая холодком по спине.       — Там Бог решил, что с людьми у него не удалось и… Разъебашил их дождем! — жестикулируя, стал зачем-то объяснять юноша. — А еще главного героя этого рассказа звали — Ной…       — Кажется, я понимаю, почему тебе эта история нравится, — усмехнулся Майло.       — Ной людей спас, но не всех. Только тех, кто хотел. Вот я думаю: там так много грешников было, что стоило ли вообще спасть такую маленькую горстку праведников? Может, стоило начать все заново?       — Все мы грешны, только в разной степени. Хорошим людям надо стараться сохранить свою душу в чистоте, а у кого-то вообще души нет… Так, ходят, притворяются людьми, а около сердца ничего нет.       Дождь хлестал по капитанской рубке, и стекал по желобкам. Но в ковчеге пол, усыпанный пляжным песком, был теплый. Ной закрыл глаза и представил, что за бортом плещется бескрайнее море; серые волны захлестывают берег и разбиваются о волнорезы; катятся вспученные валы, пенятся и рвутся в клочья, а над ними кружатся поседевшие от старости чайки, оглашая жалобным криком прибой.       — Ты не замечал сколько есть на свете похожих людей? — спросил Майло, задумчиво глядя вдаль.       Знакомая безмятежность в его лице пугающе сильно напоминала хладнокровие. Ной поежился. Ему вдруг подумалось, что глаза у Майло как зеркала: отражают те эмоции, что Ной хочет видеть. А настоящего Майло он не знает. И вот, брат вдруг впервые приоткрыл свою другую сторону — как когда показывал переписки на компьютере. Они же были личными, да?       — Ну да, одних близнецов сколько.       — Нет, нет. Я хотел сказать, сколько двойников среди нас? Иногда думаю об этом, и мне страшно. Они будто роли исполняют, как в театре. Один актер — несколько ролей. Под вот Подстрекатель, — Майло боязливо огляделся, будто за каждый кустом могло сидеть по несколько подстрекателей, — на тебя похож.       — Чем же? — у Ноя дрогнул голос.       Ему в какой-то степени стало приятно, но жутко неловко. И еще он совершенно не понимал, к чему ведет брат.       — Внешне, — уверено заключил Майло.       С чего Ной конкретно выпал вместе с осадками в земляную мульбу.       — Ты бредишь? — поинтересовался он, приложив ладонь ко лбу Майло. — Может к врачу?       — И ты туда же?! — огрызнулся Майло. Задохнувшись обидой, он сжал кулаки, и сверлил Ноя оскорбленным взглядом. — Даже не послушал, а уже обвиняешь?       — Да, нет, просто… Уж больно странно звучит. Сам подумай: это ведь объективно не так. У меня одна пара глаз, у меня рот… как рот. Обычный, человеческий. И я не похож на узника Освенцима.       — Да не об этом я! — он зло перебил его, взмахнув рукой. — Смотри, он с каждым годом менялся, будто лепил себя. Сначала волосы — у него их вообще не было. Ты не помнишь, маленький был, но я-то видел, что они откуда-то появляются. Думаю он твои выпавшие собирал с расчески и на себя лепил, — выплюнул с отвращением.       — Майло, ты…       — Погоди, еще скажу, — оборвал нарочито холодно. — На рожу его смотри. Не на саму — на форму больше. Круглое раньше у него было лицо, я помню. А теперь и скулы себе вылепил, и нос один в один. Если б не уродство, то точно как ты выглядел бы, только старше… Или ты с годами на него становишься похож, особенно когда людей дуришь.       Глаза брата горели пронзительным волнением, будто он искренне желал, чтобы Ной разделил его гнев и горячее возмущение.       — Я это потому сделал, что ты попросил! — обиженно воскликнул Ной.       — А до этого? — строго спросил Майло.       — Знаешь что? — возмутился юноша. — Ты бы за собой лучше следил. Сам херню всякую в интернете пишешь, а мне нотации читаешь.       Они посидели молча, и Ною сделалось стыдно за свои слова.       — Прости — сказал он, протягивая мизинчик — мир?       Майло глубоко вздохнул       — Мир.       Воздух, соленый и влажный, оседал на языке горечью. Из соцветий рогоза вдруг стрелой рванула белокрылая стрекоза и с мягким шелестом растворилась в выпуклых облаках.       — И все Подстрекатель странно как-то появился, да? — с надеждой спросил Майло.       — Ну… да, внезапно, — неохотно признал Ной. Опустил голову, и челка спала на лоб.       — Почему мы были тогда в лесу?       — Так не совсем же в лесу? — искренне поразился Ной. — Там должен был расти лес, но лес вырубили и вырыли бункер. Так что это не совсем лес!       — Это тот, что мы недавно… Посещали? — он недоверчиво наклонил голову.       — Да, убежище. Ничего, я тоже плоховато помню. Там было очень темно, мне никогда и до, и после этого не было так страшно…       — А Привычка? — нетерпеливо перебил Майло.       — Он пришел гораздо позже. Я тогда учился в классе четвертом, и уже точно его запомнил.       — Как странно…       — А что ты помнишь?       — Да не важно это.       Майло задумчиво обхватил голову руками, и в груди у него свернулась змеей сосущая пустота. Опущенные уголки глаз тронуло смятение, и Ной увидел, какие у Майло красивые глаза: зеленовато-оливновыми, словно затянутый ряской пруд. Бездонные: не потому что пустые, а потому что слишком тяжелые, внимательные, вдумчивые. Ной и раньше их видел, но не обращал как-то внимания.       Он обхватил запястье Майло, покрытое цыпками. Помешкав, потянул вниз, пока пальца не коснулись бедра. Самыми кончиками. Майло жест был совершенно непонятен, и на его лбу проступила тонкая морщина.       — К черту, — выдохнул юноша в пустоту и прижал его ладонь к штанам, нагретым их общим теплом.       На ковчеге, по праву принадлежавшему ему одному, Ной чувствовал себя настолько привольно, что без стыда мог думать и тут же исполнять любой бред. Никто не узнает, а если что-то пойдет не так, Ной прыгнет и разобьется об острые камни.       — Что…       Майло засопел так, будто ему было тяжело нести прикосновение, и только по дружбе он уступил Ною и позволил отогреть заледеневшую ладонь. Какой Майло гордый и упрямый — с характером.       — Иногда люди такое творят, — проницательно заметил Майло. — Только волю им дай…       — Точно, — пробормотал юноша, удивляясь поразительно вовремя произнесенным словам.       Ной сам понемногу отогревался, и от родных прикосновений в душе будто таяла глыба льда, сковавшая сердце. Ему невозможно захотелось расцеловать брата в щеки, и он потянулся, нежно касаясь длиной шеи пальцами. Майло смотрел на него ласково, как ангел — Ной не был его достоин, правда. Волосы брата стекали по сутулой спине, вокруг головы ложась призрачным заревом. Залюбовавшись, Ной запоздало увидел легкий перекос, которого никогда не замечал: плечи чересчур низкие, а шея тонкая и длинная, что совершенно не портило Майло.       — Я вот понял, что тебе женское очень идет, — вдохновенно обронил Ной.       Майло сразу напрягся. С болезненной медлительностью до него доходил смысл сказанного, и он ему совсем не нравился.       — Кто сказал? — прохрипел. Горло пересохло от волнения, будто он уже знал наперед.       — Сказали, что тебя это успокаивает.       Взгляд юноши застыл в пустоте, проходя как бы сквозь брата. У Майло перехватило дыхание. Он вскочил, ожесточенно хватая Ноя за грудки. Подмял под себя и зло закричал:       — С кем ты блять разговаривал?! — в сузившихся зрачках полыхнула искра.       Ной покачал головой. Доверительно раскинул руки ладонями вверх и отклонился назад. Лицом — к размазанному пепельно-слоистому небу. Уголки рта дернулись в глупой, кривой улыбке.       — Да не важно это.       У Майло разум обратился колючкой. Больно нырять в эти мысли — словно в терновый куст. Не хочет, не пускает. Ной не с того начал.       — Ты мог бы…       Слова должны были иметь силы, но не получалось. Смысл ускользал — Майло его всячески отрицал и противился. Взбрыкивал чужую волю, как строптивая лошадь. Мягче надо — так брату больше нравилось. От ласки и дикая кошка млеет.       Ной сочувственно накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. Как его восхищало видеть Майло таким живым! Злость стерла пастельные тона, раскрасив щеки рубиновой гуашью. Майло смотрел из-под насупившихся бровей, так пристально, будто ожидал удара и готовился напасть первым.       — …надеть что-то тебе идущее?       Майло захлебнулся пылким возмущением.       — Лучше покажи, что хочешь, — он тряхнул Ноя, и ткань футболки жалобно затрещала. — Ты же умеешь, да? — воскликнул гневно.       — Обещай не обидеться.       Секунд десять Майло гвоздил его ненавидящим взглядом. Узкая, мягкая ладонь человека, который в жизни, ни дня не работал, сжалась вокруг горла Ноя с истеричной силой, указательный палец надавил на кадык. От недостатка кислорода перед глазами зарябило блаженство. Если б только брат сильнее сжал… Но Майло — не убийца. Он скорее погибнет, чем свернет голову кролику и наестся. По крайней мере Ной не находил в его сознании ни искры уверенности, ни врожденной жестокости, чтобы действительно придушить. Нереализованный садизм он направлял на себя, компенсируя беспомощность.       — Обещаю, — процедил Майло сквозь сомкнутые зубы. — Ты же брат мой, как я могу? Любого тебя приму и выслушаю.              — Только отпусти меня, пожалуйста.       Помедлив, брат ослабил некрепкую хватку. Они остались лицом к лицу, и горячее сбитое дыхание опаляло их. Оба смотрели, как заговорщики, а на деле — запутавшиеся мальчишки.              — Ну? — у Майло на шее задрожала жилка.       Ной несмело запустил пальцы в длинные волосы, потянулся на носочках и припал к желанным губам. От неожиданности они до боли в деснах стукнулись зубами.       Лицо брата, надтреснутое грустью, застыло в удивлении. На поцелуй он никак не отвечал, но и не отталкивал, а когда пришел в себя зарядил Ною по подбородку. Оказалось, что в тщедушных кулаках больно бьют острые костяшки.       — А-а-а, — язвительно протянул Майло, отплевываясь. — Я понял, чего ты такой странный был. Ты трахнуть меня хотел!       — Не…       — А мне казалось, что я придумываю. Что у тебя возраст такой — и потому стояк поутру. И им ты жмешься ко мне случайно, а оно вон как.        — Не совсем, — замешкался Ной.       Однако выводы Майло уже сделал, и потому насмешливо оскалился:       — Ни слова больше.       Такой настоящий, живой — наконец он говорил то, что думал! Сердце бешено колотилось, отзываясь громом в затылке. Ною удалось растормошить неживую природу Майло, снять тупую безвольность с глаз. Благородная ярость к лицу Майло.       И пусть побитая скула горела, наливаясь синяком, Ной смело и звонко захохотал, оседая на палубу: какое счастье!       Они выглядели ужасно нелепо: обмазанные речной глиной, сочной травой и ржавчиной, промокшие до трусов; кудри Ноя по-прежнему держали форму — спасала природная густота, — тогда как волосы Майло дождь прилизал шершавым языком.       Неприязненно кривясь, брат смотрел на него сверху вниз, и пылал бессильным бешенством.       — Ты меня хочешь?! — с вызовом воскликнул он. — Хочешь?!       Поскользнувшись на настиле, Майло рухнул на колени. Схватил Ноя за руки и, увлекая в поцелуй, повалил на спину. Ной присудил язык в предвкушении, улыбаясь своим мыслям. И немножечко Майло.       Они неумело обжимались, захлебывались слюнявыми вздохами друг друга; между шипением и хрипами проскальзывал отборный мат. Майло тянулся к нему без прежней мягкости, ожесточено кусал от страха, словно побитый зверь. Оттягивал зубами нижнюю губу Ноя, до онемения сжимал — и вдруг прокусил. Пронзительно, резко. Раскрепощенный до эйфории Ной забыл как дышать…       Майло сел на корточки, вытирая с подбородка окровавленную слюну. Его челюсть мелко тряслась, рот кривился. Ноя будто током прошибло: брат сдерживался, чтобы не расплакаться перед ним.       А Ной всегда особенно терялся, когда взрослые плакали — это выбивало его из колеи, оставляло в ступоре и смятении.       — Ну чего? — неуверенно пробормотал он, опираясь на локоть. — Ты мне губу прокусил, а не наоборот. Это я плакать должен.       — Иди нахер, — прошипел Майло и ушел, громко топая.       Шмыгнув носом, Ной вытер кровь с обласканных губ.       Кажется, туман сгущался…