До дна

Ласкает ветер нежную листву Окутав тишиною этот мир Стучится ночь, её я приглашу На мой тоскливый, одинокий пир

      На уличном морозе легче не становится. Из-за студёного воздуха щиплет в носу, а лицо немеет. Взгляд мылится, а веки под тяжестью зимней свинцовой ночи норовят вот-вот опуститься и прирасти к холодной промёрзшей земле. Ему бы порадоваться, что от литра сегодняшней сивухи он, как минимум, не ослеп, а как максимум, жив остался, но вместо улыбки оскал вырисовывается. Голова раскалывается, плавится под хлопьями падающего снега. В глазах двоится и ноги сами его несут к загаженному, но родному подъезду с уродливой дверью и выжженными кнопками домофона. Раз может двигаться на автопилоте, пусть и шатаясь, значит мозги пропил не окончательно. Хруст снега под массивными ботинками и звук собственного дыхания откликаются эхом в черепной коробке, рикошетят, не раздражающим, но фоновым шумом. Стекло бутылки неприятно жжёт ладонь и идея пойти за догонкой уже не кажется такой удачной. Она сталкивается с действительностью, в которой на улице ему до невозможности становится дурно. Но он-то уже пошёл. И возвращается с пузырём уже не палёной водки в руке.       Кащею хочется забыться скорее. Утопить себя на дне граненого стакана, чтоб никогда дневного света не видеть. Жить в тягость.       Перед подъездом фонарь горит, окольцовывает пространство тёплым мерзким светом, чётко проводя грань между порогом дома и сумраком двора. Кащей под свет не заходит, то ли из-за мигрени, то ли из-за того, что ему всегда и во всех смыслах в тени лучше было. Не знает, что сложнее: сделать шаг или хотя бы день провести тверёзым. Так, чтоб без спирта и ширева. Так, чтоб просыпаться по утрам в радость было.       Он медлит, шарит окоченевшей рукой в кармане плаща, слышит металлический звон ключей, но не может их выловить. Неужели и вправду превращается в Бессмертного из сказок? Кажется, вынь он руку из тёплого кармана, та покажется костлявой и без кожи. А он и есть живой мертвец.       Ругается заплетающимся языком из-за собственной неловкости и из-за всей его жизни, так похожей на проклятье.       Лёгкий толчок в спину ощущается гораздо сильнее, неприятнее, чем он есть на самом деле. Онемевшие ноги путаются, но сохраняют равновесие. А вот руки совсем не слушают своего хозяина. Звон стекла что-то взрывает в груди. И прежде чем обернуться мужчина смотрит как прозрачный этил растекается по асфальту, ручейками стремится к границе света и тьмы, и всё-таки выползая в жёлтый фонарный круг, бликует и смеётся над Кащеем. Мол, ну и криворукий же.       Кулаки вдруг начинают чесаться. Его мутно-карие глаза зло сверкают во мраке, и она бы непременно испугалась, если бы только заметила этот взгляд. Но небольшая женская фигура быстро проносится мимо. Бежит не от Кащея, но от холода и черни двора.       — Извините, не заметила вас в темноте, — кидает красивым голосом вдогонку, слегка поворачивая голову, лишь на мгновение ловит его осовелый взгляд.       У Кащея на секунду замирает всё внутри и вспыхнувший огонь в груди тут же гаснет, но не от промозглого ветра. С девкой то за проёбанную чекушку драться он не будет. Хоть и может.       Кащей на ногах еле стоит, догонка явно лишней была бы. Считай судьба, не иначе.       Только и замечает как колечки тёмных волос и рукав коричневого пальто скрываются в соседнем подъезде. А в памяти мутным видением застревает каштан волос с россыпью прилипших снежинок под светом фонаря. А вместо былой пустоты в голове кружится Её негромкий голос. Будто сиреной зовёт за собой, да так, что хочется броситься вслед, увидеть, что впереди мель, но всё равно пойти на самое дно. В Кащее хмель говорит и нужда женского внимания. Но подошва ботинок приросла к обледенелому асфальту, не давая пару последних шагов ступить в сторону повидавшей жизнь подъездной двери. И когда он в свою душную квартиру поднимется, его в тепле ещё больше развезёт. Забудет он и про чужой красивый голос и про водку разбитую. В пьяном угаре не вспомнит, что из дома на улицу выходил, кости морозил.       Но сейчас, стоя посреди снежной пустыни под чёрным ненавистным небом, он смотрит себе под ноги и лишь стеклянные осколки, бывшие когда-то бутылкой, на асфальте переливаются бликами, режут глаза, предательски издеваются над ним, не давая забыть произошедшего.