Ты уйдешь, но приходит злая ночь

                  Хаск был серьезным, грозным мужиком почти два метра роста, непонятно как умещающимся в своей излюбленной волге, усталым и пережившим многое дерьмо в своей жизни. В попытках сбежать от своего прошлого он устроился барменом в «Счастливом» баре на Тверской, что, на самом деле, было изначально проигрышно-ублюдской идеей, но деваться уже было некуда, и Хаск варился там как в собственной адской котельне, окруженный выпивкой и, чаще всего, сомнительными личностями в качестве посетителей.       То, чего явно не делают мужики в свои сорок лет, это не включают Детский остров на магнитоле по дороге на работу, потому Хаск, перепутавший радиостанции, чертыхается, отрывая одну руку от руля, чтобы дощелкать хотя бы на гребаное Ностальжи-Москва и погрузиться в очередные европейские песенки, заглушающие его громкие мысли, бьющиеся набатом по его черепной коробке после утреннего похмелья.       «Но погодя немного, она увидела, что весь пол был залит запекшейся кровью, и в этой крови отражались тела нескольких мертвых женщин, привязанных вдоль стен; то были прежние жены Синей Бороды, которых он зарезал одну за другой…»       Мягкий голос заставил Хаска вырваться из своих мыслей, с отвращением уставившись на магнитолу так, будто именно она была перепачкана кровавыми пятнами. Когда-то да была.       — Что это за хрень, блять, — бормочет Хаск.       Это серьезно читают детям? Про чертовы трупы?       Хаск, вопреки здравому смыслу, не переключал, вслушиваясь в звонкий, казалось, слишком довольный и невинный голос по ту сторону, смешанный с едва уловимыми радио-помехами. Напряженная музыка на фоне нарастала, пока рассказчик ласково продолжал свое чтение.       «Она заметила, что ключ от каморки запачкался в крови; вытерла его раз, другой, третий, но кровь не сходила. Как она его ни мыла, как ни терла, даже песком и толченым кирпичом — пятно крови все оставалось!»       Хаск фыркает от чужого скрытого восторга, что вряд ли мог заметить ребенок, если дети и правда слушали эту хрень, однако вполне различал взрослый. Рассказчик по голосу казался молодым, хотя сколько старых извращенцев сидело там за микрофонами, — Хаск не имел и не хотел иметь ни малейшего понятия. Было любопытно, через сколько времени народ заметит чрезмерное воодушевление со стороны диктора, или не заметит вовсе? Сейчас было такое время, что всем было все равно.       И это, прекрасно, блять, понимаемо, поэтому усмехнувшись, Хаск все-таки переключает на другую радиостанцию, и ухмылка тут же превращается в кислую мину.       «Russian, russian, russian girls, my baby! Give me, give me only love-e!» — певуче тянет женский голос с плохо скрываемым русским акцентом.       Дерьмо.

***

       Хаск ворочался на неподходяще маленькой постели для него, сквозь зубы ругаясь матом и разминая затекшую руку, которую он отлежал под своей головой. Причиной его пробуждения был не только гудящий мочевой пузырь в нескромном желании отлить, но и очередной кошмар, не дающий ему покоя даже во сне.        Ошибка молодости. Охота на легкий заработок, неправильная компания, пьющий отец и отсутствие смысла быть правильным человеком — это было лишь ряд глупых и сопливых причин, из-за которых он вступил в тот ужас, что происходил с ним на протяжении двадцати лет. В свои девятнадцать он был слишком проблемным утырком с высоким самомнением, которому, как оказалось, было только в радость оступиться, стоило лишь Сатаней Жопе поманить пальцем и указать на жертву, от которой нужно было избавиться, или на очередного богатого буржуя, которого стоило крышевать.       Сначала он думал, что у него появилась семья: такие же, как и он, падкие на речи молокососы, только недавно осознавшие, на что именно подписались. Были и постарше, злые, словно уродливые голодные волки, не видевшие жратвы неделями, с радостью готовые показать новичкам все прелести удушающего запаха падали и гнили. В конце концов, фактически, Хаск сам стал таким в итоге.       До определенного времени. У Люцифера — тупое раздражающее прозвище, четко характеризующее их банду со всей этой библейской хероборой, как гребаный адский котел — была дочка. Чарли, так она привыкла себя называть, наслушанная историй отца про Запад. Слишком наивный и светлый ребенок для этого места, оказавшийся не в то время и не в том месте: угораздило её залезть в наркокартель чужой группировки, замаскированный под ебучий кинотеатр.       Что хуже — угораздило Хаска быть тем, кто вырвал её из лап отбросов и доставил Чарли обратно под родительское крыло своего босса, тем самым, фактически, развязав войну между ними и Ореховской, которая планировала отрубить хороший кусок территории и бабла за чужую детскую жизнь. Ублюдки.       После того, как Сильвестра — главаря Ореховской — подорвали в собственной машине одни из подчиненных Люцифера, Хаск обнаружил, что слишком стар для подобного и «лихие девяностые» лопнули, как большой шар, полный крови и грязи, прямо ему в усталую рожу; и в тот момент, когда Хаск напомнил, кто спас Чарли от смерти и кто был преданным два десятка лет, оказалось, что Люцифер иногда мог быть благодарным и уступчивым.       Пенсия — это всё, о чем мечтал Хаск после множества кровавых боев и резни, от воспоминаний которых до сих пор седели волосы, однако Любомир — по-уродливому иронично — на то и был Сатаньей Жопой, любящей мучительные смерти, драки и подвохи. Стоило Хаску почувствовать крупицы надежды, зарождающиеся в его изломленной груди и прийти на свою первую в жизни нормальную спокойную работу, как с порога его приветствовала жизнерадостная Чарли, активно пожимая ему руку и треща о том, как она рада видеть его работником в её баре. Он помнил, как смотря на чужую улыбку, его сжимало разочарование, словно тяжелой подошвой раздавливая ту самую надежду, умирающую в зародыше. Почему он думал, что Люцифер оставит его в покое? На тот момент он был таким наивным, что сейчас Хаск, на единственного, на кого он злился в этой ситуации, это на себя. Он был виноват во всём, что происходило в его жизни. Всегда он.       Поэтому так и не сомкнув глаз, он потирает переносицу. Внезапно тишина комнаты стала невыносимой и тревожной, и он ненавидел тот факт, что она порождала то, что он хотел, чтобы было мертво, поэтому нащупав радиоприемник рукой, он экспериментально нажимает на пару кнопок, пока не слышит звуки первой пойманной станции.       «Здравствуйте, мои юные слушатели! С вами Алексей Вещанский, и ваша любимая передача Снип-Снап-Снурре! Сегодня прямо по Московскому времени наступило ровно десять ночи, и что же это значит? Время удивительного волшебства сказок, от которых захватывает дух и стынет в жилах кровь… »       Что?       Хаск резко отрывает голову от подушки, с немым вопросом в хмурых бровях вглядываясь в тот участок комода, где должно было стоять радио. В ответ всё тот же самый энергичный и заливистый мужской голос продолжает:       «По опросу, который мы провели, стало ясно, маленькие слушатели, что из всех сказок на ночь, именно сказки небезызвестных братьев Гримм находят отклик в ваших сердцах! Возможно, для кого-то двое немецких литературных денди всё еще остаются новинкой, но поверьте, это стоит того!»       Хаск шумно вздохнул, падая обратно на кровать, опуская затылок на ладонь и мрачно разглядывая потолок с постепенно нарастающим чувством безысходности. Он был уверен, что сказки братьев Гримм — это не то, от чего дети приходили в восторг и засыпали сладким умиротворенным сном, однако очевидно, этот мужчина был слишком увлечен тем, что показал опрос, который был настолько откровенной ложью, что только детей ею и можно было кормить.       Это ужасало, и Хаск испытывал почти искренне отвращение к тому, кто беспечно болтал по ту сторону радиоприемника, словно ведя свой собственный диалог с кем-то, но точно не ребенком.       Проблема была в том, что почти. Ведь с каждым разом, когда плавный тон голоса превращался в бархатный тенор, Хаск не мог не признать, что тот по-настоящему убаюкивал. Так что мужчина, как самый отчаянный бывший участник мафии, пытался хоть на минуту позволить себе насладиться тем, что избавляло его от самоуничижения.       Лишь пару секунд. Чужая речь обволакивала, словно каштановый мёд, который его мать любила давать ему в детстве вместе с нагретым горячим молоком. Что-то теплое, что-то защитное, заставляющее тело постепенно расслаблятся, и черт возьми, никто об этом не узнает — ещё несколько минут, чтобы остаться в этом мгновение чуть-чуть дольше. Еще немного.       «Сели Гензель и Гретель у костра, и когда наступил полдень, каждый из них съел по кусочку хлеба. Они все время слышали стук топора и думали, что их отец где-то поблизости. Но то был совсем не стук топора, а чурбана, который привязал дровосек к сухому дереву, и он, раскачиваясь под ветром, стучал о ствол…»       Хаск с полузакрытыми глазами нашел в себе силы фыркнуть. Это напомнило ему о том, как собственный отец пытался избавиться от него, когда стало понятно, что в нем больше не оставалось никакого желания кормить один лишний рот и стараться ради этого. Кажется, ему было тогда десять, и если бы не мать, не давшая мужчине вышвырнуть Хаска на улицу, возможно, его отец бы не начал пить. Возможно, им бы правда было лучше без него. Даже этому ублюдку, который назывался его родителем.       Тогда в свои двадцать он тайно хранил потрепанную книжку с Белоснежкой, мрачную и жестокую, находящую, как говорил радиоведущий, отклик в его сердце там, где был спрятан тот самый ребенок, мечтающий о добре.       Хаск скалится, не поднимая век, и переворачивается набок, прямо к приемнику на комоде, интуитивно, не осознавая этого, стараясь быть ближе к чужому стрекотанию.       Добро — говно.       С этими мыслями всё его накопленное напряжение пропадает, и отголоски радиоведущего, как всегда возбужденного и радостного, когда пришло время пряничного домика и старушки, желающей съесть Гензеля и Гретель, ласкают его уши, пока Хаск полностью не засыпает, погружаясь в глубокий, впервые за столько лет, сон без сновидений.

***

      Если кто-то спросит, в какой жизненный отрезок времени Хаск стал постоянно включать Детский остров по утрам, когда ездил на работу и по ночам, когда боролся с кошмарами, то он лишь промолчит, потому что разговоры с самим собой — это признаки сумасшествия. Он так, по-крайней мере, читал где-то, хотя звучало до сих пор не очень убедительно. Но Хаск бы не удивился, если бы оказалось, что тот самый психически странный радиоведущий просто вел односторонний разговор с самим собой, параллельно решая записывать свою болтовню в эфире, приятно удивленный тому, что это имело название «полноценная работа».       И не то чтобы Хаск думал о другом мужчине настолько часто.

***

      Он искренне не понимал обязательства работать по утрам в будни — «Счастливый», несмотря на то, что Чарли пыталась всеми способами бороться с людьми, приходящими в него только лишь ночью, и только лишь выпить и посмотреть на полуобнаженных женщин-официанток, через сокращение поставки выпивки и бесед с сотрудниками, акциями и дневными представлениями, бар запомнился постояльцам как алкогольная дыра куража и вечеринок, каким его, собственно, и выкупал сам Люцифер когда-то, теперь отдавая боразды правления своей дочери, видимо, лишь для того, чтобы та смогла наиграться вдоволь.       Именно Хаск, словно крестный отец нежеланному ребенку, объяснял девушке, насколько сильно её идея была собачьей чушью, из-за которой заведение не продержалось бы и недели. Убрать алкоголь из бара — это всё равно что отнять еду у голодного человека. В «Счастливый» приходили лишь с двумя целями: напиться и забыться, ведь у клиентов никогда не было пунктика по отмаливанию своих грехов и вознесения в рай, в который никто не верил.       И хоть Чарли противил этот факт, она, на удивление, послушала его так, будто Хаск правда имел какой-то авторитет в её глазах. Возможно, это было из-за его старенькой, но прекрасной белой волги. Да, скорее всего из-за этого.       — Доброе утро! — Хаск, погруженный глубоко в себя, вздрагивает от чужих слов, с каменным лицом поднимая взгляд на клиента, что уже сидел за стойкой, нетерпеливо постукивая по дереву тощими костлявыми пальцами, облаченными в коричневые перчатки.       Первое, что он понимает, так это то, что перед ним сидел тот самый человек, который с удовольствием отдал бы свое предпочтение Кощею, чахнувшему над златом или Бабе Яге, обедающей детьми, нежели доброму Деду Морозу или трем богатырям. Это настолько выбивает Хаска из себя своей внезапностью, что всё, что он делает, это прожигает в визави напротив дыру, скрещивая руки и выглядя самым недоброжелательным по отношению к практически единственному клиенту образом.       Глубокие темно-коричневые глаза смотрели на него из-под округлых очков с искрящимся нескрываемым весельем, а сам их хозяин улыбался тонкой линией губ, подпирая свободным кулаком щеку. Было ощущение чего-то неестественного и отталкивающего в чужой улыбке, но Хаск, славясь человеком, не цепляющимся за что-то дольше нескольких секунд, полностью отпускает это.       — Уже день, — автоматически поправляет он, хмыкая.       Мужчина в ответ сощуривает глаза, не переставая улыбаться. Его накрахмаленную белую рубашку украшал уродливый большой галстук красного извилистого узора, а из-под пиджака выглядывали наручные часы, сомкнутые на непривычно худом запастье, и Хаск бы узнал их из тысячи, ведь у него самого такие были — медные, с крупными буквами бренда «Montana» и гравировкой орла на задней стороне. О, он помнил моду на них у молодежи в восьмидесятые, и какими дорогими они были в начале, со всеми этими электронными подсветками и музыкой, которой так обожали хвастаться. У каждого в группировке имелись эти часы, даже несмотря на то, что могли ломаться на следующий же день, в некоторых случаях — быть целыми даже спустя десятилетия, но такое было редкостью, особенно в их коллективах. Зато песни можно было слушать. Ага, блять, часы же для этого и нужны.       У радиоведущего перед ним котлы были серебряные и ухоженные, будто бы только что выскочили из штамповки прямо на чужую руку. Только, казалось, были не затянуты до конца.       — Виски, cher monsieur, — привлекая к себе внимание, будто бы точно зная, что его изучают, сказал мужчина с четким франзуским акцентом и грассировкой, пока улыбка на усмехнувшемся рту плавно превращалась в самодовольную.       Хаск даже не удивляется — этот чудак такой же, каким он его и представлял: напыщенный и педиковатый.       — Не рано ли? — колко приподнимая бровь, безэмоционально интересуется он, автоматически отворачиваясь и беря виски и стакан, стоящий рядом с остальными, грубыми движениями плеская в него янтарную жидкость.       Периферийным зрением Хаск замечает, что мужчина наклоняет голову в бок, словно услышав что-то интересное и необычное в этой фразе. Как будто приятно удивленный, с более мягкой улыбкой.       — Вам ли не знать, что хорошая выпивка не регулируется временными нормами, Михаил.       Хаск замирает с бутылкой импортного виски в руках.       — Какого хрена ты…       — Ох, это вы! — чуть ли не крича, восторженно здоровается Чарли с радиоведущим, в этот момент входя в бар через черную запасную дверь, — Я так давно не видела вас!       На ней были варенные джинсы клеш и малиновый пиджак, схожий с тем, что носил её отец, а в руках всё это время была коробка, которую она быстро забросила в кладовую, чтобы подскочить к барной стойке и присоединиться третьей.       В одно мгновение Хаск наблюдает, как девушка вскидывает свою миниатюрную бледную кисть в явном желании коснуться чужого плеча, и как параллельно этому мужчина отдергивается, обращая на неё всё свое внимание опасно сверкнувшими из-под очков глазами.       Чужая улыбка сразу же становится маниакальной.       Чарли широко распахивает веки и делает шаг назад, неловко касаясь ладонью локтя другой руки, тушуясь.       — Простите, Аластор, я забыла, что вы не любите этого, — сказала она максимально вежливо и расскаянно. Напугано.       Аластор. Этого просто не могло быть.       Хаск, пытаясь скрыть свой ступор от чужого имени, противоречиво моментально устремляет свой взгляд на мужчину, сидящего на стуле. Тот, в свою очередь, определённо ожидая этого, также скосился взором на Хаска, широко и хищно скалясь.       Возникшее вязкое и плотное напряжение в повисшей атмосфере можно было трогать руками, надеясь, что оно не затянет по самое горло, удушая.       Аластор — это человек, по многочисленным сплетням, возникший ни свет ни заря однажды в конце восьмидесятых, любящий развязывать междуусобные войны в бандах, сея раздор и кровопролитие, распуская слухи и предлагая такие условия, из-за которых люди умирали, ставя на кон всю свою жизнь.       Эгоцентричный, опасный и жуткий монстр в облике человека, о личности которого никто не знал больше, чем его прозвища, гуляющего по всем московским мафиям и дальше, буквально становясь страшилкой для каждого бандита.       Хаск знал, что именно он подорвал главаря Ореховской, и как бы смешно это не звучало, многие считали, что Люциферу удалось приручить Аластора и посадить на цепь, заставив подчиняться его лидерским интересам.       Это было мнение большинства, но что являлось правдой на самом деле?       — О, наконец я увидел шок на вашем вечно хмуром лице, дружище! — Аластор забывает о до сих пор мнущейся рядом Чарли, вновь поворачиваясь к Хаску и показательно снимая перчатку, (никто из них не акцентировал внимание на смуглой коже, ярко покрытой белыми шрамами разных форм и размеров, без единого чистого участка, кроме Чарли, опустившей лицо в пол) делает глоток виски, безотрывно смотря на мужчину за стойкой, пока стакан не был полностью осушен и отставлен им с громким характерным стуком стекла по дереву…       …чтобы потом облизнувшись, провести языком по рту, слизывая капли алкоголя с покрасневших губ и обнажая клыкастые зубы.       Хаск мог лишь смотреть, чувствуя, как все его естество замирает в отвращении и содрогается, пока он продолжал пялиться, пялиться, пялиться, будто олень, увидивший фары в темноте; будто человек, которому позволено было только наблюдать, чтобы уйти отсюда живым.       Хаск отмирает, чертыхаясь себе под нос и сжимая челюсти, принимается протирать стойку тряпкой, и Аластор учтиво приподнимает свой стакан с откинутой перчаткой, что злит мужчину ещё сильнее, вынуждая куда яростнее полировать лакированную древесину хаотичными кругами.       — Поздравляю, сказочный ублюдок, потом расскажешь об этом детям на своей передаче.       Он слышит внезапный громкий и искренний смех, чтобы краснея и злясь, исподлобья глянуть на то, как радиоведущий вытирает невидимые слезы из уголков своих глаз. Он меняет ногу, переставляя её на другое колено и хлопая себя ладонью по бедрам в коричневых штанах прямой кройки, словно поймав самый хороший анекдот в мире.       — Что-то я не припомню, mon cher, чтобы именно у вас они были, — с опущенными ресницами и застывшей ухмылкой, невзначай замечает он. — Но в любом случае, я очень заинтригован в вашем знании о моём маленьком хобби!       Пойманный, Хаск хотел огрызнуться, но его в который раз перебивают. Звон мелодии сотового раздается из чужого портфеля, и, извиняясь, Аластор достает его, недовольно-опасно поднимая трубку.       Телефон — это роскошь, которой баловались только богачи. Хаск готов был закатить глаза, вполуха слушая чужой голос, болтающий о чем-то с абонентом по ту сторону массивной черной трубки. Это напомнило ему о всех моментах, когда Хаск включал радио и погружался в очередные безумные сказки, рассказанные никем иным, как человеком, который убивал чужими руками десятки людей.       Как, блять, только времени хватало.       — Прошу меня простить, но нам придется расстаться, — Хаск одаривает его скептичным и уставшим взглядом, пока сам мужчина поднимается, элегантно и как ни в чем не бывало натягивая на свою руку перчатку. — Однако как только я освобожусь, то с удовольствием послушаю, какая из всех сказок вам понравилась больше всего.       В Хаска стреляют многообещающим взглядом и очередной улыбкой, хитрой и заискивающей — мужчины так не делают, блять, какого черта — чтобы потом гордо удалиться, напевая себе под нос.       — И да, скажите своему лидеру и отцу, что я передаю ему привет, как старому другу, — зловеще-убийственно, не оборачиваясь, в последний раз бросает радиоведущий оставшимся двоим, прежде чем не открыть дверь, расстворяясь в улице.       Хаск практически рычит, неожиданно склабясь.       — Педик, — констатирует он довольно.       Чарли взвизгивает, заливаясь краской.