Malédiction

И неважно, сколько вокруг тебя будет союзников. Когда ты умираешь, ты всегда одинок.

Лето две тысячи седьмого выдалось по истине тяжелым. Душным, жарким, с раскалённым воздухом и непрекращающимся даже ночью стрекотанием цикад. Лёгкие обжигало при каждом вздохе, мысли закипали быстрее, чем вода в чайнике, а от постоянного жара казалось, что кровь под кожей бурлит. Листва на деревьях заживо гнила, а на асфальте можно было запросто пожарить яичницу. Власти делали всё возможное, чтобы облегчить существование граждан в этот аномально жаркий июнь, просили лишний раз не выходить на улицу в полдень и стараться держаться тени. Прежде всегда оживлённые улицы опустели. — Ну и погодка, — жаловался беловолосый юноша, закатывая рукава рубашки, — чувствую себя клёцкой в супе. — Не драматизируй, нам ещё проклятье изгонять, — ответил второй, протягивая ему банку газировки, — вот, возьми. — Холодненькая, — нараспев удовлетворённо пропел блондин, принимая из чужих рук небольшую банку с выступившим на стенках конденсатом и тут же прикладывая к горячему лбу. — Божественно. Они сидели в тени крыши на старой лавочке возле одинокого магазина. Изнутри доносился звук радио и гул вентилятора, это был единственный работающий магазин на всю округу, остальные временно закрылись из-за жары. Парни молчали, на слова сил не хватало. Когда основной жар с лица был снят, тишину между ними нарушил звук открывающейся крышки, шипение пузырьков и шумный глоток живительное влаги. Стоило прохладной жидкости попасть в организм, как беловолосый тут же оживился, поднимаясь на ноги. — Пойдём, Сугуру, чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, — поднимаясь на худые ноги и разминая затёкшие плечи сказал он, — сил моих больше нет терпеть это пекло. Парень, которого звали Сугуру, всё ещё стоял рядом, опираясь о прохладный кирпич стены. В тонких длинных пальцах он держал такую же банку, покручивая её из стороны в сторону, но не открывая. Юноша выглядел пусто: рассеянный и незаинтересованный взгляд блуждал между домов, цеплялся от крыши к крыше, будто рассматривание однотипных домов в посёлке его занимало чуть больше, чем всё остальное, но недостаточно, чтобы полноценно привлечь внимание. Длинные чёрные волосы были заплетены в небольшой пучок, острые скулы разрезали симпатичное лицо, а синяки под глазами ярко контрастировали с бледной кожей. Его друг ненадолго задержал взгляд на чужом лице, подмечая, как оно осунулось с их прошлой встречи, но решил тактично промолчать о его нездоровом виде. — Сугуру, ты здесь? — повторно позвал друг, пихая того в бок. — Сугуру. — А…? Прости, Сатору, немного задумался, — ответил он, выходя из оцепенения и его затуманенный взгляд начал постепенно проясняться. Сначала он сконцентрировал внимание на белой голове перед собой и чёрных очках в круглой оправе, после на холодных мокрых пальцах рук, всё ещё держащих запотевшую газировку. — Ты что-то говорил? — Да, что нам пора на задание. — Вот как, — устало протянул Сугуру, запрокидывая голову и жмурясь от горячего порыва ветра. — Действительно пора. Они двинулись вдоль по пустой улице, едва передвигая ногами и шаркая подошвой обуви об асфальт. Часы показывали 16:43, но жара не собиралась отступать даже вечером, хоть уже и не раскаляла всё живой до температуры в аду. Слушая щебетание Сатору над ухом, Сугуру одолевало странное чувство тоски. Когда они в последний раз куда-то выбирались помимо заданий? Память заволокло дымкой, ядовито въедающейся в органы и заставляющей заживо разлагаться под весёлое шипение кислоты. Нутро словно обожгло чем-то настолько горячим, что даже это июньское солнце бы позавидовало. По сравнению с подступившей болью к лёгким, оно было не горячее забытого на кухне утреннего чая. Сугуру любил пить чай по утрам, но сегодняшний резкий вызов на миссию оторвал его этого ритуала. “Сообщают, что там мощное проклятье, — сообщил Яга почти механическим голосов в трубку, — Сатору бы и сам справился, но тебе, как мастеру проклятий, такое бы в коллекцию пригодилось”. Сугуру кивнул своим же мыслям, будто кто-то мог их услышать. Он утешал себя тем, что их учитель прав, что в избавлении мира от проклятий его, как мага, предназначение, что так он делает мир лучше. Однако, лучше для кого, но не знал. Внутренности снова сковало в судороге. Мерзкий вкус проклятий непроизвольно фантомными ощущениями выступил на языке, сдавил глотку, словно её заткнули грязной тряпкой, тошнота снова дала о себе. — …Вот как-то так работает моя обратная техника, — продолжал Сатору, только сейчас заметив, как и без того бледный друг, стал цвета снега. — Сугуру, тебе нехорошо? Может передохнём? — Я в порядке, — ослабленным голосом ответил друг, — просто немного замутило. — Возможно, это тепловой удар, — осматривая Сугуру вынес вердикт Сатору, на что первый лишь хмыкнул. Если это и удар, то только по его ментальному состоянию, учитывая сколько гадости он за последние несколько месяцев засунул себе в рот и насколько эмоционально разбито он себя ощущал. — Давай ты вернёшься в колледж, а я закончу тут сам. — Я в порядке, — твёрже повторил Сугуру. — Это пройдёт. Я потерплю “Я потерплю, чтобы побыть с тобой рядом ещё немного. Будто бы всё как прежде, будто бы нам всё ещё шестнадцать. Столько, сколько нам позволят”, — осталось невысказанным. А солнце продолжало выжигать собой всё живое.

***

Проклятие действительно оказалось сильным, сильнее, чем большинство прошлых. Поэтому и поглощать его было мерзко настолько, что казалось, будто оно заполнит собой всё внутренности, переварит, а после отторгнет, заставив выплюнуть. Сугуру физически ощущал, как оно разъедает его изнутри. Чувствовать, как оно беснуется, как чужие страх, ненависть, обида заполняют тебя до краёв, лишая всего остального, слышать голоса и человеческие вопли отчаяния в ушах было невыносимо. Юноша рассыпался в пепел каждый раз как в первый, к такому было просто невозможно привыкнуть. От проклятой энергии, пропитанной насквозь страданиями и гневом, которые всё больше и больше заполняли собой сознание и нарушали и без того хрупкое ментальное равновесие, хотелось лезть на стену. Сугуру и без того чувствовал, как каждый день собирает себя заново по частям, выстраивает хотя бы видимость дееспособности, внутри разбиваясь на осколки, а почти ежедневное поглощение чужой боли не упрощало задачи. Она не была тихим прибоем, который ласковыми волнами подкатывает к твоим ногам, она была уничтожающим всё живое на своём пути штормом, противостоять которому становилось всё тяжелее. Это была его личная война, долг, возложенный на худые плечи пожизненным бременем. Сугуру в прострации лежал на спине в номере, который они сняли, чтобы переночевать, а вернуться в колледж уже утром. Матрас старой кровати впивался жесткими пружинами прямо в позвоночник, при малейшем движении комнату оглушал противный скрип, но парня это тревожило в последнюю очередь. Даже сквозь закрытые глаза он чувствовал, как плывёт вокруг комната. Он словно был в лодке, которая угодила бурю, и теперь пытается удержаться на плаву. Стоило только попытаться приоткрыть глаза, как тут же накрывало новой волной тошноты, а шум в ушах усиливался. Всё, о чём Сугуру только мог мечтать, чтобы сейчас кто-то из врагов пришёл и убил его на месте, он бы даже не заметил, увядающим сознанием сказав “спасибо” за то, что прекратили его пытку. Он ненавидел быть в такие моменты один, он просто не мог нести ответственность за свои действия. Первое время он боролся с настойчивыми голосами в голове, которые то и дело подталкивали к чему-то плохому, нашёптывая ужасные вещи. Теперь же сил сопротивляться почти не осталось. Юноша слушал их бесконечный поток, позволял окутать мраком свой разум, подмечал, что иногда их доводы вполне логичны, но не вдавался в подробности, просто ждал, когда гул в голове затихнет. В какой-то момент понял, что сопротивление только сильнее их подстёгивает, раздувая жар страстей. Ощущение собственной беспомощности перед чем-то иррациональным угнетало, но Сугуру держался, цепляясь кромкой ногтей за последний оплот сознания. По крайней мере пока. Сатору ввалился в комнату громко, тут же заполнив собой всё пространство. Он с кем-то говорил по телефону, параллельно шурша пакетами, скорее всего, с едой, и пару раз задел плечом дверной косяк. Сугуру не разбирал слова, но улавливал интонацию, по которой понял, что тот отчитывался Яге о проделанной работе. На самом деле, Сатору уже давно пробил потолок своих возможностей, он стоял на порядок выше большей части уважаемых магов в колледже, и это в его-то возрасте. Шестиглазый был сильнейшим, он в одиночку был бы в состоянии выполнить работу всех в колледже, но, естественно, никто бы не позволил ему это сделать. Чем дольше Сугуру смотрел на своего друга, тем яснее ощущал огромную пропасть между ними. Они больше не были “сильнейшими”, “сильнейший” в этой комнате сейчас был только один. Правда болезненно колола в месте, где должно быть сердце. Одиночество подкралось слишком незаметно. — Я лапшу принёс, будешь? — позвал Сатору, окончив телефонный разговор, на что Сугуру неопределённо промычал. Тошнота ещё не отпустила, нормально ел он последний раз вчера утром, но блевать в его планы не входило. — Хреново тебе досталось, дружище. Это беззлобное “дружище” неожиданно болезненно резануло по ушам. Сугуру не хотел быть просто другом, не хотел, чтобы единственная возможность пересечься с Сатору была только на задании, после которого тот тут же отправлялся на следующее. В этот раз очень повезло, что они были за сотню километров от колледжа и просто так выдернуть мага обратно было невозможно, а телепортацию Сатору ещё не освоил в должной мере, хоть и был близок. Брюнет мысленно ухмыльнулся этой “удаче”. — Что учитель сказал? — Ничего нового. Что мы хорошо справились и благодаря нам местные жители могут спать спокойно. Будто бы и без него мы этого не знаем, — ответил Сатору, распаковывая упаковки с едой. — Ты бы поел, а то совсем плохо выглядишь. — Хуже, чем сегодняшнее проклятье? — слабо улыбнулся Сугуру. — Изгонишь меня? — Типун тебе на язык, — закатил глаза Сатору, — я бы никогда себя не простил, если бы ты стал проклятием. — Почему? — вопросительно приоткрыл один глаз брюнет. — Потому что я бы чувствовал себя виновным в этом, — рассуждал шестиглазый, орудуя палочками, — потому что ты мой лучший друг, а я не смог тебя защитить. Ты ведь самое ценное, что у меня есть, а стань ты, например, злодеем, то я бы чувствовал себя так, словно от меня наживую кусок оторвали. — Не обманывай себя, — шутливым тоном, но с дырой в груди ответил Сугуру, — ты говоришь так, будто мы с тобой парочка в конфетно-букетном периоде. — Да ну тебя, — рассмеялся Сатору и, черт возьми, Сугуру бы отдал всё на свете, чтобы слышать этот смех чаще. Если бы он слышал его каждый раз, когда поедает проклятия, то брюнет бы поглощал их одно за другим. — Не забывай, что мы сильнейшие и будем вместе несмотря ни на что. Сатору так легло говорил об этом, словно в его голове не было ни единого повода для сомнений, а Сугуру сердце словно через мясорубку пропустил. Всхлип полный боли застрял где-то в горле, будучи вовремя задушенным гордостью. В районе солнечного сплетения заскребло кошками, они раздирали плоть без жалости, с упоением и полными наслаждения искрящимися глазами. Когти впивались в чувствительные органы, пропитывались алой кровью, впрыскивая яд в раны. Всё изнутри гудело, истерзанное бедное сердце не успевало биться, оглушительно бахая в ушах. Сугуру задавался лишь одним вопросом: “Почему?”. “Почему ты врёшь мне? Почему веришь в свою же ложь? Почему ты продолжаешь говорить “мы” после того, как оставил меня одного? Наша дружба давно перестала быть для тебя чем-то важным, если когда-то вообще была, так почему же ты продолжаешь цепляться за эту связь? Почему? Почему, Годжо Сатору, почему?”. Сугуру слишком привык справляться с болью в одиночестве, самостоятельности в этом деле ему было не занимать. Первое время было непривычно без постоянного галдежа Сатору над ухом, его самовлюблённых речей и глупых шуток, но юноша утешал себя тем, что это вынужденная временная мера. Он тоже пропадал на заданиях, потому что после того рокового дня, когда они потеряли Рико , проклятия словно взбесились. Но время шло, а ситуация не менялась. Сугуру упустил из внимания момент, когда его стало переламывать надвое от каждого упоминания Сатору, особенно, когда говорили о его успехах. Наверное, примерно тогда их дуэт начал разваливаться. Брюнет иногда писал другу сообщения, спрашивал, как у того дела и когда он вернётся, но шестиглазый отвечай в лучшем случае на следующий день. Потом стало холодно. На улице цвела весна, но Сугуру пробивало ознобом каждый день, кровь словно отказывалась циркулировать в организме. Он покрывался инеем изнутри, против всех законов физики, какая бы жара ни стояла за окном. Даже сегодня, когда они сражались с проклятием, кончики пальцев всё равно оставались ледяными. Не помогали ни противовирусные, ни витамины, ровным счётом ничего. Сугуру был болен душевно, одиночество с нездоровой привязанностью образовали ядовитую смесь, разъедая всё живое на своём пути и распространяясь метастазами. И как бы он не старался избавиться от этого чувства, натыкался только на очередные грабли, до боли впивающиеся в кожу, потому что единственным лекарством был чертов Годжо Сатору. Если бы они только могли снова побросать мяч на перемене, если бы они только могли снова прокатиться вдвоём на одном велосипеде, ловя лицом порывы свежего ветра, а потом заклеивая пластырями друг другу ссадины после падения, потому что тормоза работали через раз, если бы они только могли снова возвращаться в общежитие под одним зонтом, хлюпая обувью по лужам и постоянно толкаясь, если бы только… Если бы только Сугуру мог снова почувствовать мягкие губы с привкусом дешёвого алкоголя на своих, зарыться ладонями в короткостриженые светлые волосы, раствориться в поглаживаниях по напряженной спине, он бы снова стал здоровым. Преодолевая расплывающийся перед глазами мир, белый шум в ушах, громкость которого словно выкрутили на максимум, ком в горле и желание рассыпаться прахом прямо на этой старой кровати к ногам человека, которого любил больше жизни, Сугуру заглядывает в чужие глаза. Они кристаллически чисты, ясное голубое небо в отражении призрачных луж после весеннего дождя, в них невинный блеск и сияние сотни звёзд, в них сама бесконечность и вселенная. Сатору смотрит обеспокоенно и с неподдельной нежностью, мельтешит взглядом по лицу напротив от черты к черте, боясь упустить хоть одну. Чувствует, как его с головой окунает в чужую тоску, спрятавшуюся в излом тонких бровей, кривую линию искусанных до шрамов губ, отчаянных и полных боли тёмных глазах. В чужих зрачках искрит печаль, заунывно воет скорбь, пробирая своим плачем до костей. — Ты действительно так считаешь или просто привык так считать? — спрашивает, но голос предательски подводит, ломаясь на последних словах. Сатору запоздало понимает, сколько боли причинил своими необдуманными словами. Сатору запоздало осознаёт, что перед ним больше не тот Гето Сугуру, которого он знал год назад, а лишь его переломанная кукла, оболочка та же, но внутри переработанные сотню раз останки. Сатору запоздало кается в том, что оставил дорогого человека одного с его тревогами и переживаниями. Он всё понимает, но изменить ничего не может. Прижимается лбом к чужим коленям, сжимает ледяные ладони, о чём-то неразборчиво просит и извиняется. Он никогда не отличался широким спектром эмпатии, но стоило только поближе узнать человека, пустить его в свою жизнь и всецело довериться, как тут же перенимал чужое состояние. Они были с Сугуру так долго вместе, что теперь по одному брошенному взгляду Сатору мог определить его настроение. По крайней мере, так было прежде. Теперь он искренне каялся, что так долго был слеп. Мгновения хватило, чтобы захлебнуться в том, с чем Сугуру пришлось прожить долгие месяцы. — Сатору, — зовут его откуда-то сверху, но он не хочется слышать. — Мне так жаль, Сугуру. — Сатору, — повторяют более требовательно, но всё также устало. — Я был придурком, Сугуру, я предал нашу дружбу, — продолжал Сатору, не поднимая головы. — Я не то что не смог тебя защитить, я самолично бросил тебя на растерзание судьбе. Я говорил, что мы одно целое, что мы сильнейшие, а потом неделями не объявлялся, пока тебе приходилось сражаться в одиночку. Сугуру, ты такой сильный. Я не представляю, с чем тебе пришлось столкнуться, чтобы потом слышать от меня слова, будто ничего не изменилось. Белоснежных волос неуверенно касается лёгкая ладонь, её холод ощущается всем затылком мгновенно, Сатору кажется, что его гладит сама смерть. В действиях Сугуру только нежность и от этого ещё больнее. Грудную клетку сдавливает от мыслей, что брюнет способен несмотря ни на что всё также ласково прикасаться, хоть и без былого тепла. Он ничего не говорит, но Сатору чувствует, как его пробивает мелкая дрожь. Сугуру едва держится, чтобы не сорваться, и в этом они с Сатору сейчас как никогда похожи. Встретиться с обсидиановыми глазами до ужаса страшно. Годжо боится увидеть в них презрение, обиду или ненависть, но понимает, что заслужил всего этого. Понимает, что спустя столько боли Гето вполне обосновано может не принимать его извинения, не вестись на обещания и попросить больше не мучить их обоих. Сатору чувствует, как две ледяные ладони гладят его по щекам, обводят причудливые контуры вдоль выразительных черт лица, запоминают каждую шероховатость и мелкие полоски старых шрамов, и со всей нежностью приподнимают чужое лицо вверх. И блондин готов поклясться, что не был готов к увиденному. Сугуру смотрит так по-детски влюблённо, доверчиво, до боли чувственно. Накрывает виной, слишком резко, слишком жестко, заставляя в ней захлебнуться. Это ведь не Сатору оторвали от себя и выбросили, не его заставили самому разбираться с болью одиночества, так почему он позволяет себе играть в жертву? Да, осознание собственной ошибки ударило под дых, но это ничто по сравнению с тем, что он заставил испытать Сугуру. — Что… Что я могу для тебя сделать? Гето выглядит так надломлено, что у Годжо суставы в обратную сторону выкручивает, а у самого-то живого места не осталось. Брюнет благодарен за заботу, ему невероятно тепло от подаренного только ему внимания, он чувствует себя особенным, ведь видеть такого уязвимого Сатору позволено только ему и никому больше. Но как же ему чертовски жалко самого себя. Жалость сдавила грудную клетку в кандалы, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сугуру разрывает: пока сердце кричит о помощи и умоляет не бросать его одного, разум напоминает, что это эгоистично и инфантильно, ведь блондин взрослый и самостоятельный человек, заставлять его быть с собой равносильно насилию. Сугуру не хочет, чтобы с ним были только из-за жалости. Он хочет, чтобы его по-настоящему любили, чтобы, даже будучи свободным выбирали его, а не всех остальных. Такое простое желание, но такое детское и наивное. Гето выбрал бы Годжо даже если бы на кону стояли сотни, да хоть тысячи чужих жизней, но выбрали бы его…? Сугуру тяжело набирает воздух в лёгкие, прежде чем снова посмотреть в кристальные глаза напротив. Борется между гордостью и любовью, прежде чем ответить. — Побудь со мной. Хотя бы один день. Без заданий, разговоров о магах и проклятий, так, словно мы простые люди. — Для тебя что угодно, — отвечает Сатору, приподнимаясь и касаясь уголка губ Гето, закрепляя своё обещание. — Я так скучал, Сугуру. Сугуру вымученно улыбается, прикрывая уставшие глаза. “Ты не представляешь, насколько сильно я тоже”, — шепчет в самое губы, утягивая за собой на кровать. От долгожданной близости внутренности в узел завязываются. Гето падок на нежность, особенно если она исходит от Годжо, его ведёт от ласковых и невесомых касаний кончиками пальцев по плечам, когда шестиглазый слегка задевает короткими ноготками кожу. Сугуру вздрагивает от приятных ощущений, расползающихся мурашками, подставляется под поцелуи, что с каждой минутой становятся всё требовательнее и жарче. Зарывается пальцами в чужие волосы, гладит тонкую шею, уже представляя, как не оставит на ней живого места, заставив кожу гореть ещё несколько дней, напоминая о прошедшей ночи. Сатору проводит подушечками пальцев по ключицам, расстёгивая форму, заворожённо гладит сухое подтянутое тело любимого, в очередной раз коря себя за то, что лишил и себя, и Сугуру этой близости. Его пробивает дрожью до поджимающихся пальцев на ногах, когда холодные, чуть шершавые ладони скользят по его спине, уже забравшись под рубашку. Между парнями словно электрические разряды, воздух искрится от постепенно окутывающего обоих желания. Сугуру приподнимается на локтях распуская волосы и позволяя им водопадом спадать на бледные крепкие плечи с тонкой прорезью ключиц, а у Сатору перехватывает дыхание от этого вида. Чёрные, смоляные, на ощупь как шёлк, они щекочут голую кожу, липнут к разгорячённому лицу. Годжо заправляет пряди за аккуратное ушко, пока Гето льнёт к ладони как большой довольный кот. Он так расслаблено улыбается, так самозабвенно прикрывает глаза, что у блондина сердце пропускает удар. Сугуру целует чужие запястья, тыльную сторону ладоней, поднимаясь поцелуями выше. Добирается до плеч и одним размашистым движением проходится языком от основания шеи к самой челюсти, вырывая задушенный стон с влажных приоткрытых губ. Цепляется зубами за мочку уха, слегка оттягивает, обжигает горячим дыханием, а Сатору голову срывает от этих незамысловатых движений. Он подставляется под ледяные губы, цепляется за плечи напротив, намертво впиваясь в кожу, когда поцелуи сменяются на зубы. Несдержанно выдыхает чужое имя, когда за одним укусом следует второй, а за вторым третий. Сугуру мечтает только о том, чтобы этот человек принадлежал ему лишь одному, чтобы только его имя срывалось с мягких нежно-розовых губ, чтобы никто другой не прикасался к его богоподобному Сатору, который превращался в его руках в пластилин. У обоих сознание расплывается, бьётся волнами о стенки черепной коробки, им так мало друг друга, как бы близко они сейчас не находились. Сцепленные руки в замок и переплетённые пальцы, кожа к коже, одно дыхание на двоих и сердечный ритм двух безумно влюблённых друг в друга сердец, сливающийся в одну единую мелодию. Она льётся через край, заполняя собой комнату, позволяет захлебнуться и пойти на самое дно, чтобы после, растворившись, вновь приобрести форму. Это живее, чем воскрешение, это ярче, чем полёт феникса, в этом всё и ничто одновременно. Сугуру вжимается в чужое тело до хруста в рёбрах, осыпает поцелуями напряжённое лицо, дарит всю ту нежность, что месяцами зрела в его сердце, чтобы быть подаренной одному единственному человеку. Он не умеет быть грубым, нет, только не с Сатору, что сейчас так мило хмурится, но закатывает от удовольствия хрустальные глаза. Первые толчки чуть болезненные, даже будучи хорошо растянутым Годжо невольно сжимается с непривычки, но быстро расслабляется, окутанный нежностью Гето. Теряется в собственных ощущениях, когда Сугуру начинается ускоряться, задыхается от собственных стонов, затуманенным взглядом скользит по таким красивым и правильным чертам лица напротив, распадаясь на атомы, когда его пробивает волной удовольствия. Сугуру сам близок к краю, когда перед ним лихорадит Сатору, такого беззащитного, с россыпью маленьких галактик по плечам и бледной шее, обкусанными онемевшими губами и томным взглядом. Он отдаётся весь без остатка, позволяя чувствам взять над ним верх, и падает за грани с чужим именем на губах. Дышит тяжело, но впервые за долгое время свободно, сцеловывает капельки пота с виска и лба любимого, пока тот пытается собрать себя по частям. Трепетно гладит по волосам, нежно прижимает к себе и понимает, что не способен полюбить кого-то настолько же сильно, как этого человека. В душ ни у кого нет сил идти, поэтому единогласно принимается решение сделать это уже утром. Юноши лежат под одним тонким одеялом, переплетясь телами и тихо переговариваясь, пока тюль развивается под порывами ночного свежего воздуха. Сон настигает обоих скоро, почти одновременно. Некоторое время, пока сознание окончательно не угасло, Сугуру гладит Сатору по гладким волосам, позволяя лёгким насквозь пропитаться его запахом, чтобы даже при отсутствии парня физически рядом, фантомно ощущать его присутствие. Засматривается на белоснежные ресницы, чуть подрагивающие во сне, слушает тихое размеренное дыхание и, кажется, его душа очищается. Словно не было долгих месяцев одиночества и гниющей дыры в месте, где должно быть сердце. Этой ночью впервые за долгое время Гето не видит кошмаров. Утро встречает бьющим по закрытым векам светом, вернувшейся духотой и холодной постелью. Сугуру с трудом разлепляет глаза и не чувствует рядом никакого присутствия. Приподнимается на локтях, осматривается, осознавая, что Сатору действительно нет. Дрожащими пальцами тянется к телефону с одним единственным сообщением на экране блокировки. “Знаю, что обещал остаться с тобой, но, судя по взволнованному голову учителя, это срочно. Возвращайся в колледж без меня, я постараюсь вернуться к вечеру. Прости.”. Телефон болезненно захрустел в миг похолодевших пальцах. Гето выбрал бы Годжо даже если бы на кону стояли сотни, да хоть тысячи чужих жизней, но Годжо не выбрал его. Даже если обещал, даже если перед этим сказал, что любит. Это был вопрос принципов. Сатору вернулся только следующим вечером. А через несколько месяцев имя Гето Сугуру гремело на всю Японию, имя мага, отринувшего человечность и ступившего на тропу войны со всем миром.