Зов и пение Фортуны

Соулмейт — родственная душа. Душа, что предначертана судьбой. Эта история произошла в давние времена, когда властвовали землями монархи и слуги приравнивали их волю к воле божественной. Жил-был царь, вдовствующий вот уже много лет, и была у него дочь с заморским именем Фортуна. Замок царевны окружали горы и возвышенности, долины земледельцев, торговые дороги, леса с диковинными зверями, о коих шла всякая молва: добрая и злая. Однажды Фортуна вышла в сад, не окружённая ни стражей, ни няньками. В гордом одиночестве гуляла она среди плодоносных деревьев и многоцветных растений. Пели птицы, сияло полуденное солнце, согревающее и наполняющее жизнью. От радости Фортуна присоединилась к птицам, за ними выводила затейливый мотив. Звенела округа от молодого голоса, и нечто привлёк он, и нечто спрыгнуло с могучих ветвей. Царевна испугалась и спряталась в беседке, покуда гость прохаживался по траве. — Прошу же прощения, девица. Не трону я вас, выйдите ко мне. Клянусь вашим Богом. Да покарает он меня, ежели нарушу обещанное. Фортуна верила в защиту своего Бога и, снедаемая любопытством, выглянула, чтобы рассмотреть таинственного чужака. Обмерла царевна, так как никогда прежде не доводилось, окромя книг, встречать птицу-мудреца с человеческим взглядом и умом. Она выпрямилась во весь рост, поправила тяжёлый наряд, вежливо поклонилась затем. — Здравствуй, нежданный-негаданный. Не бери же трусость мою за неуважение, смело отдыхай или по другому делу явился. Птица-мудрец нахохлился, вздыбилось его зелёное оперение, крылья расправились. Он изучал девушку жёлтыми глазами, будто червя, вылезшего после дождя. — Кто разрешал ко мне на «ты» обращаться, девица? Иль почтение не взаимно? Фортуна искренне улыбнулась, и птица-мудрец чуть смягчился. Он ожидал ответа, провожая девицу взглядом до скамьи под кроной дуба. Она со вздохом села, приманив собеседника тонкой и бледной рукой. Птица-мудрец принял игру, улёгся неподалёку и почуял прохладу от тени, да скромного ветерка. — Непозволительно царевне на «вы» глаголить, ежели ни мужа, ни отца, ни матушку не зовёт. Птица-мудрец удивился, виновато поник клювом. Сжалось сердце Фортуны от вида благородного создания, что поделать, если правила кусаются до невозможности. Всем от них достаётся: и крестьянину, и служителям церкви, и царевнам тем более. — Глупость свершил, Ваше Высочество. Не вопросил о чине, а на случай понадеялся. Обидел вас. Царевна поспешила успокоить, мол не казнят за эдакую мелочь. Вскоре полился разговор, точно у вековых друзей, поведали друг другу об именах своих: царевну величать Фортуной — помни, птицу-мудреца величать Руд — помни. Признался Руд, что околдован он мастерством пения царевны. А Фортуна краснела и смущалась, как положено благовоспитанной девушке, за словесную награду за многолетний труд учителей её. Так день за днём, ночь за ночью прилетал Руд в сад к царевне, не устрашившись жадности людской, ведь неспроста птицу-мудреца чаще в книге узришь, чем наяву. Великий трофей для охотников, добыча для суеверных, считающих птиц-мудрецов поганью Дьявола. Посему хранила царевна строжайшую тайну о посещениях её Рудом. Долго ли, коротко ли, а настало время царевне стать царицей, да выйти под венец за соседнего царевича, окончить затяжную войну, объединить царства. Поделилась Фортуна опасениями за вынужденный брак — судьбу не она вершит, а отец и политические дрязги. И у птиц-мудрецов судьба предрешена. Как писано в легендах: птица-мудрец из племени мужского в пору гнёзд зовом, вдруг, пронзает лес. За сотни вёрст суженая слышит, и лишь она улавливает песнь. У птицы-мудреца из женского племени на голове отростки перьевые, будто заячьи уши — они хранят волшебный дар, ведут на слух к супругу, что денно и нощно голос свой не щадит, а трелью мир предупреждает о брачном положении дел. И вот, летит к нему супруга, нашла же, милая подруга, с кем суждено до старческих итогов провести всю жизнь. И так по кругу, вновь их дети пойдут искать свою родственную душу: им велено законом на зов откликнуться. В пылу Руд рассерчал на отца Фортуны, на зов, что будет впереди. Влюблён Руд в дочь людей, но он смолчал об этом. И упоён ядом ревности к жениху царевны, на его месте мечтает побывать. Как жаль, что девица не птица, бескрылым не везёт летать. — Я разорву царевича на части! Пускай накажут, мне всё равно, коль вы горюете, Фортуна! — Мой милый друг, — ответила царевна. — не смей разрушить будущее своё! Я принимаю участь, молись же за меня, молись. В томлении пред свадебным обрядом в обеденной делили стол Фортуна и её отец царь Лазарь. К завтраку несли кушанья, расставляли по строгим правилам посуду из серебра, разливали в чаши питьё сладчайшее — порхали слуги у правящей семьи. И грянул шаг и бас мужицкий, некто в спешке толкал мешающих людей. Ворвался в обедню министр иноземных дел господин Захария, в поклоне звенят его медали, он чинно подошёл к царю, на вытянутой руке отдал бумагу, перевязанную лентой с печатью. Царь стал знакомиться с документом, в тот час явился помощник Захария с закрытым подносом, украшенным символикой Бога — святая еда. Лазарь с криком торжества, вскочил, вдруг, с кресла и обнял министра до хруста костей. Захария с довольством перенёс всплеск радости царя. Лазарь, не присев, объявил царевне благую весть. — Дочь моя, прелестная Фортуна, вам в пору счастьем обрасти. Страна Арта учинит расправу над поганью Дьявола! Они принимают нашу веру! Отныне политика царства моего тянется на юг, к морям. И флоту вздох свободный! Фортуна лишь сдержанно кивнула, дипломатия вскипала кровь. Её отец — фигура шахматной доски, весь мир лишь партия для шахмат, где погибают короли. Захария усы поправил, снял перчатки, хмыкнул тот во всеуслышание, щёлкнул пальцами по крышке над подносом. — Практически вся родина чиста от грязи птицы-мудреца, но много королевств, империй, где с птицей-мудрецом дружат, и даже считают неприкосновенным чудом. — на том Захария скривился, будто горечь проглотил. — Мой царь, наша вера расправит крылья над народами. Мы либо дружбой, как с Артой, убедим, что птицу-мудреца убить необходимо, а других, кто не поймёт, живьём отправим в Ад! — министр выпрямился, словно перед армией генерал, и рукоплещет царь. Захария подмигивает помощнику, тот слушается и поднимает крышку, на подносе виднеются три сваренных вкрутую яйца. Сердце Фортуны сильнее бьётся, догадка страшная стреляет в голове. Вот подношение — вкушайте же праведные лица, вкушайте прерванную жизнь. — Мой царь, — продолжал министр. — подарок первый от совета Арты в честь нашего союза. Три яйца из гнезда птицы-мудреца. Сводит нутро Фортуны тошнотой, прости Господь, мерещатся на подносе младенцы, ведь птицы-мудрецы совсем как люди, отведать их детей, равносильно съесть и человека. В жар кидает царевну, не бывало такого до дружбы с Рудом, а теперь боязно за него, совестно по религии представлять птицу-мудреца врагом. И не признаться, слуги почистили яйца от скорлупы, порезали их на равные части царевне и царю. Как в тумане Фортуна начала трапезничать, с безукоризненной аккуратностью орудовала столовыми приборами. Захарий что-то рассказывал, царь посмеивался от канцелярских баек. Царевна с лёгкой дрожью в руках ела, в воображении Руд с осуждением спрашивал: вкусно ли вам, девица. Ожидала царевна, что Бог прогневается, и рухнет дворец под землю, во владения адских чудищ. Она отвлеклась от реальности, от многократного зова отца. — А? — Бабка умерла. — отшутился царь. — Прочитайте, Ваше Высочество, доченька милая, книгу, из которой рождены наши мифы и легенды, Великую книгу — столб веры царства вашего. А именно стих первый из «Начала начал». Уважьте отца. В привычке отец всегда напоминал значимость Великой книги, дабы отложилось в царевне на веки вечные, точно не доверял Фортуне полностью, точно подлость надумал. Фортуна изрекла стих первый, учителями привитый, сотни раз повторенный, да красотой голоса смягчила царя. Лазарь в кресле расслаблялся и завтрак не ворошил разум, а строки властные ворошили, строки заповедные. До неба. До воды. До земли. До времени. До правления царей. Правило ничто. И в ничто слово было. Тем слово было Бог. И наполнилось слово Бог знанием. И животворящая рука Бога ничто усыпало звёздами. Для ног своих твердь создал, то земля, для роста своего потолок соткал, то небо, для жизни своей воду даровал. И питала вода землю, а небо солнце приглашало, да трава и деревья головы вскинули к Богу, поросли к Богу. Для услады своей создал ум, для ума тело. Вот только тело не по образу, не по подобию Бога. Уродились птицы-мудрецы. Заплакал Бог от злости, слёзы в землю капнули — в росток недобрый обратились. Усерднее работал Бог. Вновь создал ум, да тело для ума, но лишь справился наполовину. Сущности лишь частично по подобию Бога, с крыльями они. Уродились ангелы. Заплакал Бог от разочарования, слёзы на недобрый росток попали, и подрос он. Долго корпел Бог, и каждая слеза, полная злобы и отчаяния, вскармливала недобрый росток до статного плодоносного дерева. Уродилось запретное древо. И вот, к восторгу Бога, создал по подобию своему людей: первых мужчину и женщину. Назвал их Бог царём и царицей, да велел плодиться, да построить у запретного древа замок, чтобы запретного плода не распробовали. Увеличивалось царство и народ этого царства. Из-за любви самых послушных людей чудотворием наградил. Награждённые несли чин волшебника и волшебством делились с остальными. Не существовало тогда ни голода, ни зависти. Наградил Бог людей и ангелов, и птиц-мудрецов судьбой, заведомо протоптанной дорогой. Зовом родственной души. И сущности из племени мужского несли в округу свою песнь, их слышала супруга и храбро к суженому шла. Прервалась Фортуна от слёз царя, в скупом молчании держался министр. История ранила мужчин. Лазарь бледными губами, хватая воздух, что было сил, вторил дочери. — И знамо нам, что стало дальше. Вскрылась ангельская суть… война… падение в чертоги Ада. И в ярости от поражения владыка тьмы подговорил чернопёрую птицу-мудреца подвести к греху людей. Птица-мудрец лукавством подначил царицу всех людей надкусить запретный плод и царь на поводу увлёкся. Изгнали нас, людей, из тверди Бога. И покарал нас Бог, раз мы судьбой не польщены, пускай же довольствуются выбором. Нет боле у людей родственной души. — царь совсем поник и в скорби прошептал. — Лишь яд от плода и поиск в слепоте. И в наказание для птицы-мудреца рождение её с чёрным оперением — редчайшее событие навсегда. Вот кончен завтрак. Целует Лазарь лоб царевны, да поучает дочь с вершины лет своих. — Возрадуйтесь, Фортуна, лишил я вас проклятия выбирать. Я вам судьбу назначил и мужа сам определил. Будьте верны закону предков, не ошибайтесь, как прежде я. В молодости учудил, бунт поднялся, текла кровь, и ваша мать в ту пору умерла. Последствия от самодурства печальны. И к вечеру царевна собралась в сад. Затаилась в укромном месте от лишних взглядов, когда прибыл Руд. Он спустился к царевне и Фортуна обняла друга. Почувствовал неладное Руд, беспокойство любимой. Спросил птица-мудрец о причине столь странного поведения. Царевна не отпускала Руда, словно за пределами сада охотники и ружья, повара и жаровня для посланца Дьявола. Возможно Бог сделал правильно, что отменил судьбу, а позволил человеку выбирать, бороться с ядом плода и вершить добрые поступки. А птицам-мудрецам судьбу оставил, как в назидание, а люди мучаются от зависти к родственной душе. — О Руд, не будь же зова, ты сам бы волен полюбить! И Руд любил Фортуну: за голос, за страсть к наукам, за разговор, за принятие вне рамок веры. Он, проклятый, посмел молиться Богу во спасение духа царевны. Не ведал Руд, а внемлет Бог его прошениям, иль всё поставит на поток? У волшебников, после изгнания людей из тверди Бога, волшебства не водилось. Они лишь служили в храмах, читали молитвы, проводили религиозные обряды и празднества. Сегодня у волшебников тяжелый день, ведь обращаются к Богу по случаю свадьбы. Крыты длинные столы в саду, в центре восседают царь Лазарь, да правители соседнего царства: царь Саяд и царица Ирин. Пред ними сыграли шуточный бой — точка в бессмысленной войне. Молодцы в лёгкой броне с поклоном под хохот гостей ушли. Слуги несли блюда: сваленные туши диких зверей, вертела с жареными птицами, сдобу, башни блинов, фрукты и овощи, хмельное вино. Стар и млад запевал песню о величии державы, да прославлял господ своих и Бога. На траве выстелены ковры, на них брошены монеты, по ним пойдут навстречу друг дружке жених и невеста. Ликует толпа, с восточной стороны виднеется царевич Сульфур в тёмном одеянии в златом оплечнике с иконами, взгляд его сиял надеждой. Вздох глотает народец, с западной стороны царевна Фортуна шагает в белом платье с жемчужным нагрудником. Холодная и тихая берёт руки Сульфура, поворачиваются они к родителям. Старый волшебник окуривает травой новобрачных, бубнит что-то, да речь ведёт затем. — Фортуна из рода Орт, Сульфур из рода Дорк — плата за сложение земель царств Арсии и Бурии. Именем своим заклинаю вас родом Доркорт. В последствии же отхода из мира живых царей Лазаря и Саяда с царицей Ирин —править Фортуне и Сульфуру новым царством Барс. До той поры же следить за выполнением договоренностей переизбранным членам кабинета министров, палаты советников, верховного суда и синода. Да равноценна же власть царя Лазаря и царя Саяда с царицей Ирин. Цари и царица встали, отдали почтение старому волшебнику. Сульфур пылал от переизбытка важности момента, испуганная Фортуна высматривала среди листвы Руда. Руд не выдавал себя, он с гневом наблюдал за процессом. Нежданно делегация из Арты притащила клетку — второй подарок — в которой заперта оранжевая птица-мудрец. Люди ахнули, пробежал жуткий рёв верующих. Старому волшебнику зажгли факел, он твёрдо подошёл к погани Дьявола и завопил не своим голосом: — Прости нас, Боже! Сульфур вздрогнул и по рвению прижал к себе Фортуну, старый волшебник подпалил перья птицы-мудреца, что бесом крутилась в клетке от боли. Люди улюлюкали бранные слова, издевались над казнью. По саду к аромату цветов добавилась вонь палёной плоти. По щекам царевны текли слёзы, устрашённый деянием церкви Сульфур закрыл жене глаза, сам же не мог отвести взора от пламени, в коем стенала птица-мудрец. Вскоре люди, заслышав музыку, слились в ритуальном танце. Покуда старый волшебник расправлялся огнём с птицей-мудрецом, хоровод окружил царевича и царевну, под быстрый ритм народ вновь пел: — Ой да, пламень унеси в яму адскую. Нам прощение принеси — радость красную. Руд изнемог от экзекуции и безумия, он улетел прочь. У Сульфура в рёбра билось сердце Фортуны, он оставался последней преградой пред созерцанием царевны смерти и оскала старого волшебника, что пал на колени в криках к Богу. — Нашу ярость утоли, да безмерную. Ты собою накажи птицу скверную. Ночь. Ещё не все свечи погашены, ещё не все спят. Няньки царевну разоблачали, удало и с юмором, будто в саду и не бывало погребального костра. В брачный час входит нагая царевна в покои к царевичу, но он в постели с образом одного из святых. Зажмурился и лихорадочно молился. Фортуна присела рядом с мужем, положила руку к нему на плечо. Уж боле не ледяная, а тёплая, разбудила молодца от морока. — Не ведал я о том, что свадьба в копоти искупается, да оглушит её птица-мудрец. И сорвались люди, как псы на охоте. Супруги ложатся на взбитые подушки, под одеяла. К долгу пред царствами не приступают, когда живы воспоминания о жертве для всепрощения. Ведь Арта не успокоится, будет долго поставлять погань Дьявола для постройки крепкого политического моста. Разумное существо — разменная монета царей и королей, причина церковных войн, альянсов, хитросплетений интриг. — А ежели скажу, что всё по воле Бога, и натворю немыслимых злодейств. Кто виноват? Я или Бог? — спросил в отчаянии Сульфур. — Жена, я так боюсь вражды с церковью. — Не суждено ли церковь от дел царства отлучить? Пусть просто говорят с Богом. — ответила царевна. А с Богом разговор един — через огонь, через козлёнка отпущения, ведь так легко избрать предмет, что виноват во всех несчастьях, его клеймить и в небо зрить невинными глазами. Как сложен мир, в благом сокрыто зло, а выбор порой приносит много слёз. Фортуна и Сульфур разглядывали друг друга, настоящие лица не лгут, в отличие от портретов, а глаз достаточно, чтоб высказать шторма души. И с Богом можно говорить через разделение ложа и блеске зачаточной любви. По молчаливым коридорам брёл Лазарь в дальнее крыло замка. Стражники отворяют двери, захлопывают их за правителем. Со стен спадают гобелены, на них же сшиты истории прошлого, возведение первых каменных домов, охота на птиц-мудрецов. Над гробом умершей царицы самый главный гобелен с изображением Бога, в слезах свергающий людей. Царь поднялся к усопшей по ступеням, на крышку гроба руки возложил, но горе дух не выбивало, он продолжал всё жить и жить. Лиши же птицу-мудреца родственной души — предначертанной судьбы, и сердце птичье разорвётся, так до последних дней суждено изводится в одиночестве. Но так любовь ценней, так ценней потеря. Лазарь же смирился со смертью собственной жены. Рана залечилась. Может ли статься, что их брак и чувства надуманны — обман сводил царя с ума. Пробей его молния сейчас же за крамолу мысли — ему бы родиться птицей-мудрецом, чтоб понимать истинность любви, судьбой намеченной. Одновременно с тем в лесу Руд скрылся от Луны и звёзд. Он муками терзался из-за свидетельства гибели сородича. Зачем ему, глупьцу, водиться с царевной, зачем наперекор судьбе любить того, кто так отличен — бескрылое создание, дочь слепых к милосердию убийц. И каждый раз, когда был волен взлететь и прочь от замка, пение Фортуны связывало крылья. Голос вёл его назад, игрался Руд со смертью, с законом. Прекрасно Бог поиздевался, не отобрав зова. Мечту Руд трепетно помыслил — вот бы человеком стать, чтоб осознать сполна любовь по выбору. На утро после свадебной суеты царь Лазарь и царь Саяд играли в шахматы. Увы, но партия недружеской была, а полем для столкновений мнений. И скоплено у Саяда несколько претензий, он с толком подбирал слова, да характер сдался и правду зарубил. — Считалось мне, что жертвенный огонь схоронен под нынешним порядком веры. Где скромность церкви, умерщвление при алтаре при свете свеч прихожан. А пляска и песнопение, что к месту пьяному бреду в трактире или на дому, — дань скверная тем диким временам, когда религия ещё не стройная гудела. И пешкой бах, Лазарь хмурил брови, все колит оппонент, ишь ты — противник старого, новодумец. Цари готовятся поспорить и отстоять своё мировоззрение. Солнце палит, не щадит, слуга приносит прохладное вино и юных дев зовёт взять в руки опахало, чтобы правителей спасти от пагубной жары. — Его святейшество волшебник надоумил вспомнить корни наших праотцов. Вы отвергаете наследие? Саяд так громко засмеялся, что чуть всплакнул. И рукавом утёр глаза, с ухмылкой Лазарю ответил. — Вы никого не предупредили о натуре вашего подарка. Развесили вы ухо, как осёл, — Лазарь подавился в возмущении. — верно-верно, как осёл, и старый пёс туда вливает предложения. Вы про уклад семейства Дорк и царства Бурии забыли. Мы мясо грязное не жрём и яйца грязи тоже. Какой позор ссылать и нам дары из Арты! Птица-мудрец не курица несушка, а дьявольский сосуд грехов! — Яйцо — еда святая, эх, кому я говорю! — махнул с досадой Лазарь. — В Бурии сей символ не понять, вы чистоплюй, родимый, вы не Арсиец! И начали цари ругать друг друга, каждую ошибку раздувать. Угрозы сыпались: немедленный развод детей, война, ваша политика на арене Арты дрянь, где равные права по власти. Вдруг дудочки шутов, к отцам бегут их дети, Сульфур в потехе ловит Фортуну, та ловко уворачивалась от царевича. Цари переглянулись, царство впредь у них одно и выбор непростой: найти какой-то компромисс или мир порушить. Бесценнее мгновения нет, когда гармония витает призраком с влюблёнными людьми. Они и времени не наблюдают, дни для них стремительны. Тоску по Руду заполнял Сульфур своею нежностью к супруге, Фортуна мужем поглощена. Царевич защита в яви, в которой прощение Бога через смерть. В яви, где выбор человека чрезмерно мал пред выбором монархов. Царевна доверилась судьбе, повязанной отцом, не прогадала — и всю себя святит супругу, о тайнах даже не молчит. А Руд в побоище с самим собой. Он зов в грудине держит, бессовестно нарушил мироздания закон — судьбе подчиниться. Сдаться хотелось переменно, уж силы покидают, но вспыхнет лик Фортуны, и птица-мудрец вновь сражается. В минуте отвоёванной победе Руд прилетает в сад. За месяцы в разлуке он не узнал уснувшую Фортуну с венком цветов на волосах. Она, вырванная из быта, доступна птице-мудрецу. Бесшумно он подходит к царевне и бережно касается клювом её щеки. — Кто здесь? — царевна потягивается и счастливо улыбается. — Сон мне снится? — Нет, вы бодрствуете. Простите, что потревожил. Она обнимает его, Руд не жалеет о преодолённом зове. У неё тысячи вопросов: где его носило, что стряслось. Он непринуждённо увиливал, так мелочи, так глупые заботы, так непослушание божественным наказам. Свобода, милая свобода, а далее признание — пустяк. И ничего, что ты бескрылая, ведь важно донести сейчас порыв любви. — Ты не молись, мой друг. Я влюблена… — и Руд в наивности ждёт имени избранника. — Мой муж Сульфур. Я влюблена… И будто молния пронзила. В безмолвии Руд наблюдал за царевной, нет, он не поверил. Она же свадьбы так страшилась, а нынче выбранный супруг — любовь. Сульфур. Имя режет без ножа. Птица-мудрец вздрогнул, ведь осознал иронию. Комедия, друзья, извести свой зов и зря, потому что есть Сульфур. Руд отошёл от Фортуны, она с удивлением нахмурилась. Словно пропасть между ними, взор Руда не предлагал хорошего, в нём лютовала ярость. — Я… — запнулась царевна. — Я рассказала Сульфуру о нашей дружбе. Он убережёт тебя от варварства людского. — Я прибыл попрощаться. — не моргнув ответил Руд. — Как попрощаться?! Царевна поднимается тяжко, в груди так давит. Она тревожно разглядывает Руда, неумолим. Он кланяется царевне — и злополучный этикет ещё больнее сделал. Фортуна пробует сказать хоть что-то, но Руд перебивает, и очень строго говорит: — Мне пора следовать природе. Пусть дружба вас не тяготит, за дружбой есть и жизнь. Он улетел, треск веток, Фортуна стояла одна, повержена правдой. За дружбой целая жизнь и друг порой на время. Она приподнимает платье и убегает прочь. И хорошо, оправдывалась царевна, к чему же связываться с грехом по вере, к чему им дружбой дорожить, когда же зов превыше, чем человеческий выбор. Он правильно поступил, пускай Руд будет счастлив. Царевна замечает Сульфура, к нему нацелена Фортуна, и к мужу льнёт, со страстью поцелует. Таков уж рок необратимый — Фортуна переживёт всё с гордостью, как следует царевне. Прозревший Руд под хохот Бога низверг из глотки пение своё. Он пробуждает лес волшебной нотой и лик Фортуны не удел. Ветер пение разносит на север, юг, запад и восток на поиск родственной души. И в песне злость, разочарование, выученный урок — не смей решать, не смей отрекаться от предначертанного. Неверный шаг и старания напрасны, безрезультатны, ведь есть Сульфур. Бескрылой нужен бескрылый, человеку нужен человек, а птицам нужно в стаю. Подкрался вечер. Руд приютился на дереве и созерцал закат, вершины гор, ковёр деревьев — в памяти догорала Фортуна, но не до конца, словно её присутствие теперь навечно. Сдюжит ли родственная душа перекрыть собой царевну. Не смогу точно отсчитать сколько минуло дней, но однажды старый волшебник — уже хорошо известный нам по свадьбе — навестил именины высокопоставленного чиновника. В доме этого чиновника собрались разномастные представители высокородных фамилий, они ели и пили по-чёрному, точно завтра не настанет. В пьянстве народ запевал об огне и Боге, вот только без сожжения погани дьявольской. Низкорослый, крепко сбитый колдун — данный чин младше чина волшебника — заявился на праздник тоже, не для веселья, а для донесения своему господину. Колдун спрашивал где его святейшество, ему указали пальцем на главный стол, возле которого старый волшебник поднял бокал для тоста. — Братья и сёстры мои, ныне столь восхитительная песня заперта в закоулках нашего царства. Ибо царь Саяд надоумил царя Лазаря, дай Бог ему здоровья, вернуться к устоявшимся обрядам церкви. Наше прошлое для царя Саяда — дикость, и мы дикари. Он не помнит, как наши бравые воины рубили его людей на кусочки в дни войны! — колдун добрался до господина, сгорбившись, дёргал того за рукав. Волшебник оттолкнул колдуна, несчастный упал на пол, опрокинул стул под смех купцов и богачей. — А ну, кыш! Всякая дрянь мешает! Все мешают с Богом говорить! Старый волшебник отбросил бокал, рухнул на колени с мольбой к небу. Музыка и гомон стихли, все обратили взоры к его святейшеству, его преданности к вере. В вере найдена старым волшебником власть, и он не упустит возможности получше закрепиться в верхах. — Кому из них ведом способ, чтоб достучаться к тверди Бога?! Я в бунт с Лазарем, в мор и горе с Лазарем! Мне же в благодарность бред Саяда! Колдун в испуге кинулся к господину, тащил за воротник, на ноги хотел поставить. Позорные речи ударят в спину, всю церковь в поганом свете прославит. Кричит колдун в мыслях Богу: «Старый пёс, всезнающий поганец! Примеряет роль твою, Господь! А сам же смертен, окаянный, смертна его плоть. И чуда он не сотворил, костёр лишь погребальный… Вот бы мне чудо-чудное создать, помочь кому-нибудь твоим, Господь, всевидящим нутром. Я бы сквозь себя провёл всю твою мудрость». — Мой господин, — заныл запыхавшийся колдун. — охмелели, языком трещите. А в обители птицы-мудрецы из Арты, что сподручны к грядущим празднествам в церквях, больны. Лекаря позвать необходимо, да денег нет. — развёл колдун руками. Взвыл волшебник от навязчивости колдуна, хлестанул по щеке, за загривок взялся, потряс, как щенка. В морду дулю — ёмкое изъяснение, да сапогом погнал колдуна из зала, да вслед проклятия кидал. — Вон, паршивец, кто я, кто ты из башки своей убрал! Тебе ночами лишь молиться и приказы волшебника выполнять! А деньги, денежка моя, ещё тут тратить на дьявольскую погань! Ушёл ни с чем колдун. В ночь угрюмым разувался, зажёг свечи, прогулялся по обители. Захаживал в подвал, пламя сочилось в клетки, где ютились птицы-мудрецы, обречённые в плену на гибель. Колдун по ступеням скрипучим поднялся в убогие углы для слуг. Примостился скромно перед иконой и читать принялся молитвы, как голосом отвлёк один из учеников. — А ужина отведать, Яхра? — Ешь с Богом, брат. Я помолюсь о милосердии к невинным. Так и заснул Яхра, уложившись на стол. К утру воротился и старый волшебник, по-хозяйски учинил проверку всему. Обходит он свои владения в довольстве, на пике себялюбия, покуда слуги весть не принесли: птицы-мудрецы скончались, все до единого. Старый волшебник рвал и метал, бил попавшихся под горячую месть, обещал расправу. Где взять козлёнка отпущения? — Вставай, негодяй! Яхра только глаза продрал, как повалились на него, скрутили. Он мечется, пойманный по полу. Пред носом обувь старого волшебника, господин велит приподнять колдуна, дабы ему в глаза посмотреть. Лицом к лицу теперь старый волшебник и озадаченный Яхра. — Молился ты о милосердии к невинным, так птица щебетала мне. И погань наша сдохла в ту же ночь. Чудо, братец, чудо. Но чудо Дьявола! Ком в горле у Яхры от бессовестного наговора. Как же ладно обернули промах и жадность господина, но колдун безвластный, без связей, без кумовьёв — беднота на горбу церкви. Кто ему защитник, только Бог и божья кара. Но Бог оглох к людским прошениям за яд проглоченный. К слову, при разбирательствах меж колдуном и волшебником, с Рудом вот что приключилось. Птица-мудрец охотился, спикировал он вниз и в когти зайца, клювом добычу растормошил. К нему присоединяется чернопёрая птица-мудрец — грех, сошедший из Великой книги и пропущенный оком Бога. — Арагда, — зовёт супругу Руд. — полакомись. — Спасибо, муж. И разделили зайца меж собой. Арагда приластилась к мужу, он ей ответил тем же. Вдвоём отправились к свитому гнезду, где в пуху лежали яйца. Погряз Руд в семейных нитях, пустоту в груди заняла родственная душа. Арагда высиживала потомство, рядом Руд стерёг от хищников и чужаков. Шрам от свадебного огня ещё проскакивал в бессонницах и напряжении. От смерти укрывает близких Руд, от праведного гнева Бога. Раз ветер дунет, крыльями Руд загородит, два волк унюхает, Руд его спугнёт. В покровах ночи только иногда Руд прилетал в сад — удостовериться, что Фортуна здравствует и расцветает. Но, если царевна запоёт, то Руд теряется в желании вслушаться, или гнать себя домой. И дома он вжимается в супругу, чтоб прочь видения увела, и грёзы о Фортуне — он на месте Сульфура, он человек. Руд прикасается к царевне, и с ней он плавится в Аду с изгнанниками из тверди. Черно от дыма, еретики варятся в котлах, предателей насаживают на вилы — жара, будто бы в печи. Царевна в вечности поёт в признании в любви, вокруг огонь — багровый мир. Его будят, кошмары погибают от напористой жены. Арагда вновь его спасает в проклятии выбора, судьбы. А в замке царь Лазарь в недра подземелий путь нашёл. Он высится над заключённым в камере — в короне, в злате чист и свеж правитель, а дьяволопоклонник в лохмотьях и грязи. Старый волшебник обелил себя через жертву, он змий, обводит вокруг пальца: там подкупит, там авторитетом валит, тут с усердием льстит, клянётся в верности. — Ну, чудотворец Дьявола, не поприветствуешь ли царя своего? От чего при власти, даже малой, кружится голова. И упиваются издёвкой над слабым, кто не в состоянии дать отпор. С Яхрой побеседовала инквизиция, чтобы колдун согласился с тем, что он молился тьме, как приподняться даже — почти мертвец. Безжизненный взгляд Яхры направился к царю, узник блаженно улыбнулся. — Меня впускают на твердь Бога… но ваш волшебник прав всегда, безгрешен только он. Но ежели пророчество верно моё, вы волшебника-любимца сюда пошлёте, на место колдуна. Поверите тогда, что он оболгал меня. — царь усмехнулся дерзости. — Её спасение — сердце того, кто склонил первую царицу к запретному плоду. Пусть на кухне сердце изжарят, и она вкусит его. — Кто она? — полюбопытствовал Лазарь. Глаза Яхры расширились, он одними губами молвил то, от чего царь готов был удушить злодея. — Дочь твоя… болезнь её настигнет. Бог хочет вызнать, что могущественнее: выбор или судьба. — со словом «судьба» Яхра умер. И чудо сотворил, остерегайся своих желаний. В ночную пору шёл дождь стеной, но сад не пустовал: под древом царевич молодой запрокинул голову, общаясь с Рудом. Их речь велась о горестном. Яхра как в воду глядел. Неизвестная хворь убивала царевну, и Лазарь только в миг беды осознал, кто в шкуре друга враг. В отчаянии семья царевны пыталась в Арте отыскать спасение, прочёсывали лес царства своего, но дух того, кто человечий род подставил, простыл, ведь в наказание для птицы-мудреца рождение её с чёрным оперением — редчайшее событие навсегда. Руд обомлел, когда Сульфур упомянул хотение Бога, что важней: выбор ли, судьба. Как будто Бог спрашивал у Руда, который в крайностях живёт: от судьбы до выбора. Неужто Господь испытание послал, на чашах весов забыть царевну или лекарство раздобыть. Сердце чернопёрой птицы-мудреца. Арагда. Руд вспылил, крикнул он Сульфуру, что Яхра обманщик, как в сухое исполинское дерево попала молния — знамение, в всполохах пожара Руд видел Ад и око Бога. В безумии страстей просыпалось солнце, оно освещало место гнездовья Руда, но там полно полным народа. Царевич на коне следил за работой слуг, одни преподнесли ему свёрток, где в сохранности лежали яйца, другие — охотники — подстреленную цель. Руд отвернулся от некогда живой Арагды, снедаемый агонией от прерванной судьбы. Руд самолично признался Сульфуру, кто его жена, и указал сокровенную дорогу к источнику исцеления царевны. В покоях Фортуны смех сквозь слёзы, предательский поступок к родственной душе Лазарем рассчитан как доброе деяние. Он благодарен Руду, последний впущен к царевне, дабы воочию узреть её выздоровление. Сульфур на коленях у постели любимой целует её руки, разносятся тихие песнопения представителей церкви без диких рвений сжечь. Вдруг Лазарь Руду с великодушием говорит: — Пора настала вере пересмотреть догматы, сей переломный будущему миг. Птица Руд, твои дети отныне под царскою охраной, мы перевернём закоренелые заветы и с Богом соединимся. Пойте о чудотворце Яхре, пойте и прославляйте всепрощение птицам-мудрецам. Какой ценой достигнуто прощение, чрез смерти невиновных лиц. Через властолюбие и слепоту по вере, через костры из мудрых птиц. А выбор и судьба, то камень преткновения для философских языков, но вот к последствиям решений не всякий будет и готов. О птица Руд, любовник без ответа, за Фортуной только наблюдать. Всего-лишь друг для человека, а сколько ты готов отдать.