Слушать твою скрипку в снегопад

      Марат впервые ощущает такое — лицо горит огнём, а всё тело трясёт, словно его отпиздили целой толпой — а ведь Айгуль даже не прикоснулась к нему. Всё это выглядит как ебучая лихорадка посреди зимы, и когда Марат выходит на улицу, то его обдаёт прямо-таки спасительным холодком. Уже вечереет, и Казань начинает тонуть в сумерках ночи. Парень шевелит нижней челюстью и смачно сплёвывает прямо на ступеньки лестницы музыкальной школы, чем навлекает на себя гнев какой-то седой бабки. Если бы она знала, как Марату сейчас похер — расплакалась бы.       Он ещё какое-то время шляется по дворам, периодически круша всё на своём пути и пугая чушпанов, которые выбрали не те улицы, чтобы добраться домой. Витки разрушения всего вокруг не так хорошо спасают, как хотелось бы самому Марату. По итогам его скитаний выходило плюс полтора рубля, четыре перевёрнутые мусорки и бесчисленное количество стреляных сигарет. По правде говоря, Марата уже тошнит от табачного вкуса, забившегося в самую гортань и осевшего там, но из твердолобого принципа он продолжает пичкать организм никотином. И, может, совсем чуть-чуть для того, чтобы тошнота осталась единственным ощущением.       Ноги сами приводят парня к подъездной двери дома, где он уже был пару раз. К дому Айгуль. Марат прикидывает — очень ему хочется, чтобы было именно это слово, а не позорное «считает» — что занятия в скрипичном классе уже закончились, так что Айгуль должна быть дома. Пальцы правой руки, запущенной в карманы моднявой ярко-синей куртки, нащупали несколько жвачек, припасённых для Айгуль. Ну, типа примирительный подарок, который Марат обязательно вручил бы ей, когда бы объяснил свою затяжную пропажу с радаров. Не вываливая всего дерьма, конечно, ведь не для девичьих ушек это всё. По крайней мере, таков был план, а Марат не был бы Маратом, если бы не проебался в очередной раз. — Я вообще-то пришёл объяснить. У нас там такое было… Ну, у нас же Ералаша убили, так мы узнали кто, а меня отец увёз. Брата еле спасли, до сих пор хромает, мы вообще его на скорой украли. Ага, именно это дерьмо Марат не собирался вываливать на Айгуль, а в итоге выложил как на исповеди. Во всём, убеждён он, виноват её кусачий взгляд, которым девочка пыталась пробить в его лице дыру. Такая нетерпимая, по годам мудрая, но совершенно ничего не понимающая Айгуль. Тепличная пионерка так мало знает об уличной жизни, и Марату не хватает слов, чтобы объяснить весь произошедший с ним швах, поэтому он отпускает её на сраную скрипку. Пусть хоть все струны себе там надорвёт!       Несмотря на бушующую костром злобу, долго злиться на Айгуль у Марата не получается, а потому он решительно дёргает неплотно закрытую дверь подъезда и входит. Шаг, шаг, шаг, ещё столько же, умножить на два — вот он уже на первом этаже. Парень сосредоточенно считает каждую ступеньку, пытаясь таким образом вернуть хоть немного контроля в свою жизнь. В голове шумят мысли, и Марату приходится хорошенько ей потрясти, чтобы устаканиться. Хорошо знакомая дверь, хорошо знакомый звонок и такие непонятные, новые чувства. Он крепко сжимает в одной руке жвачки, а костлявым указательным второй тянется к дверному звонку, намереваясь жать до тех пор, пока ему не откроют. Палец замирает в миллиметре от кнопки, словно невидимая рука отводит Марата от ошибки. И имя этой руке — страх. Причём не грязный, мерзкий и липкий страх, который, честно признаться, он иногда испытывал на стрелках, вписываясь за универсамовцев. А какой-то благоговейный, почти, блять, мягкосердечный страх, который плотно забивает все мышцы свинцом. Так Марат и замирает, как памятник Ленину. Из последней решительности он всё же жмёт на кнопку, и тут же слышит трезвон внутри квартиры. Нет-нет-нет! А что он вообще скажет Айгуль? ПОЧЕМУ ОН, БЛЯТЬ, ЭТО НЕ ПРОДУМАЛ ЗАРАНЕЕ? Марат разжимает кулак, и конфеты падают на лестничную клетку, а сам позорно сбегает вниз, перепрыгивая ступеньки. Когда по подъезду разносится звук открывающейся двери, он уже выскакивает на улицу. Щёки обдаёт зимним морозцем, но сбитое, разгорячённое дыхание не восстанавливается. Парень делает последний рывок и заворачивает в ближайшую арку дома. Марат давится невысказанными словами и морозным паром и, не в силах совладать с обострившимися чувствами, приваливается спиной к грубому бетону. Сердце, давно не нарушавшее свой ритм, грохочет в груди и пытается пробить лёгкие, которые после перелома неправильно срослись. Ему бы ещё раз сломать треклятые кости, разбить до ноющих ссадин костяшки пальцев, размозжить лоб о крепкие кирпичи — и то будет не так больно. Что-то внутри тянется, вот-вот надтреснет и разлетится нахер, окрашивая багряно-красным белый снег. Лопнет скрипичной струной. Обосраться, какая точная метафора! От досады Марат цепляет потёртым носом кеда снег и отпинывает прочь. На всякий случай сплёвывает вязкую слюну туда же. Беспокойство утихает, и парень тянет из пачки сигарету, нащупывая в штанах зажигалку. Пожалуй, сейчас никотин нужен ему больше чем кислород. С первым вдохом дым прочищает голову, и думается уже легче, так что Марат зажимает её между зубов и идёт дальше. Он проходит через арку дома и направляется на пустую детскую площадку, утонувшую в серебристом снегу. Разбитый фонарь едва светит и поскрипывает током, ещё чуть-чуть — точно перегорит, затухнет и позволит миру сгинуть в темноте. Марату, в общем-то, поебать, в его вселенной один сплошной беспросветный мрак. Теперь уж точно. Докурив до самого рыжеватого фильтра, Марат бросает окурок в снег, не очень-то заботясь о том, чтобы его потушить. Чай не в бензин бросает. Эта мысль парня безмерно веселит, и он тянет новую сигарету, отмечая, что пачка почти закончилась. Марат плюхается на скамейку, даже не удосужившись расчистить себе место от снега. Зад сквозь штаны быстро чувствует все прелести снежной зимы, и это возвращает в реальность ещё больше.       В сознание Марата пробивается что-то ещё. Светлое, мелодичное и тянущееся плавленной медью. Вселенная, блять, просто издевается над ним. Иначе как можно объяснить звуки скрипки, доносящиеся с эхом от окружающих домов? Марат оборачивается на дом Айгуль и взглядом скользит по типовым окнам серой панельки. Он безошибочно считает этаж и угадывает окно, замечая в нём силуэт девочки со скрипкой. Айгуль движется медленно, как в старом-старом кино, но Марат словно видит каждый её неуловимый жест — незаметное движение уставшей шеей, лёгкое качание головой, чтобы убрать волосы с лица. Окно закрыто, но для музыки это едва ли проблема. Скрипка плачет. Стонет. Ноет. Надрывается. Страдает. Ей больно до дрожи в струнах, а у Марата внутри всё переворачивается от этой мелодии. Постепенно он начинает понимать, что по уши увяз в трясине собственной глупости, и чуть не скулит, как побитая дворняжка, от душащих чувств. Хорошо, что рядом ни души, а то пацаны бы не поняли его нытья. Марату хочется закрыть глаза, но он не может заставить себя сделать это. Он всегда на стрёме, как учил старший брат, и никогда не расслабляется даже на своём районе. Мелодия переворачивает всё внутри Марата и устраивает сущий кавардак в его душе. С небес, затянутых плотным слоем тёмных облаков, начинает падать снег, предвещая скорый конец декабря. Сначала в воздухе легко кружатся невесомые снежинки, а потом снег начинает в прямом смысле слова валить сверху, легко проходясь по зарумянившимся щекам Марата. Настоящая метель с приторно мягкими снежинками, как в какой-то сказке. Вместе с меланхоличной музыкой это всё создаёт впечатление театрализованной постановки, которую играют без актёров, чтобы не испортить шарм тишины. Ветер усиливается и быстро заносит все улицы, а снежные кристаллики начинают впиваться в нежное лицо. Сегодняшняя ночь обещает быть особенно снежной и мрачной.       Айгуль играет ещё минут двадцать — по ощущениям Марата целый, блять, скрипичный концерт — и свет в её окне гаснет. Парень остаётся один на один с расколотым в щепки сердцем и изрезанной острыми нотами душой нараспашку. Он так и сидит под на скамейке под отчаянно метущим снегопадом, втыкая перед собой. Фонарь трещит на последнем издыхании и тухнет то ли с хлопком, то ли со щелчком. Марат словно приходит в себя после наваждения и, поднимаясь со скамейки, попутно отряхиваясь от нападавшего снега, бредет в сторону их универсамовского места…