Ты чья будешь?

Его глаза — ледяные, точь-в-точь как гладь Байкала в лютый мороз. Серые, отливающие у края радужки чистым светлым голубым и переходящие в волны бирюзы вокруг зрачка. Красивые. Его глаза невероятно красивые, особенно на контрасте с тёмными, почти чёрными синяками под ними. И эта красота не меркнет даже от того, как он смотрит — с абсолютным, вымороженным безразличием, жестоко и хладнокровно. Взгляд незнакомца прожигает Наиль насквозь, словно выжигая в её собственных, тускло-зеленых и от страха широко распахнутых, глазах нечто невнятное и понятное только ему. Пухловатые, с неровным контуром губы Наиль беззвучно шевелятся, выдавая шёпот или, быть может, мольбу. Тонкие, аккуратные пальцы судорожно сжимают подол короткого школьного сарафана. Она делает шаг назад, почти отскакивает, как от обжигающего пламени или внезапно возникшего опасного хищника. В этот миг она — тонкая ветвь, трепещущая на ветру. Жертва. Добыча.

Чья?

Она кажется хрупкой, миниатюрной, совсем худенькой. Беззащитное существо, застывшее в немом ужасе. Ему, быть может, даже жаль. Кончик носа и лоб пульсируют ноющей болью после того, как она врезалась в широкую мускулистую грудь незнакомца. Но эта боль — ничто по сравнению с той, что сжимает её изнутри: меж рёбер, в ноющем сердце и пекущих лёгких. Дыхание сбито, в висках стучит кровь, голова кружится. Кажется, ещё мгновение и она рухнет без сознания. Может, так будет даже лучше? — Мне очень жаль! — вырывается у неё дрожащим, писклявым ветром. Наиль склоняется в поклоне, и светлые русые волосы соскальзывают с её дрожащих плеч. Тёплый жёлтый свет заходящего солнца, отражаясь от снега за окном, пробивается в школьный коридор и угловато освещает её лицо. Наиль не понимает, как ноги ещё держат её: они онемели и не чувствуют опоры, а колени, только что подкашивавшиеся, теперь стали прямыми и деревянными. Бежать невозможно. В ответ раздаётся тихий смешок. Один уголок его полных губ ползёт вверх, а взгляд снова, придирчиво и медленно, скользит по ней. Длинные, подтянутые ноги, розоватые от холода коленки, которые едва прикрывает подол тёмно-коричневого сарафана. — «Сколько ей? Едва ли шестнадцать?» — проносится у него в голове. Взгляд его впалых тёмных глаз неспешно поднимается выше, к туго затянутому поясу белого, отутюженного фартука с рюшами и вышивкой. Длинные рукава сарафана, к его досаде, скрывают кисти девушки, которые сейчас так трогательно трясутся. — «Боится,» — лёгкий наклон головы. — «Правильно делает». — Звать тебя как? — раздаётся его хриплый, низкий, уже совсем не юношеский голос. Наиль сглатывает — слишком громко, и он не сдерживает короткого хмыканья. — Н-иль… — бормочет она себе под нос, выпрямляясь, но всё ещё не смея оторвать взгляд от начищенных школьных туфель. — Чётче. Смотри на меня, когда говоришь, — отчеканивает незнакомец, насмехаясь над её испугом. Тело Наиль пронзает, словно током. Она чувствует, как слёзы подступают к горлу, ей обидно. Холодок ползёт по позвоночнику. Она знает что лучше не спорить. — Наиль, — собрав всё своё мужество и наконец подняв глаза на лицо мужчины лет двадцати пяти, выдыхает. Наиль почти готова разрыдаться от собственной глупости и неосторожности. — Меня Турбо зовут. Валера. Будем знакомы… — тут же представляется незнакомец в ответ с лукавой усмешкой. Наиль снова сглатывает. На её губах расцветает нервная, трусливая полуулыбка. Будь это кто-то из одноклассников, она бы, наверное, рассмеялась над странной кличкой. Но сейчас ей не до смеха. — Ну-ка подойди, — подзывает после короткой паузы Валера. — Ну же, смелей, — подбадривает он уже не скрывая насмешки. Сделав шаг вперёд, Наиль наконец удаётся разглядеть его лучше. Мужчина высокого роста, с вьющимися волосами цвета тёмного шоколада, стоит, расслабленно оперевшись плечом о косяк двери. Несколько прядей чёлки спадают ему на высокий лоб. У него неширокая, но слегка кривая переносица, выразительный нос, изогнутые в ухмылке губы красивого треугольника. Он точно не учитель — на нём чёрный лонгслив, тёмные брюки, брендовые кроссовки и, что главное, слегка потёртая кожаная куртка, служащая безмолвным показателем его достатка и статуса. Такие носить себе может позволить не каждый. И Наиль почти сразу всё понимает. Она столкнулась с членом «Универсама» — группировки, которая каких-то несколько лет назад выгрызла себе место на самой верхушке, поближе к солнцу, обнажив свой оскалы, — смертельно опасно. Особенно для девушки. Говорят, когда-то среди пацанов существовал кодекс: не трогать стариков, беременных и девчонок. Говорят, когда-то они вели себя почти уважительно, даже бережно. Но это было давно. Возможно, лет пять назад, ей, двенадцатилетней и яро всё принимающей за любовь, возможно, и было бы интересно познакомиться с таким — опасным, красивым, романтично жестоким в проявлении своей привязанности. Прямо как в тех романах, которых нет в школьной программе. Но пять лет назад ей было одиннадцать. А теперь… теперь все иначе. Быть девушкой в этом жестоком мире, где правят законы улиц, а власть подминают под себя мальчишки, выросшие на дележе районов, драках и грабежах, — значит постоянно быть начеку. Изнасилование. За пару лет это слово стало для Наиль привычным, но страх от него не притупился, а лишь вырос. И самое ужасное — слышать его не из телевизора, а из уст собственных подруг. Но мало кто признаётся в этом. Чаще это видно. Они приходят на следующий день с разбитыми губами, окровавленными коленками, бывает с синяком на скуле или под глазом, в свитерах с высоким воротником даже в жару… Наиль все понимает без слов. И по жилам её разливается леденящий ужас. — Ближе, — более грубо настаивает брюнет, недовольно встряхивая головой. Голос у него сипловатый, прокуренный. Наиль замечает, как напрягаются его руки, до этого лежавшие в карманах штанов. И испугавшись, не раздумывая, она делает большой шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до непозволительных нескольких сантиметров. Мужчина перед ней расслабляется, и она снова чувствует, как его взгляд липкой паутиной скользит по ее телу. Она изо всех сил сдерживает вздрагивание, пытаясь стряхнуть с себя это прикосновение. — Ты чья будешь? — голубоглазый наклоняется, снова нарушая дистанцию. Его дыхание, пропахшее сигаретами, обжигает ее щеку. Кожа покрывается мурашками. Она едва сдерживается чтобы не скривиться. Наиль знает, что значит этот вопрос. Знает, черт возьми. Сколько раз она слышала эту фразу от подруг, что предупреждали ее «о худшем». Но впервые она слышит ее с немой угрозой, обращенной лично к ней. Поэтому быстро взвешивает доступные варианты: — Ничья, — уверенно, глядя исподлобья в его насмешливо прищуренные глаза, отвечает она. Времени на раздумья нет. Солги она, назови имя какого-нибудь парня пусть даже вымышленного, и она получит иллюзию защиты. Девушка члена банды неприкосновенна. По крайней мере, пока он ею не наиграется. Но если Турбо начнет допытываться «кем», а она не сможет назвать имени, или ее вымышленный защитник окажется врагом или провинившимся… Нет, это лишь сильнее раззадорить. Или того хуже — он поделится ею со всеми. — Ничья-яя? — басисто, почти игриво протягивает Турбо. Он наклоняется еще ближе, и его волнистая челка падает на глаза. Наиль замирает, переставая дышать, но все равно чувствует терпкий запах одеколона, щекочущий нервы. — Ничья, — вторит Наиль, сипло шевеля губами. Ее взгляд, метавшийся до этого по его лицу, наконец сталкивается с его глазами. Внутри черных зрачков искрятся вспышки, отблески. — Сколько тебе? — наслаждаясь ее испуганно-застывшим видом, Валера поднимает левую руку. Под его бледной кожей, обтянувшей костяк, проступают тонкие, отливающие синевой вены. Взгляд Наиль нервно дергается к его ладони. Она сипло вздыхает, чувствуя металлический запах крови, исходящий от разбитых, покрытых корками костяшек. Кажется, он недавно кого-то избил. А теперь стоит перед ней и почти трепетно касается ее распущенных волос. — Месяц назад исполнилось… семнадцать, — затаив дыхание, шепчет Наиль, чувствуя, как его грубые, покрытые мозолями пальцы накручивают ее светлый локон на ладонь. Валера довольно кивает, переводя взгляд с ее волос на тусклые, похожие на хвойный лес, глаза, обрамленные густыми ресницами. — Семнадцать, ты девятиклассница? — скручивая губы в трубочку, словно сюсюкаясь с ребенком, спрашивает Турбо, наконец отпуская ее волосы. — Я в десятом классе… — ее голос, пропавший от дрожи, звучит жалко. Она сжимает край юбки сарафана так, что на ладонях проступают алые полумесяцы. Услышав ответ, Турбо лишь шире растягивает улыбку по потрескавшимся губам. — Значит, десятиклассница. Буква класса? — поправляя потрепанную кожаную куртку, он требует ответа. — «А», — издаёт она едва слышный звук. Коленки начинают мелко трястись. — «Что ему от меня нужно?» — и тут же она сама себе отвечает, чувствуя, как по телу разливается леденящая догадка. — Ну-ну… не нужно плакать. Я же еще ничего плохого не сделал, да?.. — воркует он, следя за слезой, скатывающейся по ее щеке. Турбо стирает ее шершавым пальцем. Она младше его на целых пять лет. Он вспоминает себя в ее возрасте — драки, дворы, сломанные носы. На его губе появляется искренняя полуулыбка, но она гаснет, когда в памяти всплывает то, что было потом. Смерти, погони, клятвы, данные на крови. Теперь они уже не пацаны, а взрослые мужчины, занявшие свое место на вершине пищевой цепи. И они не собираются уходить. Мечтал ли он в лет шестнадцать о том, чтобы люди опускали глаза при его появлении? Думал ли, что будет носить ствол с такой же привычкой, как утреннюю сигарету? Нет. Не знал. Хищная улыбка снова искажает его лицо. А что, если бы он сейчас приставил дуло к ее подбородку, заставив поднять на себя взгляд? Искушение азартом бурлит в крови. Но нет, не сейчас. Он не хочет ее пугать — девочка и так дрожит, готовая упасть в обморок. Его острый, разъедающий взгляд скользит по ее лицу, и он не может сдержать соблазна. Поглаживая щеку холодной ладонью, он большим пальцем проводит по ее поджатым, дрожащим губам. От неожиданности Наиль вздрагивает, губы сами собой размыкаются в шокированном вздохе. Турбо хмыкает, и его палец скользит дальше, между ее розовых губ, лишь на секунду касаясь горячего языка. — «Чёрт, хотел же не пугать её…» — ругается в голове, но на деле кривит улыбку. Глаза Наиль широко распахнуты, дыхание сбито, тело сковано ужасом. Горький привкус табака растекается по языку зловонным ядом и… пониманием. Сделать шаг назад невыносимо трудно, но у нее получается. Вот только уйти ей не дают. Не сейчас. И, возможно, никогда. Его сильная рука тяжелым грузом ложится на ее тонкую талию, сжимает и дергает на себя, вырывая из её груди короткий вздох. Турбо притягивает Наиль к себе, почти вжимая в свое тело. Его темные зрачки расширяются, поглощая радужку. Увидев это, Наиль готова закричать. И крик уже поднимается к горлу, но его нетерпеливые губы глушат его, превращая в невнятное мычание. Он сразу же заталкивает в ее рот язык, облизывая десны. Наиль пахнет летом, росой и цветами, а на вкус она приторно-сладкая, как растекающаяся карамель… — Ау… — недовольно тянет Турбо, отстраняясь. Она успела укусить его за губу и рвануть ладонью по скуле. Цапнула, как кошка. Взгляд у Наиль испуганный, а тело не слушается. Она замирает, ужасаясь собственным действиям, готовая провалиться сквозь землю, точнее школьный паркет. Но она знает: если он захочет, то достанет и оттуда. Вытащит за шкирку и накажет. Ой, как накажет… Довольная ухмылка искажает его лицо, а ладонь на ее талии сжимается сильнее, вдавливая в него торс её хрупкое тело. Он все еще смотрит на нее безжалостно, но от него исходит лишь самодовольство. И вдруг он отпускает ее. Отступает на шаг, закладывая руки в карманы штанов, будто так и было. Лишь его темный взгляд и ранка на губе говорят Наиль, что все это не приснилось. Она беззвучно шевелит губами, сжимаясь и готовясь к удару. Не стоило сопротивляться… что будет теперь?.. — Беги, — резко, почти угрожающе, отрезает Турбо. Его взгляд становится равнодушным, тело расслабленным. — Ну? — с нажимом делает он шаг вперед. — Беги, пока я тебе это разрешаю. Розовые губы Наиль распахиваются в беззвучном испуге. Он отпускает ее? Не терять же момента! И Наиль бежит. Рвется с места, не глядя на задирающуюся юбку и брошенный на полу ранец. А Турбо насмешливо наклоняется, подхватывает сумку и выпрямляется, провожая взглядом ее убегающую фигурку. А вот и повод для новой встречи. Интересно, как она взглянет на него, если он навестит ее прямо дома? На его губах расцветает нахальная улыбка. Валера проводит языком по пульсирующему укусу. Будь на ее месте одна из его подружек, он бы уже отвесил пощечину. Но Наиль… ее укус был… приятным. Не злым, а каким-то… смиренным? Укуси его уличная кошка — было бы больно и неприятно. Он бы отшвырнул ее ногой. Укуси его домашняя кошка — он бы приласкал ее еще нежнее. Наиль — домашняя кошка. Его домашняя кошка. Осталось только ей это объяснить. Но она смышленая, очень скоро поймет, что бежать от него бесполезно. И та нелепая надежда, что он ее отпустил, — лишь начало охоты хищника на свою маленькую, беззащитную добычу. Турбо закидывает ее ранец себе на плечо и, покачивая головой, медленно направляется к выходу. Кто бы мог подумать, что визит в старую школу — проверить, как вербуют мелюзгу для мелких дел, — обернется такой находкой. Ему чертовски повезло, что это хрупкое создание так беспечно врезалось в него. В будущем он научит ее быть внимательней. И извиняться — правильно. Белый снег похрустывает под его кроссовками, купленными в Москве во время последней проверки поставок. Когда же их банда, боровшаяся за свободу и честь, превратилась в это? Турбо лишь горько усмехается, опуская голову. Уже слишком поздно. Исправить ничего нельзя. Сгнили не только они, но и те мальчишки что отсидели срок, что когда-то пели песни у костров между гаражами. Теперь в рядах милиции — свои люди, а во власть пробираются те, кто когда-то вместе с ними отжимал кошельки у школьников. Круг замкнулся.

***

      Наиль сегодня ночью так и не заснет. Она будет метаться по кровати, ворочаясь с боку на бок, а за закрытыми веками снова и снова будет вставать тот самый темный, жадный взгляд и ухмылка. Они теперь будут преследовать ее, эти воспоминания, становясь ее личным кошмаром. И каков же будет ее ужас, когда на следующее утро, придя в школу, она поймает на себе десятки сторонних взглядов. Шепотки замолкнут при ее приближении, а глаза тут же отведутся в сторону. А потом, зайдя в класс, она узнает, что несколько мальчишек из параллели перевелись в ее 10 «А». Тех самых, что состоят в «УНВ». Один из них, с каменным лицом, подойдет к ее парте и молча поставит перед ней её забытую сумку-ранец, о которую она вчера, в панике убегая, забыла. И вот тогда-то до нее и начнет доходить жуткая правда. Она поймет все окончательно, когда эти пацаны начнут везде следовать за ней по пятам. Они будут молча наблюдать из угла спортзала, провожать ее до дома, шаг в шаг, безмолвно неся ее тяжелый рюкзак и оплачивая ее обед в столовой, стоит ей лишь протянуть поднос. Они станут ее тенью, ее безмолвной охраной и самым явным знаком того, что она отмечена. И последняя, самая слабая надежда на то, что все это — случайность, испарится у нее в один миг. Это случится тогда, когда она однажды, смутившись, улыбнется какому-то новенькому, слишком пристально на нее смотрящему. Уже вечером того же дня в дверь ее небольшой квартиры, раздастся настойчивый, властный стук. Она, обрадовавшись, что отца отпустили с работы пораньше, в одной футболке и коротких шортах, бросится открывать. Распахнет дверь, не глядя в глазок, и застынет на пороге, остолбенев. Пристальный взгляд Турбо, медленный и блуждающий, будет скользить по ней, задерживаясь на открытых участках кожи, которые раньше были скрыты одеждой. Наиль потеряет дар речи, когда на его губах, где все еще будет красоваться свежий след от ее укуса, расцветет та самая дьявольская ухмылка, что снилась ей в кошмарах. Он сделает уверенный шаг вперед — она инстинктивно отпрянет назад. Турбо, не оборачиваясь, захлопнет дверь, провернет ключ в замке и бросит его в карман своих брюк. Звонкий щелчок навсегда отсечет ее от старой жизни. И тогда она рванет в соседнюю комнату в отчаянной, слепой надежде спрятаться, запереться, исчезнуть. Но теперь он уже и вправду погонится за ней. И на этот раз бежать будет бесполезно.