Für Erwin.

Сегодня Эрвин впервые решил попробовать устрицы. Для этого нехитрого дела он основательно подготовился. Нашел приличный ресторан с вменяемыми ценами, разузнал как правильно их есть, вычитал об особенностях и лучших видах. Однако сам деликатес пришелся не по вкусу. Привыкший к простой еде, он банально не понял изыска и восторженных отзывов своих знакомых. В слегка подавленном настроении, Эрвин все же не спешил покинуть заведение. Погода канючила, разражаясь бурными порывами и обильным снегом.В сравнении с теплой аурой ресторана, улица представлялась иным миром, полным монархии природы, желавшей изгнания всего живого с улиц. Народ, которому было куда и к кому бежать стремительно прятался и спешил домой, к домашним. Немногие шли обыденным шагом, но одна фигура явно выделялась из пресной толпы. Она зацепила Эрвина, не давая оторвать глаз, один её вид молил о помощи и кричал о крайне бедственной ситуации. Ему отчетливо показалось, что он стал свидетелем чего-то крайне интимного, того, что в обыденной жизни остается в тени недосказанности, о чем не говорят в вскользь даже в узких кругах. Увидев это Эрвин застыл, окаменел. Он тотчас все понял, сквозь расстояние ощутил, куда идет этот человек: на смерть. Всем своим существом Эрвина поглотила непонятная страсть, и иррациональное желание помочь, не допустить свершения казни. Он оглянулся с некоторой лихорадкой. Неужели он один это видит? Даже самые закостенелые сердца в земном аду должны были почувствовать, что у этого человека больше ничего нет. Эрвину передалась вся та несмелость незнакомца, его нетвердая походка, духовное опустошение и тлен. Неведомая сила толкала его на подвиги. Он никогда не мнил себя героем, не пытался заслужить признания в чужих глазах, но сейчас он не мог просто бросить, это одинокое, потерянное существо. Все это было так нелепо, так страшно, что ему стало совестно, от такой пристальной слежки. Повинуясь порыву, Эрвин наспех расплатился и покинул покинул заведение, по ощущениям оставив там не только немаленькую сумму, но и частичку чего то важного, судьбоносного. Спешно прорываясь сквозь ветряные потоки, Эрвин не терял из вида затаившуюся фигуру. Та перестала мельтешить перед глазами и остановилась около лавки. Побуждаемый лучшими чувствами, Смит не мог дать трезвую оценку своему поступку. Это было любопытство и страх перед чем-то ужасным, страх перед бездной нависшей над слабой человеческой душой. Разве можно объяснить, зачем самые заядлые эгоисты, в решающий момент отбрасывают свою любовь и жертвуют собственными благами? Они движутся по воле необъяснимой силы, вдыхающей в них новую жизнь и новые благие стремления. Эрвин видел, как небольшая фигура грузным мешком упала на скамью. Его охватил еще больший трепет. Это был конченный человек. Так падают лишь мертвые, или те, кому незачем цепляться за жизнь. Голова откинута назад, руки безжизненно раскинулись по швам, сам он полулежит на мокром. Перед глазами возникло ведение, где эта же фигура болтается где-нибудь в петле, или хуже того, с пулей во лбу. Однако вряд ли у этого человека есть с собой револьвер или иное оружие. Неброское пальто, карманы которого доверху набиты записками, застиранный шарф, чуть изношенные ботинки и все куплено у старьевщика за бесценок, вылиняло, но безусловно оставалось идеально чистым. Каждая мелочь в его образе сквозила крайней бедностью. Эрвин не мог заглянуть в лицо этому человеку, как и не мог дойди 10 несчастных шагов, разделяющих их. Сложно представить это состояние, побуждаемый желанием помочь, но остающийся в стороне Эрвин не мог сдвинуться с места. Сделай он малейший шаг, как пути к отступлению не останется. Его удерживал стыд и воспитание. Снег пошел с новой силой. Он был мерзким, мокрым, тяжелыми каплями падал на землю. Но незнакомец не сдвинулся. Стихия хлестала его по лицу, льдинки быстро таяли на фарфоровых щеках. Такое самобичевание дало Эрвину мужества и импульсом заставило приблизиться. Теперь он мог разглядеть его лицо и тело вблизи. Не поднимая глаз он приметил чужую руку, совсем не похожую на его собственную. Совсем худая, принадлежащая не то женщине, не то болезненному ребенку. Эрвин заставил себя взглянуть смертнику в лицо, зная и боясь того, что он там увидит. Красивый, легкий профиль, с бесконечно потерянным взглядом из которого ушла жизнь. Тяжелые брови, тонкие мертвенно бледные губы. Эрвина прошибла несвойственная ему жалость к ближнему, мягкое струящееся сострадание к комочку жизни. Но он все не решался заговорить. Эрвин ощущал стыдливое бессилие. Падающий нередко увлекает за собой спасителя. Надо было уходить, отбросить эмпатию. Но этот человек обладал удивительным магнетическим свойством выражать все через движения, жесты, малейшие изменения в мимике. Ничто не могло передать так же ярко отчаяние, самоотрешенность и смерть заживо, полное забвение самого себя, не свойственное живой, себялюбивой душе. Эта неподвижность, бесчувственное невнимание к непогоде и окружающим. Ни один писатель, ни философ, ни актер так натурально не сможет передать кипевшее бесчувствие. Холодное высокомерие, гордость, все это пропало под гнетом чужих чувств. Горячая желчь пульсировала заместо кожи. Стыд от бездействия. Хоть бы он оглянулся, дал сил, заметил, отверг шанс на побег, но он не оборачивался. Он смотрел в забытье, на чужое лицо, как приземляются и тают снежинки не от телесного тепла, а от бессилия. Эрвин понимал, что отпусти он эту неупокойную душу сейчас, он навсегда потеряет духовную свободу, обрекая себя же на добровольное страдание. Жизнь — борьба и такой явный, даже наглый протест против сражения с жизнью и её благами не был простой показательной опозицией, а гнетущей неизбежностью, изложить которую их в виде связного пересказа решительно невозможно без чувства сомнения в собственном психическом здоровье. — Пойдем.- Что-то мелькнуло в образе маленького человека, но он не сдвинулся, лишь вяло отмахнулся рукой. — Пойдем. — с большим нажимом, и даже злостью повторил Эрвин. Это подействовало куда лучше. Незнакомец поднял на него незаинтересованный взгляд с явным вопрос. — Чего тебе надо.- Он явно хотел, что бы это прозвучало небрежно, с желчью, но вышло иначе. Эрвин и сам не знал, чего ему надо. Ему лишь хотелось сдержать эту жизнь, пока что горящую слабым пламенем, не дать оборваться. Он чувствовал родственную связь, с жалким тельцем перед ним. Сейчас же нужно было уйти в тепло, спрятаться от снега, что нещадно не прекращал свои нападки. — Пойдем со мной.- уже ласково и заботливо попросил Эрвин. Ему просто надо было увести его куда-то. Избавить от самоубийственной позы и гнета погоды. Он опять не ответил. Смит не выдержал этого безволия. В нем было слишком много жизни, которой он был готов поделиться без остатка. Эрвин потянул на себя податливое тело и с усилием потащил в сторону света и тепла, в недавний ресторан. Он не знал имени этого человека, не знал кем он является и что из себя представляет. Ему было больно находиться рядом с ним, но в тоже время он не мог его покинуть. Всеми фибрами Эрвин успел проникнуться чужим существом, и теперь чувствовал ответственность за его недолгую судьбу. Лучше всего будет отвезти его домой и дать денег, а завтра он уже сам найдет выход. Найдет же? Эрвин затащил его в ресторан, за шкирку, как провинившегося котенка. Незнакомец поморщился от яркого света и смерил незначащим взглядом перемену в обстановке, на фамильярное обращение никак не отреагировал. С усилием Смит усадил его напротив. — Где ты живешь? — У меня нет квартиры.- фраза «больше нет» осталась не высказанной, но Смит и сам смог догадаться о таком развитии событий. — Не знаю что тебе нужно, но не пытайся с меня что-то содрать, денег нет.- это было сказано настолько равнодушно и безжизненно, что Эрвин даже не подумал мелочно обидеться. К тому же он не сразу понял смысл последних слов, не сознавая в насколько чудовищное заблуждении находится его собеседник. Бесконечная жалость затопила его сердце, нечто теплое сродни очарованию детской невинности. — Я.нет, я Эрвин, учитель истории, мне показалось тебе нужна помощь. Как я могу к тебе обращаться? — Он испытывал неясный трепет, смотря на человека перед ним. Сгорбившийся, ставший от этого еще меньше, чем есть на самом деле. С его грубо остриженной челки тяжелыми каплями спадали остатки снега. Он был схож с загнанным зверем. Существо совсем из другого мира, поникнувшее, но полное скрытой надежды. Смит почувствовал, что может изменить жизнь, остановить череду неудач, стоит только ему вверить себя в заботливые эрвиновы руки. — Леви. — Хорошо, Леви. Я наблюдал за тобой со стороны, я не хочу что бы ты совершил непоправимую ошибку. Давай я дам тебе денег. Ты снимешь номер в гостинице. Нет ничего стыдного в том, что бы принять помощь. Но Леви отвел его руку с неожиданной злобой. Холодный взгляд полоснул по сердцу. Он кричал «за кого ты меня принимаешь?». — Ты конечно хорош, но я тебе не проститутка.- яростно сказал Леви. — Мне безразлично, проснусь я завтра или нет, тебе тем более плевать.- Эти слова болью отозвались где-то в районе груди. Смит не без грусти отметил, как глубоко проник глухой голос и как сильно его равнодушие по отношению к себе ранит. Но Леви был упорным, однако Эрвин еще упорнее. — Нет, ты возьмешь. Завтра все покажется иначе, ты еще посмеешься над своими словами.- Эрвин вновь протянул руку. Ситуация становилась все более смешной и нелепой. Монеты и пара бумажек со звоном оказались на полу. Леви сидел с безучастным видом, такой же подавленный, только теперь в его образе скользила тень обиды. Эрвин впал в высшую тень отчаяния. Красивый, молодой парень, пахнущий юностью, характерный и своенравный через несколько часов потеряет свою душу, станет трупом! Эрвин почувствовал в себе очередной прилив адреналина, он почти гневно схватил ошалевшего Леви за руку и отчетливо проговорил, — Достаточно сцен. Я не дам тебе умереть ни сегодня, ни завтра. Более того, я не позволю тебе спать под мостом или где ты проводишь свои вечера. Понятия не имею что случилось, но это трусость и низость разбрасываться жизнью. Завтра ты признаешь, что я прав. Иди за мной. — Леви избежал зрительного контакта, но повиновался. Эрвин ожидал отпор, но был удивлен покорностью.

***

И вот он очутился дома. Не один. Эрвин хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Он оказался наедине с незнакомым человеком, в своем родном каземате, в крепости, резко ставшей небезопасной и чужой. Эрвин предложил чаю, Леви согласился, но за все чаепитие не издал ни звука. Они обменивались редкими взглядами. Дело шло о жизни и смерти, но никто не решался заговорить. Эрвин чувствовал, как Леви, обреченный человек, не в первый раз думающий о худом конце хватается за него, как утопающий за соломинку. Одним неосторожным взглядом он выдал все, всю глубину отрешенности и отчаяния. Редкий человек становится свидетелем того, как умирающий упивается последней каплей живой, пламенной жизни. Как пожирает голодным взглядом все вокруг, стараясь заполнить внутреннюю пустоту. Леви не надо было даже говорить, что бы Эрвин увидел и почувствовал эту борьбу жизни и смерти, веры и неверия, жара и холода. В неистовом поединке взглядов победителем выходил Смит, его стальная воля шла наперекор давлению колючих серых глаз. Если он не заговорит сейчас, то признается завтра, если не завтра, то послезавтра. Эрвин очнулся от тяжелого сна. Веки налились свинцом и с трудом поддавались, но воспоминания нахлынули стремительнее лени и он подорвался. Он не взял на себя ответственность сторожить чужой сон и теперь почувствовал укор стыда и страха. Что этот человек мог сделать с собой за ночь? Отчего-то Эрвина не волновала сохранность его имущества. Он не сомневался, что Леви не позволит себе что-то украсть в доме, который его приютил. За их недолгое знакомство Эрвин успел убедиться в его стойких принципах. Спальня, отведенная Леви оказалась пуста. Эрвин содрогнулся, от сердца к ногам разлилась глухая тяжесть, каждый шаг причинял ему боль. Он действовал бессознательно, словно под гипнозом, ведь мысли были более бесконтрольны, они роились в другом ключе, представляя фигурку Леви поникшей, распятой, повешенной, любой, только не живой. Под гнетом чувств его занесло на кухню, где о боже! Живой и здоровый Леви горбатился над плитой. Вид человека, еще ночью желавшего оборвать свою жизнь, а сейчас занимающегося готовкой, подействовал на Эрвина как сильно возбуждающее средство. Словно все его нутро встряхнули и даже самая затаенная радость вырвалась на волю. И это угрюмое молчание, что сопровождало Леви повсеместно, показалось самым родным и душевным. Он не удержался от сладостного вздоха. — Садись, че встал.- отреагировал Леви, вернув Эрвина из мира грёз. Он не удержался и расплылся в улыбке, Леви, живой, хоть болезненный цвет кожи с следами недосыпа никуда не делся, но выглядел он куда уверенней вчерашнего. Эрвин покорно сел, ожидая. На тарелку приземлились оладьи, а сам Леви занял стул напротив. — Я композитор.- отчеканил Леви.- Меня не поняли, опять.- Он поморщился, вспоминая явно не самые приятные аспекты своей жизни. — В основном я играл на случайных мероприятиях,где придется. Платили конечно копейки, как бы я не старался превзойти Шопена или Рубинштейна. Эти гниды готовы были слушать только заезженные минуэты, ставшие безвкусицей еще при моей прабабке. — Леви выдержал паузу, глотнул чая. Эрвин не решился его прерывать, да и комментарии были неуместны. — Кому в нашем веке нужна классическая музыка? А? Да никому! Причем знаешь, у меня ведь была цель, сыграть и свои очерки, помимо Моцарта. Все, кому я предлагал свои ноты не были готовы к такой сложности. Почему никто не способен напрячься и вслушаться?! А вдруг я новое пришествие? — с нескрываемой злобой процедил Леви.- И вчера мне реально захотелось с этим покончить, даже самыми радикальными методами. Мне действительно негде жить. Денег с редких выступлений едва ли хватает на неделю, ты видел цены? Леви порывисто удалился и вернулся с стопкой бумаги в руках, той самой, что выглядывала из карманов пальто. - Ты не разбираешься, но скажи, это действительно так черт возьми сложно? — Эрвину в руки упало несколько листов, сверху донизу рукотворно расчерченных. На линиях предположительно громоздились ноты и бесчисленные пометки карандашом. Выглядело все сумбурно и непонятно, поэтому Эрвин даже не удивился, что многие отказывались во всем этом копаться. На поверку это действительно сложно. Около двадцати листов полных черных точек с хвостиками. Многоголосые аккорды и прыгающая смена октав. Пальцы, расставленные хаотично, что кажется невозможно так быстро двигать руками. Все это складывалось в одну безумную картину. Эрвин отчетливо мог себе представить, как Леви в тусклом свете ламп лихорадочно перебирает засаленные бумажки, вписывая и меняя пасажи в зависимости от настроения и своего погружения в работу. — Хм. действительно выглядит непросто. — Тц, ну понятное дело это не танец утят. — Леви ревностно забрал листы и бережливо спрятал. От того, как легко Леви воспринял вчерашние события, и с каким необычайным доверием и легкостью он открыл подол своей тайны у Эрвина отлегло от сердца. В домашней обстановке еще вчерашние незнакомцы болтали о насущных проблемах. К тому же Леви, как Эрвин и предполагал оказался остер на язык и весьма саркастичен. Музыкант, как и всякая творческая личность был очень нетерпим и хоть старательно это скрывал, но оказался ранимым человеком. Всякая оплошность здорово ударяла по самооценке, а будучи отрешенным обществом за сумбурные идеи он и вовсе пал в бездну отчаяния, из которой однако Эрвин заботливо протянул ему руку. Но что-то подсказывало, что маленькому человеку перед ним еще предстоит стать великим.

***

Спустя полтора года Эрвин нашел себя сидящим в концертном зале большой и весьма уважаемой консерватории. За окнами валит снег и вся людская феерия разного сброда собралась здесь, в помещениями с высочайшими потолками, что бы внимать что-то возвышенное и порой кажущееся недоступным человеку. Публика затихла и Эрвин вместе с ней. Завораживало, что толпы собрались отдать свое время безымянному творцу, чьи одаренные, шершавые пальцы легкими прыжками создают гармонию из звуков и прикосновений. Худые, блеклые ладони невесомыми движениями скачут от октавы к октаве, оставляя музыкальный след и отпечаток в сердцах. Впервые имя пианиста звучит в этих стенах. Оно не вызывает восторга или трепета, но только пока. Произведение стремительно меняет направленность, переходя из драматичного ключа в веселую песню с единственным голосом фортепиано. А капелла из тревожных образов, граничащих с безумием, созданным человеком. Гений, автор, какому существу подвластна эта сила? Сочетать истошные крики скрипки и голосистую сестру виолончель.Какофония, приходящая на ум только умалишенным, в чьих телах заместо жил служат струны. Музыка бурлит, волнуется всплесками мирных куплетов с волнующей ноткой. Достигается точка катарсиса. Апофеоз возвышенности и человеческих возможностей. Дрожат не только усталые пальцы, но и сердца зрителей, которые милостиво покорились величайшему дару перед передачи чувств сквозь века. В звуках чувствуется рождение новой жизни, в биении каждого сердца, которое смогло простить и понять буйство красок. Силуэт пианиста меркнет и растворяется в аплодисментах, оставаясь непризнанным. Голоса с хрипотцой выкрикивают восторженное «браво», адресованное ему, столь долгожданные слова, поклоняющиеся его таланту. Он знает, этот фарс не сравним, с немыми взглядами безликих дам, но они не тревожат его, он ищет лишь одну пару глаз, наполненную нежностью и покорной заботой. Этот взгляд толкал его на свершения и ради него он наконец решится. На бис он сыграет те самые обрывки, сложившиеся в конце концов в цельное произведение в нескольких частях. Естественно, от первоначального варианта осталось дай бог 2 строчки. Пускай это не самая показательная работа, но для Леви она имеет сакральный смысл, ведь посвятил он её самым красивым голубым глазам, полным понимания и немой поддержки.