Один поросёнок пошёл на базар

Он проникает через окно. Сара дорожит окном — то позволяет взирать, будучи незамеченной. Дозволяет дышать, не подвергаясь внешним влияниям. До́лжно быть осторожной с погодой — климат не благосклонен к таким. И она никогда по-настоящему не задумывалась о том, что он придёт. Воображала — словно идея без воплощения проскальзывает в комнату. Равно прохладный туман, что облекал плечи наподобие старой любимой футболки. Но это было лишь маленькой дурной фантазией, когда она оставалась наедине с собой и своими прикосновениями. А Сара привыкла быть сама по себе. Одиночество снедает, но это тот самый тип раздражений, что слишком знаком — будто тесная резинка джинсов. Одежда никогда не сходится. Теперь же… Теперь она не одна. И это страшит. На речке она тоже испугалась — когда его седовласая голова вынырнула из-под водной глади. Тогда приняла это за стыд. Обычный жгучий позор, когда кто-либо видел слишком многое от её нагой плоти. Пред ней был незнакомец, разрушивший планы на поплавать в одиночку. Затем появились её сокурсницы, и она потеряла единение с миром от ужаса. Только сейчас, оглядываясь назад, понимает, что до явления её мучителей у них было несколько дражайших мгновений — когда они были одни. И он просто смотрел на неё. Лицо в тени, настолько отливающей глубиной, что казалось, у него нет глаз. И всё же он созерцал. Столь неподвижен и тих. Будто он не плывёт. Яркий свет ниспадает на воды и творит его ещё темнее, как статую. Каменного идола. Что нагоняло страху более всего — отсутствие смеха. Желания хохотать. Потому что… ну что тут придёт на ум? Предполагает — задумывает нечто похуже. Гаже смеха. В мире Сары не было ничего горше. Не могла думать — глупо надеяться, — что его интересует что-то ещё. Нет. Он преподнёс ей кое-что: взор, полотенце, ответ. Даже сумел оставить ей на подоконнике сладости. Те самые, которые не хватило духу купить в магазине. Мужчина, убивающий женщин, — единственный человек во всём жалком городишке, кто не выказывал своего презрения к ней. Который проявлял к ней сострадание. Она не хотела, чтоб с этими девушками случилось что-нибудь дурное. Но быть избранной, быть заместо них — месть. «Я плохой человек», — думается ей. Вспоминается, как они сидели друг напротив друга — так близко — на травянистых лесных покровах. Он молча просил её вести себя тихо. Безмолвствовать, не голосить, не выдавать. Слышала крики родителей вдалеке: «Клаудия! Мака! Роси!». Обхватив её щёки и приблизив голову, он не желал причинять ей боль, запугивать. Знал, она не завопит. Может, благодарил её, насколько был нежен. Едва слышно произнёс её имя. Способ сказать: «Мне известно, кто ты». И он почти поцеловал её. Она не была почти-что-никем. Почему он хотел поцеловать меня? Воспоминание причиняет чудовищную боль. «Я скверный человек», — размышляет она. Потому как тот знал её имя, где она живёт, и он мог бы в сию же минуту влезть в это окно и перерезать ей горло. И всё-таки это не самое худшее. Плоше всего для неё было, если б выяснилось, что он ничего такого не подразумевал.

***

Сара моет руки. Кончики пальцев слегка темнеют под хладной водой. Ей не следовало делать этого — прикасаться к себе. Она остановилась прежде, чем успела бы кончить, но была слишком к этому близка. Единственное, что она тогда могла видеть, — его окутанное мраком лицо, отблески серых глаз в свете полицейских сигнальных сполохов. Каменное божество, приближающееся к ней. Её крошечная возмутительная фантазия. Насмешка у уха: «Свинка-потаскушка. Большая жирная шлюха». Сара щиплет себя за щёки, пока те не начинают гореть. По возвращении в комнату она чуть не спотыкается о бельевую корзину. Не припомнит, как выключала лампу. Единственный свет — из окна. Странное индиго, мерцание дождя. Окно распахнуто. Слишком широко. Она слышит второе дыхание. Громче её собственного. Чувствует его присутствие, но пока не может узреть. Глаза медленно привыкают ко тьме. — Не шуми, — его голос доносится откуда-то позади. Сара замирает. Слышит, как он открывает один из ящиков. — Можно… Можно мне повернуться? — заикается. — На кровать, — почти обезличено, но рука жарко прижимается к её лопаткам, подталкивая вперёд, и она чувствует странную тяжесть внизу живота. Спотыкаясь, бредёт к постели. Садится и краешком глаза следит за ним. Он роется в её нижнем белье. Достаёт одну из пар, с интересом рассматривая. Сара сглатывает. — Можешь забрать это. Он поднимает на неё взгляд. — Бельё, — поясняет, не находя себе места. Взгляд мужчины переключается на другое. Он кладёт одежду на место. Кивает ей. — На тебе есть что-нибудь? — в тусклом свете Сара косится на его обнажённый торс, лоснящийся от пота. В своих грёзах она боялась меньше. Ныне страх душит её голос, но это тоже своеобразное доказательство реальности происходящего. — Н-нет, — признание. — Я ничего не ношу под пижамными шортами. Мужчина размыкает свои полноватые губы. Взгляд сосредотачивается на её бёдрах. — Слишком жарко. Сара кивает, подрагивая. — Да. Я… я ненавижу лето. — Я тоже, — соглашается он, делая шаг вперёд. Сара хочет, чтобы он продолжал говорить. Может, если они поделятся друг с другом… Она не уверена, на что надеется, но это молчание играет на нервах. — Спасибо за… булочки. — Тебе понравилось? — спрашивает, останавливаясь пред ней. Саре приходится исхитриться, чтобы пересечься с ним «глаза-в-глаза». — Д-да. Ты… А ты что любишь есть? Он немного опускает голову, словно предаваясь думам. Затем склоняется дальше и просовывает руку ей под колени. Совершает грубый рывок. Сара с тихим вздохом падает на кровать. Отвечает: — Арбуз. Разводит ей колени, пробираясь меж ног. У Сары голова идёт кругом. — П-подожди. Подтягивает её к себе. Мозолистые ладони ложатся ей на ляжки. Мнёт плоть, погружая пальцы глубже. — Это… Это больно. Он резко тянет за шнурок её шорт. — Поначалу больно, но потом тебе понравится. Голос Сары панически истончается. — Н-нет, я не готова, я никогда этого не делала… пожалуйста… — Ты открыла окно, — говорит он так бесстрастно, будто объясняя, что есть дождь или жара. Движется медленнее, оглаживая внутреннюю сторону бёдер. — Ты готова. Пропотело всё: влажные шорты, которые он стаскивает с неё, липкие простыни, о которые она трётся, взмокшие складки — его покрытые волосом руки ласкают там, до куда могут дотянуться. — Ты уже мокрая, — продолжает он, проникая в неё двумя пальцами наполовину. Сара задыхается, пытается отстраниться, но его руки уже задирают её рубашку. — Я не была, — бормочет, стыдливо отворачиваясь. — Я видел тебя, — отрицает он. — Ты готовилась. Её щёки пылают. Он думает, что это было во имя его. И она не может сказать, что это ошибка. Заместо того, чтоб попросить поднять руки, он разрывает её футболку пополам. Ему нужен быстрый доступ к её груди. Бормочет нечто, чего она не улавливает слухом — что-то о сиськах и арбузах, — и затем его жаркий рот жадно стискивает её сосок. Сара едва не вскрикивает, но одна из его рук заставляет умолкнуть. Пальцы отдают солью и копчением. Никто никогда не касался её языком. Он целует, лижет и покусывает её тестообразную плоть, как голодный бродяга, который много лет не вкушал мяса. Сжимает её груди, будто пытается их доить. Зарывается в них лицом, покрывая своим потом. Умащает их слюной, как любимую жевательную игрушку. Сара чувствует, как ветерок из окна холодит её тело. Тихонько стонет в его ладонь, вертит головой, беспомощно выгибаясь. Он опускается ниже, к её животу, и ласкает её, зарываясь в него носом. Точно та сотворена из сахара и молока. Ощущая знакомый унизительный трепет промеж ног, Сара осознаёт, что, если мужчина опустится дальше, она не станет противиться. Но оный только оставляет поцелуй на выступе её живота и поднимает голову. — Теперь ты готова, — повторяет. И опускает руки на собственные штаны. Её колени подрагивают в попытке сомкнуться. — Пожалуйста, разве мы не можем… просто целоваться. И… то, что ты делал раньше. — Нет, этого мало, — говорит мрачно-безразлично. Каменный кумир высится над водой, пристально глядя на неё. Теперь она в полной мере должна понимать, что это значит. — Тебе запрещено кричать и издавать громкие звуки, — произносит это, доставая член. Похоже на кусок сырого мяса, какой её отец, разделывая, обычно заворачивает в промасленную бумагу, на тёмно-розовый костный мозг, коим она дышит, заходя в морозильные комнаты. На пульсирующую плоть зверя. Слюна наполняет её рот. — Но. Ты можешь рыдать, — дополняет он. — Молча.

***

Один поросёнок пошёл на базар,

Один поросёнок остался дома.

Кто-то жаркое третьему дал,

Ничего не досталось другому.

Никто не видел, как забивают «созревшую» свинью. Сначала глушат, потом цепляют на крюк. Перерезают ярёмную вену — пускают кровь. Странно, но ей никогда не было жаль порося, пока тот оставался ещё живым. Однако стоит увидеть нежно-розовые куски, аккуратно подвешенные в морозильнике, — на глаза наворачивается влага. Сара касается их, словно они собственные части тела. Теперь её черёд. Его член — мясницкий нож: режет, кромсает, отворяет багрянец. Даже не ошеломляет: она должна всё чувствовать, быть в сознании. Обязана созерцать белки глаз и приоткрытую линию губ, с которой сочатся рваные вздохи. И это адски больно, потому что он столь груб. Впивается в неё, как дикая, беспокойная тварь. Не зверь — нечто среднее. Поганый мужчина, что смотрит на теластую девушку как на свежее мясо — славную мякоть, — в котором можно забыться. Его руки оглаживают живот в ласковой, интимной манере, что совершенно не соответствует безжалостному темпу его траха. Саре приходится накрыть рот обеими руками, чтоб утаить вскрики.

Этот поросёнок проливал горючие слёзы: «Ви-ви-ви…». Всю дорогу до дома… Всю дорогу до…

Её слёзы смазывают их фигуры, то мрачное место, где бёдра сходятся с его тазом, издавая ужасный, страшный звук — как у животных в период гона. Кишки сжимаются против воли — жжение не проходит, боль не утихает. Она просто медленно поворачивается, как туша на вертеле, обнажая аппетитные рёбра. — О. О-о… «Любовник» теперь целиком в ней. И, когда он толкается, она вторит ему, инстинктивно обхватывая ногами талию. Их животы соприкасаются, рука на челюсти. «Хочет, чтобы я замолчала», — думает Сара. Но он заставляет её приоткрыть рот. Шире. Ещё. Как окно. Он наблюдает за ней. Сара старается не издавать слишком явных шумов. Женщины в порно, которое она смотрит, всегда кричат так громко, будто желают умалить несущественность реальности. Но в моменты сопротивления нарастающему — вполне искреннему — экстазу она срывается до стенаний. Быстрее, сильнее! Взгляд в глотку. Её прожгло насквозь молнией. Она поражена. Всё та же бойня, только иначе. Наоборот. Его терпкий рот накрывает её, когда Сара просит свободы. «Голодна, свинка?» — кричат парни ей, тыча под пояс. Это унижение, но они не понимают, что низводят в ничто и себя тоже. Мужчина осторожно поглаживает её по затылку, собирая кудри в кулак. Его член испачкан алым, спермой и девичьими соками — предложение для неё. Сара охотно склоняется, разевая рот. Поглощая его. — Для тебя, — она ощущает тяжесть его руки. — Убил их ради тебя. Причинил им агонию ради тебя. Сара слышит его прерывистое дыхание, хрипы. Восхитительные бабочки порхают под её кожей. В нутре. Новые капли чего-то солёного текут из её глаз. Благодарность. Она утыкается носом глубже, проглатывая всё.

***

Он уходит, как приходил. Сара лежит: обнажённая, использованная и большая в своей постели, наблюдая, как предрассветный мрак обретает границы. Мир рождается вновь. Люди просыпаются, чтобы есть. Убивать. Животным — заклание. Девушкам — расплата за их бессердечие. Вскоре возлюбленный принесёт ей ещё один дар. Она оставляет окно нараспашку.