Дали любви и странствий

Ну и ладно, подумаешь, Малфой в соседях, видали и похуже. И поху. Похудел, в смысле. Малфой. Моль белая. Бля, и когда он успевает свои рубашки утюжить, ночью, не иначе. Домовики же под неусыпным надзором Герм. Встаёт, наверное, ночью, крадучись, проверяет утюг, облизывая палец и прижимая к горячей поверхности и ну складочки наглаживать. Педант. * Вот спасибо, Мерлин, удружил, Поттер в соседях — это ж просто мечта! В ванную зайти страшно, заскорузлые полотенца из каждого угла нападают. А перья, вы видели перья, которыми он пишет? Наш самый обдрипанный павлин устроил бы паническую атаку, увидев эти принадлежности для письма. И не смейтесь, вы слышали вообще когда-нибудь, как кричат павлины? *** Каждое утро, просыпаясь, я вижу одно и то же: день, добавляя цветов в палитру, раскрашивает мир. Весь мир, кроме лица Малфоя — оно остаётся монохромным, будто тот нарисован грифельным карандашом: только чёрное и серое. И линии изломанные, как у неумелого художника вроде меня. * Поттер — это буйство. Всего: красок, света, свойств, предметов. Зелёные глаза горят кошачьим цветом даже в темноте, о его соседстве в комнате точно не забудешь, натыкаясь повсюду на его вещи, он горит огнём, когда говорит: «Малфой, как ты не понимаешь, они не правы, это же продолжение волдемортовских идей! Хватит воевать!» И он светится этим же огнём даже тогда, когда спит. С ним в комнате никогда не бывает темно. Хватит вздрагивать и трепетать викторианской девственницей, ты взрослый человек, Драко, соберись! *** Хагрид в этом году, видимо, нас бережёт, никаких соплохвостов. Нашёл гигантскую мышь и заставляет носиться с ней, как с драконьим яйцом: «Гарри, аккуратней, эта, она ласку любит! И сырика ей, вота, домовики припасли.» Не знаю уж, какую там ласку, зубы она скалит не хуже дракона, сыр ей на расстоянии пришлось оставлять. Малфой, как уж не знаю, нашёл к ней подход, кормит чуть не с рук. Ха, два серых дракона. * Уроки по уходу за существами в этом году интересные, или это я просто их оценил, с фестралами тоже занимательно было. И с гиппогрифом, чего греха таить. Если бы этот гиппогриф всем нам (хорошо, мне) Гарри бы не предпочёл, я, может, тоже его бы оценил. А мышь — ну что, мышь она и есть. В наших подземельях их достаточно водилось, а некоторые мне даже помогали узникам воду и провизию передавать. *** Рон, конечно, как и всегда, кричит: «Малфой — мудак!». И, конечно, Рон прав. Но я-то с Драко в одной комнате живу. Он доставучий и требует не трогать свою половину комнаты, которую держит в порядке. Он всегда одет с иголочки, когда его ни подними. Всегда готов к уроку, и перья его бесячьи-павлиньи тоже. Всегда настораживается при резких звуках, всегда держит выход в поле зрения. Всегда перебирает что-то в руках. И по сто раз на дню расчёсывает свои безупречные волосы. И собирает свои пухлые губы в сердечко. Чёрт, последнюю фразу я не писал. * Поттер. Гарри, как он просил его называть, по-соседски, видимо. Гарри. Как будто я могу его так называть, после всего того, что. Он позёвывает и хмурится поутру, растрёпанный и со складками от подушки на лице. Он промаргивает своими слепошарыми глазами, пока не нащупает очки на прикроватной тумбочке, и я со своей кровати слышу тот звук, с которым его длинные ресницы задевают при каждом моргании эти его окуляры. Он вечно начеку, как будто вот-вот убегать придётся, и одновременно с этим расслаблен, словно в его распоряжении всё время мира. И расслабленные и настороженные, его взгляды поднимают у меня сотни мурашек. Гарри. **** Хагрид позвал нас внезапно, после уроков, меня и Драко. Конечно, Драко, после того, как он отреагировал на мою эс-ка-па-ду (потом спрошу у Герм, но вроде правильно). И, в общем, в чём суть. Не мог я больше выносить эти его блядские губы сердечком, ну никак. Думал, прибьёт, да и хрен с ним, схватил за грудки и прижался. Не грудками, губами. Своими, конечно. И, вытянутые треники Мерлина, он ответил! Своими умопомрачительно мягкими губами. И, понимаете, теперь я знаю, как оживают рисунки простым карандашом и мраморные статуи — чудо, которое видели лишь я и Пигмалион. И. Дальше я лучше заткнусь, потому что слов у меня явно нет, а оставлять всякие «Вау и ещё!» мне стыдно. Мало ли, вдруг перечитывать придётся. * Как так может быть, как? Гарри меня поцеловал? Гарри меня поцеловал. Сначала весь мир стал будто приближаться, приближаться, а потом весь мир оказался на его губах. Ну, вы же сами понимаете, как происходят поцелуи? И я мог думать лишь о том, что «подольше, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, как можно дольше!» И о том, с каким на самом деле оглушительным шорохом задевают очки его ресницы. *** Хагрид нас встретил настороженно, открыв дверь, и всё повторял: «Я, это, как оно? Я не подумал сразу, я только хотел, это, штоб не холодно было ей!» Но посреди хижины стояла люлька, а в люльке лежал Мыш. «Мы, это, назвали его Рипичип! Маленький мой, серенький!» — бормотал Хагрид. И светился улыбкой, от которой в его хижине было очень светло. * Гарри увидел этого Мыша, вдохнул воздух, и я сразу понял, что он почувствовал соль и брызг волн на лице, жажду и дух приключений. Потому что уловил то же самое. Что бы ни случилось, теперь ты без меня никуда, Поттер. Гарри. Любимый.