Тень, что останется после меня

              Заблудшие души бродили в округе под вуалью ледяной ночи. Под покровом пушистых облаков тёмно-фиолетового оттенка, виднелась одинокая луна. Напевая звёздам колыбельную, те укрывались махровыми одеялами из облачного бесформенного пуха и скрывались, словно прячась от чужих глаз. Это зрелище притягивало взоры потерянных ослабленных мечтателей, бездумно бродивших по местным паркам.       По возвращении домой, многие предпочтут чашечку тёплого расслабляющего чая, и всё кажется непонятным: внушает ли заваренная кипятком целебная трава спокойствие, или это лишь самовнушение, играющее главенствующую роль в жизнях рутинных работников. Они в очередной раз пойдут и примут ванну, увидят в отражении свои ужасные круги под глазами, искажающие всю суть пустых очей. Смирение всегда приходит с опытом, поэтому, боюсь, такого же влияния, как и в первый раз, не окажет. Осознав собственную пустоту души, поглазеют в бесконечную ленту интернета и солёные глаза сомкнутся в хрупкой мелодии сна. Сны не приходят от сильного переутомления. Бездонная тёмная пустота, постоянные ночные пробуждения.       Детство — не самый лучший эпизод в жизнях людей, сидящих на антидепрессантах и прочих нейролептиках. Углы, казалось бы, огромного и обеспеченного дома были погружены в ссоры, а на детские плечи взвалено слишком много надежд. Об этом ли мечтал мальчик, чьи желания были задушены большими отцовскими руками. Он словно был их балластом, да навеки скованным щенком, чьи слёзы били слабо, не по воле — он не мог исправить ничего. «Мальчикам из высшего общества» не подобает шнырять по закоулкам и заводить необдуманные связи. Ни шагу за идеальный образ — лучше заглушить детские жалкие желания и следовать строго сотканному хрупкой нитью образцу подражания.       Ребёнок отвык жаловаться, почти не создаёт причин для родительской ругани по поводу него, но стоило ли это пустых глаз, на которых уже давно высохли слабовольные детские слёзы. Одиночество огромными лапами в охапку загребает неудовлетворенные любовью душонки. Легко казаться сильным, но собственные мысли не обманешь, оттого с детства у Эичи было плохое здоровье. Он чувствовал себя навек осуждённым к пожизненной каторге. Слишком много всего было взвалено на слабые, хрупкие, детские плечи. Перед глазами вечно мелькали ненавистные больницы и капельницы, сплошь накрытые чужими страданиями. Разные лечебницы не шибко отличаются друг от друга, ибо во всех них царит горечь и печаль. Именно там узнают о смертельных пороках и рыдают тихо-тихо, чтоб никто не услышал. Именно больницы кишат нервами и скорбящими воспоминаниями. Призраки никогда не вернутся туда. Ужасно тяжело и без того потерянной душе. Печально обыденно снова и снова возвращаться в то место, откуда хотелось бы убежать без оглядки.       Когда после тонны успокаивающих таблеток и снотворных, прописанных врачом, всё же удавалось уснуть, было, пожалуй, одно, что заставляло мальчишку чувствовать, что он ещё жив. Тот ангельский, излучающий ясный белый свет, силуэт. Он был словно глотком свежего воздуха после долгого удушья крепкой хваткой. Не зная, как зовут волшебного юношу в глубоких снах, Теншоин предпочёл называть его Ангелом. Ангел был чем-то мимолётным и далёким, но в то же время, он был новым смыслом: новым желанием лечь спать, не зная забот, забывая всю боль во сне. Печаль и гнёт сердца вмиг улетучивались, стоило лишь оказаться где-то у ночного сонного моря. Кажется, в первую встречу был штиль, месяц царил далеко в небесах. Малютка Эичи сидел возле берега, поджимая худенькие коленки ближе к груди, а руки смыкал в замок — так было безопаснее. Он вглядывался в даль расплывчатого незнакомого пейзажа и впервые что-то новое не доставляло тревоги или паники. Словно он там, где действительно должен быть. Там, где можно было расслабить всё тело, которое в реальности было натянуто, словно струна. Лёгкий ветер перебирал светлые пряди, а в глубоких голубых глазах отражалось спокойствие и бесконечность звёзд. Теншоин ощущал малейший холодок от летнего ночного ветерка, который словно игла с нитью: пронизывал и прошивал все органы насквозь. В тот далёкий и безрассудно спокойный момент, Эичи словно потерял слух, оттого не услышал медленно направляющихся шагов в его сторону. Неожиданно продрогнув особым холодом, к своему удивлению, он ощутил попытку чьей-то ладони коснуться его плеча, но она словно прошла сквозь, отчего Эичи слегка передёрнуло. Тут же он повернул голову на объект его тревоги. Странно, ощущать хоть что-то вообще стало так необычно. Чужие прикосновения всегда были для него безумно болезненны и холодны, но почему-то отторжения от тёплого мановения руки незнакомца не было, и даже леденящий ветер не нарушил идиллии мимолётного взгляда на идеальное лицо.       Кажется, Ангел — это лучшее, что Теншоину удалось увидеть за всю коротенькую детскую жизнь. Первое, что Эичи заметил в прекрасном мальчишке — его большие фиолетовые глаза, сделанные словно из хрусталя. Во взгляде можно утонуть, если смотреть неосторожно… Глубину аметистовых глаз было слишком трудно даже просто представить, не то, чтобы описать словами. Это было так невероятно, словно бесконечное количество фиолетовых цветов, собранных в букет находились в радужке глаз. Тёмные ресницы прикрывали томный восхищённый взгляд, будто редкие веточки елей. Как может быть нечто более невероятное, чем стеклянные детские глаза поразительного незнакомца… Длинные шелковистые волосы цвета январского мороза были длинными и словно заснеженными тропами в бесконечных величественных лесах. Ветер нежно перебирал пряди волос и тихо развевал их в ночной мгле. Ровный нос, слегка заострённый на конце, белоснежная идеальная кожа лица. Небольшие припухлые детские щечки, которые всё ещё гармонично подходили маленькому утонченному личику. Действительно, Ангел…       Быстро окинув мальчишку взглядом, Эичи оценил, что скорее всего они одного возраста с загадочным Ангелочком. На лице незнакомца появилась аккуратная и безумно очаровательная улыбка:       — Издалека ты был похож на звёздочку среди этого тёмного берега. Как тебя зовут, прелестный лучик? — детский голосок звучал очень высоко и мелодично.       Эичи молчал. Молчание казалось слишком томным и тяжёлым. На грудь будто бы сдавливали одежды, хотя они были достаточно свободными. Тревога накатила с пят, прошлась мурашками по коже до самых кончиков пальцев ладони. Необычные новые чувства расползались по всему телу и словно бежали маленькими лапками жучков к самому сердцу. Дыхание перехватило, и он очень тихо сказал:       — Эичи… — он опустил белоснежные ресницы, не решаясь вновь взглянуть на идеальный силуэт.       — А меня зовут Ватару, — яркая улыбка ещё больше расползлась по его лицу — Приятно познакомиться, лучик.       Наконец Теншоин осмелился поднять глаза. Неужели впервые знакомство с кем-то не доставило удушающей тревоги? Внезапно сердцебиение участилось и начало отчётливо слышаться в ушах. Малютка Эичи схватился ладошками за уши и очень сильно зажмурился. Кажется, Ангел что-то обеспокоено говорил, но звон в ушных раковинах заглушил любую попытку услышать голос, напоминающий шум волн.       Глаза открылись. Лапы сна, увы, отпустили. Он снова в холодной комнате, здесь снова пахнет таблетками. Здесь снова нет ни капли тепла. Здесь снова один на один с идеальным образом в зеркале…

***

      Шли годы, однако каждую ночь к Эичи во сне являлся Ангел. Каждая ночь обретала самый настоящий смысл и наполнялась желанием терпеть эту дневную пытку, ведь за ней следовала приятнейшая награда в виде человека, за которым хотелось наблюдать всегда. Мучительнее всего было ожидание. Какое-то время Теншоин начал частить с таблетками лишь бы погрузиться в умиротворённый сон, однако, рассказав об этом Ватару, тот не шибко обрадовался и попросил подобным не заниматься, ведь время, которое они проводят вместе пусть и меньше часов, отведённых на реальность, но тогда они лучше наполнят его чувственностью и разговорами, потому Эичи просто смирился с просьбой Ангела. Время текло неизбежно быстро, особенно если приходилось коротать его сном. Даже днём Теншоина преследовали те ночные образы, и он точно уверен, будь он писателем или художником, не раз бы посвящал свои работы этому идеальному юноше, который пусть и не может касаться его, но может греть тем, что остаётся рядом.       Казалось, Хибики рос вместе с ним, обретая более острые и элегантные черты лица. Однако, глаза остались неизменно выразительными и чуткими. В них действительно можно было утонуть глубже тёмного синего моря, которое являлось во снах Эичи. Ватару заметно подрос и стал на несколько сантиметров выше. Плечи окрепли и тело стало лучше сложено, в действительности стал выглядеть более величественно, и всё больше притягивал к себе взгляд, заставляя сердце биться чаще, чем обычно. Волосы отросли ниже бёдер, слева заплетена маленькая косичка, а сбоку виднелся небольшой пучок. Да, поистине заслуживает восхищения густота его бирюзовых волос, напоминающих беспокойные волны, которые невероятной красотой развевались на лёгком ветерке. Сны стали неотъемлемой частью жизни Теншоина, ведь Ангел был единственным, кто мог дарить необъяснимое чувство наслаждения и тепла.       Если уж говорить о чувствах Эичи к юноше, то их нельзя описать иначе, кроме как «огромное восхищение». Каждая частичка души, характера, лица, тела, мелодичного голоса, элегантных и словно отточенных движений — заставляла трепетать болезненное и хрупкое сердце, однако, как хорошо, что мирские болезни не могли беспокоить в мире снов. Он снова оживлялся, чувствуя до боли знакомый еле уловимый запах роз и потухших восковых свечей. Тяжело было даже подобрать эпитеты, которыми можно бы описать этот родной и тёплый аромат человека, которого, по сути, можно назвать своим смыслом. До безумия Теншоин обожал глубокие аметистовые глаза Хибики. Ни один драгоценный камень или цветок не смог бы даже близко сравниться с ними. А ещё руки… Такие недостижимые, которых просто невозможно коснуться. Однажды, будучи немного помладше, они пытались обняться на прощание, однако попытки были тщетными, Ангел словно проходил сквозь, что заставляло их чувствовать себя довольно разочарованно, ведь даже такая их мелкая хотелка не могла быть исполнена в мире, где должно быть положено всё. Никогда Эичи не сталкивался с понятием любви, но он точно знал, что у него есть дом, который не состоял из четырёх стен.       Ангел являлся во снах и с каждым разом его голос становился всё громче и отчётливее, наполняя ледяное сердце Эичи едва прохладными каплями весенней росы. Блондин ложился спать раньше, только чтобы увидеть своего приятного друга. Теперь он зависим от снов, стал заложником своей же постели, но это же совсем неважно, ведь тёплые чувства, наполнявшие душу не сгрызали её, словно мелкие букашки, а заставляли цвести огромными лилиями, пробивая корку сердечного льда. Знакомые аметистовые глаза стали действовать на Эичи сильнее, чем любые таблетки, которые были прописаны врачом, а ласковый и мелодичный голос согревал лучше, чем все одеяла мира. Расставаться перед пробуждением было больнее и труднее всего, ведь даже час без горячо любимого друга казался нескончаемо долгим, отчего становилось досадно, что нельзя просто… не просыпаться.

***

      Очередная ночь. Теншоин как и обычно сидел на берегу бескрайнего моря. Отчего-то тучи заполонили небо, однако юноша не придал этому особого значения. Вглядываясь в волны, плыли и мысли, сдавливающие голову. Было бы проще, будь возможность полностью отключать мысли, мешающие сделать спокойный вдох. Он смиренно ждал своего Ангела на берегу волнующегося моря. Именно сегодня он, кажется, задерживается.       Волны одна за другой окутывали берег, бились об огромные камни, находившиеся немного поодаль «родного» места. Время тянулось мучительно долго, а нарастающая тревога всё больше и больше начинала мучить тяжёлую от мыслей голову. Эичи старался заглушать навязчивые идеи, но они были громче голоса разума. Морская даль начала гипнотизировать, картинка в глазах постепенно стала плыть. Рядом нет ни одного источника света, прохладный ветер гулял, сгущая тучи. Внезапно даже в родном месте он ощутил омерзительное и холодное одиночество. Оно леденило душу, заставляло дрожать руки и губы. Взгляд совсем опустел, а лицо начало бледнеть. Теншоин давно уже вырос, но так и не научился принимать одиночество — оно было в тысячу раз хуже всяких пыток. Вошло в привычку заставлять себя ложиться спать, привычным стало и видеть его… «Должен ли я говорить, что больше не смогу остаться без него?».       Надежда как и всегда умирает последней. Пусть время тянулось и мучительно долго, нужно было занять себя чем-то. Эичи поднялся с насиженного места, аккуратно наклонился и подвернул подол штанин. Неумелыми и пошатывающимися шажками, он по щиколотки вошёл в море. В голове мигренью раздались воспоминания. От резкой боли блондин схватил себя за голову…       «Ангел ласково звал меня к себе: ’’Лучик… Лучик…’’. Первое время меня это очень смущало, особенно, когда я был возрастом младше. Думаю, в это прозвище он не вкладывал никакого определённого смысла, но для меня это было чуть ли не всем. Тогда мы с ним тоже решили зайти в море. Хотелось зайти, держа его за руку. Держать крепче, чем свои эмоции в реальности под контролем. Но я был абсолютно безоружен. Мне нравилось видеть его нежный свет, нравилось наблюдать за эмоциями, возникавшими на идеальном лице. Хотел видеть его всегда и везде… Эгоистичное желание обладать им мне совсем не нравилось, ведь он — это свобода. Он — это гуляющий ветер, это полёт птицы, это свобода от кандалов, поэтому мне и не хотелось обременять его чувствами или прочей чепухой, не хотелось закрывать клетку с таким прелестным голубем. Я не тот, кому он должен принадлежать. Он никому не должен принадлежать, ведь у него есть простая и такая лёгкая свобода, которую он может ощущать тем, что просто есть. В Ватару было столько всего неизведанного мне и необъятного, что невозможно было остановиться на чём-то определённом. Он и есть чувства, он и есть любовь. Всё это порождало непонятные мне, но в то же время приятные ощущения где-то внизу живота и в целом в груди. Хотелось отдать всё оставшееся время ему. Его улыбка заставляла моё сердце обжигаться огнём. Он был величественнее всего, что мне только удалось увидеть за всю свою рутинную жизнь. Он был… всем.»       Волны не смыли тревог. Ноги начали подкашиваться, а голова кружиться. Эичи просыпается…

***

      День за днём, месяц за месяцем, год за годом… Прошло уже три года с момента, как Теншоин видел своего Ангела во сне.       Типичный пустой пейзаж начинал раздражать, ведь абсолютно всё там напоминало о нём. Шум прибоя, запах морской соли, тепло песка. Больше не было сил терпеть то, что из «дома» превратилось в пытку хуже действительности. У Эичи начались проблемы со сном. Развилась тяжёлая бессонница, отчего родители начали искать очередного нового врача. Но блондин словно нарочно отказывался ложиться спать. Круги под глазами были темнее, чем раньше. Блондин вспоминал, как Хибики говорил: "Те, кого поцеловало Soleil , имеют веснушки, а тебя… Тебя, мой лучик, поцеловала Lune". Оттого какое-то время назад, Теншоин даже полюбил свои небольшие синяки под глазами, но сейчас они были ему ненавистны. Боль одиночества едкими лапками расползалась по всему телу изнутри, однако, к концу третьего года пришло смирение. Но даже оно не смогло унять огромную тоску и печаль, которыми скорбило больное ледяное сердце.       Врач прописал новые таблетки и дал рекомендации чаще выходить на улицу. Он что-то говорил о том, что кислород улучшает работу мозга и что хорошенько нагулявшись, можно крепко поспать. Сколько раз слышал об этом Теншоин, почти никакого ответного эффекта не производило. В этот раз, врач был чересчур настойчивым и пригрозил тем, что немедленно сообщит родителям, если он не будет выполнять рекомендации. Конечно, это была лишь уловка, чтобы заставить блондина хоть что-то сделать с собой. Не хотелось вновь рушить на себя родительскую злобу, оттого пришлось вновь поддерживать идеальный образ.       За окном падали хлопья снега, город накрывала пелена заката, отчего скрипящий снег блестел сияющим серебром. Под гнётом озлобленного доктора и чувством долга перед родителями, Эичи всё же нашёл в себе силы выйти на улицу. Он натянул шапку, лёгкое пальто и двинулся в сторону ближайшего парка. В глаза бросился волшебный пейзаж из хрустальных деревьев и протоптанной дорожки. Солнце уже почти зашло, дети со смехом бежали домой, попутно собирая снег и лепя из него снежки. Звонкий смех отдавался болью в голове. «Пожалуй, стоит выходить ночью. “чистые улицы воссоздадут чистоту в голове…’’».       Чтобы добраться до сквера, в котором он собирался провести время, нужно было пройти через одну из самых оживлённых улиц города. Это было очевидно тяжело, если знать, как сильно ему не нравились скудные лица окружающих, ведь ни одно лико нельзя было сравнить с ним. Прохожие быстро и размыто проносились мимо, да и взгляд не хотелось зацикливаться на ком-то определённом. Есть ли вообще кому-либо из них дело до жизни и боли таких же людей? Конечно же нет. Снежинки медленно падали на бледные руки и почти сразу таяли, но душе итак было холодно. Так что, пожалуй, снегу бы и не удалось растаять.       Теншоин подошёл к пешеходному переходу. Подняв взгляд на светофор, на нём горел зелёный и было указано, что через 3 секунды загорится красный. Многие бы перебежали, но есть ли в этом смысл?

«Есть ли хоть в чём-то смысл?»

«Смысл?»

      Глаза Эичи опустились и прямо перед своим лицом на дороге он увидел… Тот самый ни с чем не сравнимый силуэт. Его абсолютно точно можно было узнать со спины. Родные волосы, тонкие пальцы рук, высокая и безумно величественная фигура, которая всё также словно излучала свет. Нет. Нет. Это же точно не сон? Сердце начало бешено колотиться, оно билось в ритме животного танца. Нет, было неприятное ощущение того, что оно танцует свой последний вальс. Глаза опустели, а руки, словно не свои, с дрожью потянулись вперёд. Голова была совершенно пуста и безумно страдала от мигрени, у него совсем не получилось овладеть собой полностью в этой ситуации. Эичи не мог позволить себе упустить его. Сделав пару шагов в бездну, он почти схватил его за ладонь, но силуэт растворился в мгновение ока, а глаза накрыла пелена резкого яркого света. Звук сигнала раздавался в ушах, но было уже слишком поздно. Сердце наконец-то начало таять, в глазах были волны, немного отличавшиеся от морских. Дышать стало почти невозможно и лёгкие стал покидать воздух. Руки наконец согрела непонятная тёплая жидкость. Хрупкую пелену уставших глаз накрыли изящные ресницы. Всё стало бессмысленным. Если была бы возможность быть с Ангелом, Эичи сделал всё возможное.

***

      Открыв глаза, он оказался в таком знакомом месте, которое стало больше ассоциироваться с болью, нежели с домом. Взгляд был устремлён в небо, а тело лежало на едва тёплом песке. ощущение необыкновенной лёгкости и спокойствия ощущалось невероятно страшно. Словно он больше не почувствует привычный страх одиночества или кошмаров. Ощущение, будто больше ему ничего не будет угрожать. Оперевшись на собственные руки, Эичи нашёл в себе силы подняться. И ноги сами повели его вперёд. Однако, шум шагов сзади заставил его остановиться. Поступь постепенно приближалась, пока окончательно не остановилась за спиной, было страшно повернуться…       «Волны холодного ночного прибоя пронизывали тело до самых косточек, главное, думать был способен. В тиши морского бриза, я слышал одно лишь утерянное на затворах созвездий дыхание. Настолько тихое, тёплое и умиротворённое, что на такое вряд ли способна хоть одна живая душа. Весь мир словно останавливался в миг очередного вдоха, а я лишь оставался, покачиваясь с места на место от прохладного воздуха»       В один миг, он смог ощутить на своей груди чьи-то тёплые прикосновения, после чего голова окончательно освободилась от мыслей. В груди словно разлетались бабочки, словно приводя за собой воду в пустыню, страдающей долгой засухой. Незнакомец стоял сзади и притянул Теншоина к себе. Впервые чьи-то касания не были противны или мерзки, тело просто ослабло и поддалось. Отчего-то совсем не хотелось сопротивляться этим ласковым прикосновениям. К уху блондина приблизилось чьё-то лицо и незнакомец прошептал:       — Наконец ты рядом со мной, lueur .       Эичи не потребовалось много времени, чтобы осознать кем был этот загадочный юноша. Он ощутил, как что-то тёплое несколько раз капнуло ему на плечи. Ноги начали дрожать, глаза накрыла стеклянная пелена, а руки посинели. В конце концов он не выдержал и упал на колени, разрушая идеальную, ровную, песочную тропу. Ангел изящно обошёл его и предал себя опечаленному взору.       — Не может быть… Ватару, ты… — блондина тут же перебили.       — Фуфуфу~, ну что ты такой расстроенный, Лучик… — он нежно обхватил лицо Теншоина руками и продолжал смотреть на него сверху вниз, ласково поглаживая щёки тонкими длинными пальцами.       Тишина затянулась, мысли были сосредоточены на излюбленном дорогом лице и на приятных прикосновениях. Волосы Хибики развевались на ветру, волшебные аметистовые глаза прикрывали длинные ресницы, а улыбка на лице сияла ярче всех звёзд, собранных в одном месте со всего неба. Это мгновение было всем и так не хотелось, чтобы оно имело свойство заканчиваться.       Ватару присел рядом и развёл руки, будто бы показывая, что готов принять самые лучшие объятия. Эичи не нужно было долго осмысливать данный жест, оттого он просто бессильно припал к нему, хватаясь, как хватается за спасательный круг потерявший последнюю надежду тонущий. Словно он и был единственным, ради чего остаётся жить. Ты протянул мне руки нежно, Они явились словно свет, Что аккуратно отодвинул перья И дал возможности взлететь.