Твоё тело — моё дело

            Утро Дазая Осаму, к сожалению, начинается далеко не с бодрящей чашечки кофе и даже не с пронзительного щебетания таких раздражающих птиц, что зачастую вызывали у него стойкое желание пристрелить мерзких гадёнышей. А с просто наипоганейшей головной боли и поистине невыносимой ломоты во всём теле, заставляющей машинально вывернуться напополам на скомканном футоне.       Виной всему служила очередная попытка мужчины покончить с собой, как всегда не увенчавшаяся особым успехом. Купленная им альпинистская верёвка комично оборвалась на самом половине пути, подарив Осаму мимолётную надежду и тут же издевательски перехватив её. И теперь он осознал одну весьма забавную вещь, а именно то, что своей отчаянной попыткой самоубийства, скорее всего, спас жизнь какого-нибудь столь же доверчивого бедняги.       Но стремительное падение ниц от этого факта ничуть не стало менее болезненным, оставив после себя в напоминание внушительного размера успевший пожелтеть синяк и небольшую хромоту на левую ногу. Осаму, конечно, мог бы, несмотря на всю свою неприязнь к любому виду боли, просто-напросто вскрыть собственные вены острым кухонным ножом, но и в этом начинании его каждый раз неизбежно прерывают. Сначала Мори, моментально оказавший ему такую ненужную медицинскую помощь, затем Чуя, недолго метавшийся между тем, чтобы оставить Дазая мучительно умирать или всё-таки героически спасти. А недавно к этому списку добавился ещё и Ацуши, решивший навестить его в самый неподходящий момент, когда он уже почти отправился на тот свет от сильной передозировки алкоголя и по настоящему жуткой кровопотери.       Судьба явно играет с ним поразительно злую шутку, не давая ни малейшего шанса на реализацию скромного плана "умереть до тридцати". Ещё восемь мучительных лет нескончаемых попыток, и он наконец достигнет этой пугающей цифры живее некуда, а это, пожалуй, действительно нехило так разочаровывает.       Еле встаёт с нестерпимо манящего обратно в сладкий сон футона, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно камыш на тёплом летнем ветру. И быстро подмечает весьма неприятную для себя новость, а именно то, что вдобавок ко всему успел разодрать руку до мелко выступившей крови. Рана с каждой новой секундой отдаёт всё большей и большей совсем неприятной глухой болью, полностью перетягивая остаток довольно рассеянного внимания тёмно-карих глаз на себя.       Он прикасается к окровавленной поверхности с несвойственной ему осторожностью и почти моментально отдёргивает пальцы назад, раздаваясь в непроизвольном шипении. Наконец, заваленные по всем углам тесной квартиры медицинские бинты послужат не исключительно своеобразной декорацией или сокрытием всех самых обезображенных шрамов, покрывших тело тонкой паутиной сетью. И не то, чтобы Осаму хоть как-то комплексовал по этому поводу, но всё равно стремился скрыть каждый такой отпечаток неудачного самоубийства от лишнего любопытного взора.       Иногда ему уже начинает всерьёз казаться, что глупая по всей своей сути теория квантового бессмертия на самом деле не что иное, как чистая правда. Ведь нахождение другого, вполне логичного объяснения его поразительного невезения не являлось возможным. А вечная жизнь звучит максимально несоблазнительно, как-то отвратно и даже страшно, если испытываемое им почти на постоянной основе чувство всё-таки называлось именно так.       Бросает беглый взгляд на нечёткое отражение в мутном зеркале. Волосы у него невероятно спутанные и торчат во все возможные стороны, словно какая-то солома, предзнаменуя муторно долгую укладку. А лицо того хуже: под глазами выраженные мешки, на левой щеке — отчётливый красный след от щедро полученной ещё вчера пощёчины. Та весьма милая дама, на удивление, оказалась совсем не милой и, судя по всему, не расслышала в предложении совместного суицида слово "совместного", едва не прикончив его на месте. И ей безмерно повезло, что Дазай ещё с последней злосчастной недели в портовой мафии дал себе нерушимую клятву больше никогда не поднимать руку на женщин. Иначе бы без всяких сомнений застрелил мерзкую сучку леди.       Но самой большой неожиданностью вчерашнего прекрасного вечера стало получить анонимное сообщение от Достоевского, что очень предусмотрительно избавился от использованного телефона, не позволив отследить адрес. Член смерти небожителей предложил ему весьма выгодную сделку, которую Осаму несомненно использует со всем умом. Ведь расследование насчёт таинственной личности Камуи, наконец, зашло в неизбежный тупик, оборвавшись на том, что мужчина определённо имеет корни где-то среди верхушки Японского правительства. А ему просто необходимо идентифицировать угрозу, пока та не начала свой смертоносный акт. Позволить демону победить в их затянувшейся на долгие годы игре имеет слишком высокую цену.       Тонкие стены квартиры уже давно усеяны нескончаемым множеством самых влиятельных государственных лиц, и он может со всей вопиющей уверенностью заключить, что одно из них точно принадлежит Камуи. Сначала количество предполагаемых кандитатов на почётную роль лидера смерти небожителей составляло чуть более ста, затем спасительно сократилось вполовину. А потом Дазаю пришлось мириться с тем, что список уже никогда не уменьшится. У него не имеется достаточного объёма информации, но ему всё ещё нужно выбирать из двадцати трёх идеально подходящих по всем критериям людей. И взаимный бартер с собственным оппонентом являлся более чем замечательным решением этой по настоящему досадной проблемы.       Только вот разболевшуюся с самого утра голову не покидало стойкое и неприятное ощущение, что Фёдор снова умудрится вывернуть всё в свою пользу. Какие ценные данные он вообще мог получить у Дазая? Это даже звучит смехотворно, учитывая значительный информационный и силовой перевес в сторону террористической организации. Но предоставлять такую возможность исключительно из доброты душевной тот точно бы не стал, значит, в чём-то есть подвох, который он ещё не способен ясно увидеть или хотя-бы предугадать.       Встреча с демоном была датирована сегодняшним числом, кажется, к двум дня и на совершенно противоположной стороне Йокогамы. Безусловно, просто так заявляться на территорию врага — несусветная глупость и упущение, но по другому поступить, к сожалению, не являлось возможным. Никто из детективного агентства не должен иметь хоть малейшего понятия, кого именно Дазай навестил и по какой невероятно занятной причине. А это значило, что он, как всегда, вынужден противостоять своему непосильному противнику в абсолютном одиночестве, буквально балансируя на краю обрыва, некой точки невозврата. И сорваться вниз не представлялось ему далеко самым ужасным исходом из всех теоретически возможных.       Тем временем на потрескавшихся электронных часах уже почти час дня, а Осаму всё ещё бессмысленно валяется на холодном полу ванной, запутавшись в собственных бесконечных бинтах. Вероятнее всего, опоздает на некоторое время, несмотря на всю вопиющую важность столь рискованного обмена. И хорошо, что Фёдора не сильно интересует его крайне помятый внешний вид, только лишь необходимая для окончательной победы в их поединке информация. Интересно, можно ли будет назвать совместным самоубийством то, что после достижения благородной цели демона они оба одновременно лишатся своих жалких жизней? Звучит весьма заманчиво и интригующе, если исключить неприятный факт того, что эсперов по всему миру куда больше двух человек. Массовый геноцид.       Небрежно натягивает поверх мятой белой рубашки чёрный жилет и недовольно цокает, когда раздражающая каштановая прядь в очередной раз принимает своё изначальное положение кверху. Иметь волнистые волосы слишком проблематично и энергозатратно для человека, что едва может заставить себя встать по утрам, а не выйти за такое маняще приоткрытое, словно в неком приглашении, окно. Конечно, он уже давно успел належаться в больнице со множеством открытых переломов и ушибов, болезненно подметив, что для него падение даже с двадцатого этажа никогда не станет смертельным. Если Дазай всё-таки ещё раз попытается закончить со всем таким способом, то ему придётся подниматься не меньше, чем на верхушку одного из самых высоких зданий в мире, исключая вполне реальный шанс остаться инвалидом на весь остаток жалкого существования. Ах, в таком случае было бы слишком невыносимомо изредка лицезреть противного рыжего карлика, не имея такой сладкой возможности как-либо вывести его из себя.       Пожалуй, всё-таки стоит взять с собой пистолет, несмотря на то, что тот вряд ли сумеет ему помочь в момент настоящей опасности. Если Фёдор приготовил ему ловушку, то его уже ничего не спасёт от неизбежной участи быть пойманным в неё. И это было бы даже весьма приятно и интригующе, если бы в таком случае Достоевский моментально убил его. Но они оба не просто так готовы к жестоким пыткам. У Дазая вот имеется какой-никакой ценный опыт с причинением адских страданий пленным портовой мафии, и он вполне грациозно доводил каждого до точки невозврата перед тем как, наконец, окончательно сломать. Но его оппонент другой, не поддаётся манипуляциям, умеет терпеть и ничуть не опасается холодной фигуры смерти. Наоборот отчаянно жаждет её, как некое освобождение от собственных «грехов». Религиозных людей и вправду бывает трудно понять.       Вылетает из общежития ровно в час с половиной, бережно скрывая заряженный и готовый к стрельбе пистолет в спасительно широком кармане брюк. В портовой мафии было одно занятное правило: «Если носишь с собой оружие, то будь готов лишить жизни в любой момент». Это правило он слышал не один раз и зачастую использовал самостоятельно к особо пугливым подчинённым. Осаму всегда был готов воплотить его в реальность, машинально удерживая руку поближе к пистолету, так, чтобы его можно было максимально быстро достать и почти моментально прицелиться в голову.       «Неполноценный человек» — поистине уникальная и полезная способность, но, к сожалению, никак не может защитить от поджидающей на каждом углу опасности, не являясь боевой и даже оборонительной. Да, от многих эсперов она спасала вполне отменно, но для аннуляции требовалось касание, а далеко не все эсперы имели способности на исключительно близких дистанциях. Поэтому большинство своей жизни он проводил как совершенно обычный человек, а не поразительный одарённый, не имеющий какой-либо нужды в огнестрельном или холодном оружии. Радовало лишь то, что в его обществе Фёдор становился такой же скудной единицей «без способности», ведь для активации «Преступления и Наказания» по наблюдениям, точно также требовалось касание.       Если же сам Дазай решит воспользоваться своим даром на себе, то без сомнений создаст самую настоящую грёбанную сингулярность.       Водитель автобуса почти пропускает нужную ему остановку, заставляя недовольно выкрикнуть на весь салон с тонкой ноткой претензии. Он тут же привлекает внимание окруживших его старушек и прочих консервативных Японских кляч, для которых данное поведение являлось недопустимым позором на весь их род. И хорошо, что у Осаму родители уже слишком давно откинули коньки, а значит, бояться было нечего ввиду отсутствия того самого рода, на который можно было скинуть все беды воспитания. Его действительно плохо воспитывали, предпочитали объяснять многие базовые вещи и понятия через избиение, но, на удивление, от этого мир ничуть не становился понятнее. Пока он, наконец, не ограбил собственного пьяного в стельку отца и удрал из дома на несколько дней, преувеличив своё скромное состояние игрой в ханафуду с незнакомцами. А затем в один восхитительный солнечный день его поймали у местной попойки и вернули назад.       В этой части Йокогамы Дазай ещё никогда не был, несмотря на свои довольно продолжительные скитания по всему городу в период его совместной работы с Накахарой. Когда босс предпочитал затыкать все самые горячие точки исключительно их дуэтом. Ему это не шибко нравилось, но пойти против воли Мори, к сожалению, зачастую не представлялось возможным, и после нескольких несерьёзных уговоров дело могло перерасти в более жестокий лад, которого, конечно, хотелось избежать. Очень жаль, что тогда его всё-таки спасли от последствий очередной неудачной попытки покончить с собой, вовек лишив покоя даже в самых сладких снах.       Почему они все просто не оставят его в покое?       А теперь ко всем прочим проблемам привалило и злосчастного Достоевского, у которого всё уже давно было схвачено, в отличие от самого Осаму. Излишне самоуверенный мужчина засел в голове, заевшей на бесконечном повторе пластинке. И каждое новое движение изящных пальцев по шахматной доске заставляло судорожно ломать голову в отчаянных попытках обыграть знающего всё от корки до корки оппонента. Нет, Дазай определённо не превосходил того в интеллекте, был значительно слабее почти во всех аспектах, однако так легко сдаваться не собирался. Смертельная схватка с, пожалуй, непосильным соперником привносит в его скудную жизнь непонятную и стойкую эйфорию, словно лёгкий укол метадона внутривенно.       Проносится сквозь особо плотную толпу, ловко расталкивая скопившихся снежным комом людей, ничуть не извиняясь за свои наглые действия. Чувство вины, стыд и эмпатию у него уже давно отшибло.       — Эй, подожди-ка! — неожиданно воскликнул досадно знакомый голос откуда-то сзади, и Дазай мучительно медленно развернулся с привычно натянутой на лицо глупой улыбкой, насквозь пропитанной ледяной фальшью. Перед ним, к несчастью, открылся вид запыхавшегося детектива со свёрнутым вдвое небольшим мешком сладостей и каким-то образом оказавшимся на плече, вероятно, домашним енотом, явно не принадлежавшим ему самому. Рампо одарил его поразительно серьёзным взглядом, поправляя чуть спавшие вниз очки, и продолжил. — Куда это ты собрался, Дазай?       Самый худший исход из всех возможных всё-таки воплотился в реальность, подсунув ему единственного человека из агентства, которого будет фактически невозможно одурачить. Как бы Осаму умело не выкручивался, лгал, строя вполне логичную на вид цепочку событий, это лишь оттянет неизбежный исход на пару мгновений.       — Ой-ёй, пожалуйста, не сдавай меня директору, а я побуду твоим должником позже, хорошо? — рассеянно предложил в ответ, с лёгкостью отыгрывая естественную ему безответственность. Пока внутри уже судорожно выстраивал дальнейшее развитие событий, стараясь минимизировать ущерб собственным планам. Было бы намного проще, если бы по пути ему встретился сам директор, а не его крайне проницательный протеже.       — Не-а, я расскажу директору всё во всех подробностях, — нахмурился Эдогава, сверля его изрядно задумчивым взглядом.       — Как жестоко-о-о!       — У тебя встреча с кем-то? — нахмурился он пуще прежнего, опасно поглядывая на выпирающий в кармане брюк объект, пока выдаваемый за ладонь Осаму.       — Я обязался хранить этот секрет до гроба, — слабо ухмыльнулся Дазай, покачиваясь из стороны в сторону над значительно более низким парнем.       — Это пистолет, — наконец хладнокровно заключил детектив. Енот на его плече угрожающе зашипел, полностью перенимая враждебное настроение мужчины, всё ещё скрытое за маской равнодушия.       — В яблочко, — беззаботно подтвердил Осаму, мысленно готовясь к, пожалуй, самой убедительной и долгой речи за всю его несчастную жизнь.       — Какого чёрта ты ничего не сказал своим же союзникам! — раздражённо рявкнул Рампо, уже добираясь до конечной точки своих непродолжительных рассуждений.       Какая жалость.       — Извините, что прерываю вас, но только что с места преступления испарился труп, Рампо-кун…       Они оба почти синхронно повернулись на взявшегося из ниоткуда бывшего эспера гильдии, что моментально неловко сжался под полностью сместившимся на его персону двойным вниманием.       — Тебе очень повезло, Дазай, но не думай, что в дальнейшем я забуду твою выходку. Только попробуй предать моё доверие и сделать какую-нибудь глупость. — всё так же раздражённо бросил Эдогава, словно выпустил барахтающуюся в отчаянных попытках сбежать рыбу с крепко засевшего во рту крючка. И развернулся, тут же расспрашивая своего смущённого друга во всех подробностях о последних событиях, прежде чем рвануть назад на место совершённого преступления. Судя по всему, тот изначально знал о нынешнем местоположении пропустившего нудную работу Осаму, поэтому и был вынужден бросить расследование, чтобы вовремя поймать его на горячем.       Как только две фигуры достаточно отдалились, он, наконец, смог впервые облегчённо вздохнуть. И слегка расслабил воротник белой рубашки то ли от невыносимой почти тридцатиградусной жары, то ли от накалившихся до наивысшего предела нервов от столь неудачной встречи. Ему действительно не следует так опрометчиво вычёркивать из своих планов непредсказуемого детектива, что теперь явно не оставит его в покое ближайшую неделю или того хуже, организует слежку. Ещё и нежданное убийство в таком месте — несомненно щедрый подарочек Достоевского, решившего не упустить такую манящую возможность поиздеваться над ним, умышленно направив к нему именно Рампо и выдав ему все необходимые подсказки, чтобы тот сам на него вышел.       Неспешно заворачивает за старый на вид цветочный ларёк, затаив дыхание, сверяясь с любезно указанным в зашифрованном сообщении адресом, прежде чем всё-таки спуститься вниз к роковой двери подвального помещения. Замок, кажется, весьма заурядный, легко откроется парой отточенных до безупречности движений. Едва отблёскивающая на свету булавка уже давно стала для Осаму своеобразным универсальным ключом. Он не один раз был вынужден вскрывать собственную квартиру, когда после очередного пропущенного стаканчика дешёвого виски спасительно терялся в реальности, а за этим и крайне небрежно терял свои вещи.       Дёргает тонким металлическим объектом до характерного победного щелчка и почти моментально распахивает тяжёлую дверь настежь. Кромешная темнота, в которую он сразу же довольно предусмотрительно выставляет пистолет. По другую сторону, пожалуй, действительно находился демон, искусно выжидающий, пока Дазай сделает первый шаг самостоятельно, со скрежетом зубов отрежет себе все возможные пути побега с вражеской территории. И именно это он и делает, позволяя злосчастной бездне посередине комнаты поглотить его полностью без остатка.       — Добрый день, Дазай-кун, — протягивает Фёдор с особым удовольствием, пристально уставившись на него сквозь пелену отсутствия какого-либо света, — однако ты заставил меня ждать слишком долго, не думаешь?       — Да что ты, — насмешливо отвечает Дазай, размахивая пистолетом, словно обыкновенной детской игрушкой, — я мог бы вообще не приходить, крыса.       — Ох нет, ты бы в любом случае посетил меня.       — Кто такой Камуи? — вмиг отбросил шутки в сторону, слегка надавливая на курок пистолета, направленного аккурат в голову собеседника, что находил это весьма забавным, тихо посмеиваясь над ним.       — Опусти оружие, — уже приказным тоном процедил Достоевский. — Паф, — умело сымитировал звук выстрела Дазай, прежде чем, наконец, отбросить пистолет во мглу. И бесстрашно шагнул навстречу своему оппоненту, стремительно сокращая некогда внушительное расстояние. — Я не хочу долго задерживаться в твоём отвратительном обществе, поэтому предлагаю убедиться в отсутствии слежки и поскорее завершить нашу сделку на хорошей ноте.       — Будь добр сначала выполнить свою часть, Дазай-кун.       — И что ты от меня хочешь?       — Твоё тело, — коротко отрезал Фёдор.       — В каком смысле? — слабо улыбнулся Осаму, бегая по своему собеседнику чуть ошарашенным взглядом.

***

      Запястья неприятно покалывает от непрекращающегося трения металла, оставляющего за собой отчётливые красные полосы, которые, вероятно, будут ещё и неимоверно долго сходить. Он всё ещё не успел пожалеть о своём опрометчивом решении, ведь такая ценная информация насчёт Камуи определённо стоила намного больше разового унижения. И Достоевский знал, что тот поставит себя ниже Камуи, умело пользовался этим, совершенно незаинтересованный в половом акте, но заинтересованный в том, чтобы заставить своего противника, наконец, разрыдаться и умолять.       Дазай ещё давно слишком хорошо научился терпеть, будучи не только палачом, но и непосредственно жертвой пыток. Не позволял ни одному лишнему звуку вырваться наружу, бессмысленно уставившись в серый потолок стеклянными глазами. Пока точенный военный нож с резцами где-то у рукоятки всё скользит и скользит по оголённым рёбрам. Входит настолько глубоко, что, кажется, он совсем скоро отправится на тот свет от сильнейшей кровопотери. Но Осаму по прежнему в сознании, ясно ощущает каждый новый сопровождающий нож толчок. И машинально отдёргивается от окутавшей тело невыносимой боли, когда Фёдор входит по особенному глубоко, ничуть не волнуясь о благополучии собственного партнёра.       — Ну куда же ты собрался, Дазай-кун? — язвительно ухмыляется мужчина, легко притягивая его назад за желающие сомкнуться в ту же секунду бёдра. И вполне довольно стонет, когда по чуть вспотевшей коже стекает первая капля крови, смешанная с чужим предэякулятом и наполнившей нутро отвратительной спермой.       Осаму лишь отчаянно шипит и морщится, сдувая раздражающую мокрую прядь с лица и, к сожалению, подмечая, что это ещё далеко не всё.       — Тебе, видимо, женщины совсем не дают с такими навыками, бедняжка, — съязвил он дрожащим, но всё таким же весьма насмешливым голосом, уже слишком вяло дёргаясь на возобновившиеся болезненные движения.       — Да, пожалуй, только продажные шлюхи, — равнодушно ответил Фёдор, резко толкаясь до самого предела, срывая сдавленный крик с моментально оживившегося парня, бьющегося в затмивших разум агониях.       Больно, больно, больно, больно, больно, больно.       Осаму больше не мог думать ни о чём, кроме окутавшей со всех сторон необъятной боли, в которую его так учтиво погрузили с головой. Тёмно-карие зрачки безумно метались во все стороны в попытках найти какую-либо опору, но натыкались лишь на наслаждающегося его вскриками демона. И он, кажется, начал захлёбываться в собственных ненавистных слезах, отчаянно пытаясь оттолкнуть нависшую над ним нечеловеческую фигуру. К горлу подступила рвота, и Достоевский без раздумий схватил его за волосы, оттянув голову назад и заставляя судорожно сглотнуть. Противно.       — Ну же, умоляй сделать тебе приятно.       — В твоих мечтах, сукин ты сын! — хрипло отозвался Дазай в перерыве между почти непрекращающимися вскриками, наполнившими комнату, словно своеобразная музыка. Для Достоевского, конечно же.       Ногти впились в кожу до образовавшихся тёмно-бардовых пятен, когда нож в очередной раз прошёлся по животу, вырисовывая кривые из-за постоянных дёрганий инициалы. Фёдор задумчиво хмыкнул, смазывая выступившую кровь большим пальцем и бросил короткий взгляд на заплаканное лицо, крайне разочарованно вздыхая. Толкнулся внутрь в последний раз и, наконец, замер, потянувшись к тут же отринувшему от него, словно от огня, Осаму, чьи крики уже давно превратились в истошный, совсем безвыходный смех.       — Успокойся, — произнёс он поразительно ровным тоном, насильно удерживая чужую голову так, чтобы тот не имел ни малейшего шанса отвернуться.       — Не трогай меня.       — Если ты будешь продолжать себя так вести, то это никогда не закончится. Я не отпущу тебя.       Осаму не отвечает, но в тот же миг перестаёт дёргаться, позволяя мужчине прильнуть к кровоточащим губам, жадно слизнуть солёную на вкус кровь.       — Хороший мальчик, — томно прошептал Достоевский, опускаясь вниз, задевая костлявыми пальцами уродливые раны, почти ковыряясь в них. — А теперь продолжим.       На лице демона расцвела широкая ухмылка от весьма успешного обмана, и он вновь толкнулся внутрь, срывая тихие всхлипы из своей потерявшейся в реальности пассии, что, кажется, вот-вот готова была упасть в беспамятство. Некогда белая простынь уже давно утратила свой изначальный цвет, обильно заляпанная в нескончаемых бардовых, словно только распустившаяся роза, пятнах. Фёдор бережно заправил выпадающую вперёд иссиня-чёрную прядь, протяжно застонал, наконец решаясь доставить продавшемуся за ценную информацию хоть каплю удовольствия. Бесцеременно обхватил совсем неэригированный половой орган в своеобразном круге, двигаясь параллельно каждому новому болезненному толчку. И только через время заметил, что тело уже полностью обмякло.

***

      Он проснулся в той же кромешной темноте, в которую когда-то бесстрашно шагнул, совершенно не ожидая дальнейшего исхода событий. От резких попыток встать моментально скрутило, как живот, так и неожиданно пустую голову. Осаму больше ничего не чувствует, кроме некой благодарности за то, что его ненавистный мучитель хотя-бы прибрал за собой. И даже скомканные ранее вещи, на удивление, оказались аккуратно сложенными в стопку рядом с ним. Но одеться с первого раза, к сожалению, не получилось. Каждое лишнее движение вызывало неизбежные рвотные позывы, машинально скручивало его напополам. А изнутри всё ещё мелко текла кровь, предзнаменуя весьма неприятные и длительные проблемы.       Всё повторяется снова.       Бросил усталый взгляд на кривую записку на тумбочке.       Очи Фукучи — Камуи.             Было приятно иметь с тобой дело.                   Фёдор Достоевский — Ха-ха-ха.