Пятка

Айра тогда уже крутила запретную музыку в лунном царстве… В подпольных тропических парилках, где голые обрюзглые мужики играют, словно беспечные нимфы, нюхнувшие спайса, в многоэтажных ницшеанских подвалах, где обитают жуткие михалычи, чей коллективный разум состоит из пивной отрыжки, и в других укромных местах Айра крутила свой запретный глубоководный панк-рок… В жерле пижамной вечеринки, на седьмом плато, в бесконечном лабиринте, построенном из диванных подушек, я потеряла себя и нашла Айру… Схватила её за пятку… — Ой, — сказала Айра. — Ой, — сказала я. От неловкости захихикали… — Я думала, это моя, — сказала я наконец. — Пятка? — Ну, да… — А здесь легко ошибиться, не так ли? — Ну да… Она вам ещё нужна? — Пятка? — Мы говорим о ней уже два часа… — Как пятка может быть чьей-то? Абсурд… Все пятки должны быть общие — бери какие нравятся… Мне понравились её пятки, и я пригласила её зайти ко мне после ужина… — Всем телом приходи, — сказала я. Поцеловала её пятку на прощание… И отпустила… Что-то во мне будто встало на свои места в тот момент… И когда она вошла в мою спальню, крутя панк-рок, словно дохлую крысу на верёвочке пародии, я вновь целовала её пятку, возвращая это странное, почти забытое чувство, будто всё хорошо… Всё и впрямь складывалось как надо… Айра крутила свой панк-рок в тёмных аллеях и зачарованных подворотнях, на заброшенной космической станции, в чумной школьной столовой, на русалочьих пляжах, в пещере первобытного декаданса, где люди-устрицы всё ещё нюхают стиральный порошок, собираясь вокруг стиральной машины, сгоревшей триста лет назад… А ко мне возвращались слова… И я писала свои смешные короткие рассказы… Рассказы в стиле всеобъемлющего прогностического панк-рока, лесбийские абстрактные анекдоты с бородой и бакенбардами эльфийского замысловатого прикола… Словно демоны многоэтажного сарказма распаляли меня вовсю… И тогда приходила Айра и, сбросив туфли, убирала их в ящик стола… Снимала трусы и убирала в ящик стола… Гуляла по столу и сбрасывала книги: Рабле, де Сад — всё летело на пол, и она смеялась, а я целовала её пятку… Обретая на миг равновесие… Будто срастаются порванные страницы… И так каждый день, каждую ночь: я и Айра, и её сладкие пяточки… И вот мы танцуем с ней в павильоне Петри, отмечая с грибным народом Так-Манол начало новой эры, эры Плесени и Липового Мёда, которая пришла на смену эры Войлока и Сала… Сражаемся на шпагах во время знаменитого голливудского выхода, когда интриги киностудий и злое колдовство профсоюзов вытолкнули на поверхность индустрии целые пласты сценарной породы с пиратами и их абордажными кривыми саблями… А вот мы с Айрой на крыше проклятого вампирского замка… наполняем святой водой презервативы… — Это было уже у Родригеса, — говорю. — Ну всё, — смеётся Айра, — Мистар Дракул, считайте, вам повезло в этот раз… Но в следующий раз мы вернёмся с чем-нибудь оригинальным… С осиновым страпоном, например? Но в следующий раз мы с Айрой разругались из-за моей бывшей, которая якобы зловеще просвечивала сквозь текстуры… Незримо присутствовала всё это время в кадре, грозя вернуться из прошлого вместе с той самой ностальгической ноткой… Айра вынула из ящика в столе свои трусы, вынула свои туфли… — Знаешь что? — сказала она. — Забудь! Просто забудь… Всё, что мы говорили друг другу — вздор. Так бывает… Она не договорила, ушла, растворилась в подмосковном осеннем пейзаже, ураган лесбийских вечеринок унёс её со всем её восхитительным телом… Однажды я напишу об этом смешной рассказ… В рассказе мы с ней будем есть груши, запретные синие груши Юрия Олеши и синие апельсины Элюара… И финал будет другой: — Айра Мидоубриф! — рокочет колосс, поднимая нас над городом. — Тайный трибунал подпольной вечеринки признал тебя виновной… Твои выходки с глубоководным панк-роком на пять процентов более дерзкие, чем это допустимо по канону… Наказание — смерть… Кхм-кхм… Ах, что это мы… Довольно будет и изгнанья… И Айру запирают в карманном измерении, где вечно третье сентября, и календарь, сколь его не тереби, не снимет проклятия… Такой дурацкий будет у рассказа этого финал…