stay for christmas.

иногда говорят, что в любимых людях заключается твоё всё. чанбин не то чтобы сильно несогласен с этим, но возражения у него всё-таки есть. в хёнджине не «всё» — в нём нечто большее. совсем иное, не то, что люди обычно вкладывают в эти слова. в нём дом, в нём счастье, имбирное печенье, прожжённый окурками розовый плед, рэп-линии из колонок, трёхдневный недосып, утренние объятия (вечерние тоже), птичий стрёкот, первый снегопад, ватные облака, подгоревшая яичница, несработавший (опять) будильник, музыка, очень много музыки, холсты, пыльца одуванчиков, промокшие в луже ступни, тихие стоны, сожжённые краской волосы, смена времён года, вторая пачка рамёна, закат на крыше многоэтажки, мятные леденцы, первые лучи рассвета и любовь. хёнджин приземлённый, простой как правда, почти элементарный, и при этом нереальный, романтизированный чанбином до кончиков волос, магический. в хёнджине не «всё» — в нём куда меньше, но куда больше. лично для чанбина — только хёнджину не говорите, а то зазнается — в нём абсолют. (не то чтобы хёнджин об этом не знал, но озвучивать вслух всё равно не будем) чанбин знает, что в крайнем случае, если всё станет плохо, он без хёнджина справится. с трудом, огромным трудом, но справится. хёнджин же знает, что если всё станет плохо, то он без чанбина не сможет. с трудом, без труда — не важно. он без чанбина никак. (хочется добавить, что ещё и «никто», но чанбин ему этого не простит и снова пропишет болючий подзатыльник) хёнджин довольно притопывает к чанбину с кухни, пахнущий имбирными печеньями и отголосками недавно выпитого кофе — одного на двоих, кстати. придирчиво окидывает взглядом рассевшегося в кресле старшего, примеряется, словно высчитывает, как лучше напасть, но чанбин ему возможности для неожиданного манёвра не даёт — откладывает телефон куда подальше. (подальше — это журнальный столик, на котором гордо возвышается большая коробка с ёлочными игрушками, причём занимая столько пространства, что новенький самсунг грозится драматично грохнуться с того маленького краешка, на котором лежит. но королева драмы тут вообще-то хёнджин, поэтому никаких драматичных падений не случается. ну, почти) хёнджин, мгновенно пользуясь освободившимся пространством и полностью переведённым на себя вниманием, бочком падет чанбину на колени — не то чтобы сильно драматично, но грациозно, что пипец — и сразу довольным котом прижимается к сильному телу. и кто там говорил, что хёнджин не тактильный? со стороны они смотрятся явно забавно. ну, хотя бы просто потому, что чанбин — это плюшка с огроменными мышцами, а хёнджин — длинный и худющий палочник. чанбин вообще хёнджина ниже, значительно так, почти что обидно, но в его руках, на его коленях, прижатый к сильной груди — хёнджин крошечный. не лилипут, конечно, но фея. маленькая такая, нежная, тонкая, с почти прозрачными крыльями и воняет магической пыльцой — на самом деле сахарной пудрой, но чанбин романтизирует, ему можно, отстаньте — так сильно, что старший невольно чихает. фея на его коленях хихикает — чанбину чудятся перезвоны колокольчиков и журчание лесного ручья. может, хёнджин всё же не фея, а нимфа?.. чанбин сам себе мотает головой — нимфы мучного не едят. феи, наверное, тоже, но вот здесь уже не важно, феям можно. им вообще всё можно. особенно пока феи в руках чанбина и у него же на коленях. (вы только феям не говорите об этом, зазнаются же, ну) хёнджин непослушно ёрзает, щебечет что-то на своём фальцетно-магическом, что у него печенья пригорят, и вообще, чанбин обещал ёлку поставить, так почему зёленая-колючая на полу лежит уже второй час? чанбин авторитетно заявляет, что зелёная-колючая отдыхает, причём делает это так серьёзно, словно он не только спец по ёлочным наукам, но и вообще докторскую на тему хвойных защищал, а потом по лесу ходил с социальными опросами — не устали стоять? может, вам прилечь, отдохнуть? фея, зараза такая, всё-таки выпутывается из рук, встаёт с коленей и пытается упорхать на кухню до того, как ей на полупрозрачные крылья наступит божественная кара. не успевает — за тонкое запястье схватывают, держат, но не силком, а так, очарованно-нежно, словно к хрусталю прикасаются. хёнджин возмущённо фыркает — он вообще ни разу не стеклянный, он из железобетона вообще, понятно, да? чанбин разумно не шутит вслух, что младший допустил уж слишком много ошибок в слове гипсокартонный, и только нагло тянется вперёд и чуть вверх (побрал бы чёрт их разницу в росте, ну правда. и плевать, что чанбин сейчас сидит в кресле, а хёнджин во весь рост на ногах — это вообще не важно, у чанбина возмущения, понятно, да?) хёнджин лукаво улыбается, довольно так — явно сладкого теста втихаря наелся на кухне, вот и светится прожекторами — и послушно наклоняется, целуя вытянутые в его сторону губы. магическая пыльца — это которая сахарная пудра, ага — сластит на языке, но чанбину нравится. ему вообще хёнджин нравится, если кто не заметил. фея каким-то феерическим образом снова оказывается на удобных коленях, становится вновь крошечной, и чанбин целует хёнджина до тех пор, пока пыльца полностью не усваивается в желудке, а с кухни не раздаётся панический вопль-писк духовки. хёнджин подрывается с места с не менее паническим, немного раздражённым и крайне содержательным «бинни, блин!», и ускакивает резвым рождественским оленем на место катастрофы. на деле катастрофы никакой нет — ну горелым точно не пахнет — но бедствие явно начнётся, если чанбин не удержит язык за зубами и ляпнет что-нибудь глупое и издевающееся, вроде «как блин? я думал, у нас печенья сегодня». благо, он удерживается, а через пару секунд даже сам встаёт с кресла и тащится к ёлке — перерыв окончен, дамочка, хватит отдыхать, пора снова стоять. колючая-зелёная признаков сопротивления не оказывает, встаёт спокойно, удобно и с первого раза — ну почти, одна попытка падения не в счёт. чанбин довольно улыбается хвойным веткам, невольно тянет воздух носом — воняет жутко сильно, а главное приятно — и переводит взгляд на колдующую в соседней комнате фею. хёнджин выглядит приземлённо, магически и очень-очень по-домашнему, пока грациозно носится между плитой и столешницей, загружая на противень вторую порцию имбирных и пару раз звонко — ойкая на всю квартиру — обжигаясь об этот самый противень. чанбин вдруг ловит себя на том, что зависает на несколько минут, следя за умелыми махинациями кулинарного ломастера и улыбается так дурно-сладко, что сахарная пудра по сравнию кажется солёной. пока хёнджин печёт на кухне печенье, чанбин выпекает на собственном сердце очередной виток любви к нему. они такие романтичные, фи, как их вообще земля носит, диабет же словить можно. конец цитаты, копирайт ян чонин (среди своих — наглое дитя, которому хёны подозрительно много позволяют над собой издеваться («но вы его видели вообще, он же такой пирожочек, как на него злиться-то!», конец цитаты, копирайт хван хёнджин)). чанбин сам себе улыбается от воспоминаний — ну точно дурной, вы его лицо видели вообще? — и хитрыми шажками подкрадывается к кухне, намереваясь стащить чего-нибудь вкусного. и заодно получить по хитрым подкрадулям, ибо нечего тут воровством промышлять, когда важные люди кулинарией занимаются. из предложенных двух вариантов развития событий он получает аж три — и стаскивает что-то вкусно-имбирное, и огребает по тыковке за кражу, и туда же — ну почти, со смещением к губам — получает короткий поцелуй, чтобы больше воровать не хотелось. последнее, правда, имеет обратный от желаемого эффект, потому что клиптоманские руки сразу чешутся стащить ещё кое-что, причём желательно феечное и красивое, и сразу чтоб в укромное место — обратно на колени. в ответ на чанбиновские жадные запросы ему выдают губозакаталку последней модели и показательно выставленный в дразнении язык. и отправляют наряжать ёлку, а то мешаются тут всякие, ломастеров готовки отвлекают, что за ужас вообще. покачав права (и чью-то не особо устойчивую психику) ещё пару минут, но так и не добившись желаемого — и это при учёте пускания в ход секретного оружия под названием эгьё! — беззлобно ворчащий чанбин возвращается в гостиную, придирчиво осматривает ассортимент огромной коробки с игрушками и канючит последний раз: — джинни, я тут один не справлюсь, нужен твой художественный взгляд! (и нормальный рост, потому что чанбин чисто физически звезду повесить не сможет. но этого вслух никто, разумеется, не произносит, во избежание крайне жестокой мести путём примения щекотки к рёбрам некоего обалдевшего палочника) — пять минут, бинни, печенья поставлю и приду! — благосклонно отзывается хёнджин, и чанбин против воли расплывается во влюблённой улыбке. видел бы его кто-нибудь сейчас — без разборок сдал бы в психушку, потому что люди так много и часто улыбаться не должны. но чанбин как исключение из правил, ему можно, и вообще, идите завидуйте где-нибудь подальше отсюда. (подальше — это куда-то в лес, по грибы и по ягоды, и пофиг, что за окном зима в разгаре: пусть ёлку тогда ищут, а то посмотрите — не, ну правда посмотрите, красивая же — какую чанбин нашёл, загляденье да и только. факт того, что нашёл он её в гипермаркете, мы культурно опустим и упоминать не будем, бинни молодец — это главное) хёнджин действительно припрыгивает радостным оленёнком через пять минут, и они без малого час наряжают зелёную-колючую, параллельно кутаясь в цветастой мишуре, подвывая в такт какой-то ненавязчивой рождественской музыке, льющейся из колонок лёгким праздничным мотивом, и представляя себя на сцене под светом софит и перед кучей поклонников. когда ёлка приходит в полную боевую готовность и олицетворяет собой «хвойную красавицу», как выразился хёнджин, когда все имбирные печенья уже готовы, из света в гостиной только гирлянды под потолком, а на журнальном столике — уже освобождённом из-под гнёта огромной коробки — стоит пока что запечатанная бутылка шампанского с двумя бокалами, двое крайне романтичных идиотов танцуют (стоят в обнимку и покачиваются) под что-то мелодичное, текущее из колонок влюблённо-ненавязчивой радостью. хёнджин, который вообще-то выше значительно, пусть сейчас крохотным и не кажется, но у чанбина причин возмущаться нет от слова «совсем» — не тогда, когда младший улыбается нежно-очарованно и позволяет сцеловывать эти улыбки не менее нежным губам старшего. они прилипают друг к другу, как жвачки — такие же фруктово-сладкие и липкие — и им так хорошо сейчас. просто хорошо, без лишний изысков и вопящих эмоций. в них не «всё» — в них гораздо больше. и сейчас им слишком хорошо, чтобы распинаться о всех составляющих этого «больше». в них любовь — и это главное. чанбин разливает шампанское по бокалам, протягивает тонкое стекло в тонкие хёнджиновские пальцы. по гостиной разносится негромкий «дзынь», удивительно удачно попавший в римт песни — оба тихонько смеются, потому что ну, романтично же до жути — и горло нежно щекочет пузырьками. на плазменном экране телевизора крутится какой-то фильм из серии первой части «гарри поттера» или «один дома» — им не особо важно, если честно, они очень заняты сейчас. потому что хёнджин снова у чанбина на коленях, потому кажется вновь малюсеньким, и потому им ну просто необходимо целоваться ещё. словно они друг друга недолюбили, вот правда. сновно они не «самая любвеобильная парочка, которую друг от друга оттащить невозможно ничем». конец цитаты, копрайт — не поверите — ян чонин. в квартире пахнет имбирём, ёлкой и счастьем. крохотный хёнджин крепче обнимает его за шею, утыкается кончиком носа куда-то в ключицы и улыбается так ласково, что чанбин невольно тает снежинками под его пальцами. чанбин обнимает его крепко, целует в макушку с трепетом и несомненно сильной любовью и сам улыбается так, что лицо грозится треснуть по периметру от уголков губ до ушей. а ещё чанбин мельком думает, что если когда-нибудь всё станет плохо (спойлер: не станет), то он даже с трудом без хёнджина не сможет. благо, думает он только мельком. в рождество вообще думать не положено. в рождество можно исключительно обнимать-целовать крохотных фей и чувствовать к ним же безграничную любовь. и чанбин с этим заданием справляется на отлично. (хёнджин, кстати, тоже, хоть чанбин и не фея. но тоже крохотный. вы только ему об этом не говорите, он же возмущаться будет, ну)