«За что?»

Лежа на грязной земле, Рамзай чувствует, как ломаются зубы под ступней титана, превращаясь в мелкую крошку. Время течет мучительно медленно и вместе с тем, отвратительно быстро. Халиль лежит рядом, чуть левее, смотрит неживыми глазами, залитыми струящейся кровью, на него и, наверное, вопрошает: «за что?». Дедушка бы сказал, что за воровство, покачал бы седой лысеющей головой и продолжил перевязывать грязным бинтом культю. Перед ним, совсем рядышком, но почему-то так неизмеримо далеко, стоит девочка. Почему она не убегает? Не кричит, не зовет на помощь? Не пытается сделать хоть что-то? Она даже не смотрит на гигантов, что неумолимо идут вперед, пока под их ногами рушатся дома, жизни. Ее глаза словно застланы непроглядной пеленой, не видно ни белков, ни радужки. Сплошная пустота внутри. И сама она какая-то пустая, полупрозрачная, размытая, словно пена на берегу моря. Дедушка говорил, что так выглядят дьяволы с острова, но ему почему-то кажется, что глаза у этой девочки под пеленою вовсе не красные, а голубые, как безоблачное небо над его головой. Такое безмятежное, спокойное, равнодушное. Небо глядит свысока, гладит титанов по голому мясу их голов сухим ветром, нежно нашептывает что-то шумом прибоя умирающим людям на ухо, точно колыбельную, которую когда-то пела им мама, пока не осталась лежать под развалившимся от скинутой на него бомбы домом. Лечь бы сейчас на ее кровать, снова почувствовать тепло ее мягкой руки с мозолью на подушечке указательного от иголки. Она бы пригладила его волосы, щелкнула по лбу, совсем как раньше, и прижала бы ближе, крепче, укладывая его голову себе на грудь, и он бы прикрыл глаза, убаюканный ровным биением ее сердца. На стенах дома вновь бы висели ее ручные вышивки в аккуратных деревянных рамах, которые папа вырезал сам. За окном бы светило жаркое солнце, изредка слышались крики и смех детей их соседей, а брат бы уговаривал выйти на улицу, потому что сидеть дома в такую погоду — грех. И с кухни пахло бы вкусно и сладко-сладко, мама приготовила бы жаркое с душистым мясом, а на подоконнике наверняка остывал бы яблочный пирог, на который когда-то давно — а кажется, что в прошлой жизни, — зарились все соседи. И дедушка бы не грустил из-за отрезанной руки, ее бы и не отрезали, если бы мама с папой были живы и все было бы как раньше. Зубы дробятся под давлением, а глаза по ощущениям вытекают наружу. Ребра с хрустом, слышимым даже несмотря на топот гигантов, ломаются, осыпаясь внутрь, перед глазами машут красные крылья бабочки с белыми точками-пятнышками на них, дядя называл их как-то по умному, но Рамзай уже и не помнит, кажется, это действительно было где-то в прошлой жизни, но точно не здесь. По их родному городу не шагали тысячи титанов, и земля не содрогалась под их шагами, и стекла не дребезжали, взрываясь бесцветными хрустальными осколками точно хлопушки в рождественскую ночь. Девочки больше не было видно, она исчезла, растворилась в горячем-горячем густом тумане, исходящем от тел гигантов. Слезы засыхают в уголках глаз, даже не успев скатиться по смуглым мальчишечьим щекам, глаза кажутся стеклянными елочными игрушками, готовыми вот-вот разбиться. Кровь вскипает, словно суп в кастрюле под тихое пение матери. И все-таки, закрыв глаза, он вопрошает: «за что?».