nothing more, Cage.

Тот же номер в том же отеле. Тот же пыльный Нью-Йорк из понурых высоток, разбитых рекламными баннерами и неоном. Кенши здесь не нравится. Значит не нравится и Джонни, и пусть всю жизнь положил на возможность хоть на миг увидеть пестрый Нью-Йорк. Без слепого и подбитого жизнью японца великий город теряет всякий лоск. Джонни пробует пить и курить. Пробует найти наркодилера, всунуть несколько сжеваных банкоматом купюр в костлявые, истлевшие пальцы и получить дозу белого окрыляющего, но сдается под звонком и двумя емкими словами. "Я освободился". Мозг не принимает аргументы алкогольного дурмана, хватает за шиворот и шипит прямо в разбитые после пьянки губы. "Кенши Такахаши - единственный верный сорт наркоты. Дичайший сорт, раз уж ничто кроме не вставляет". Джонни дёргает плед с кровати, бережно сложенные персоналом полотенца растягиваются в белые и голубые кляксы на темном пространстве кровати. Набрасывает на плечи, садится к батарее и кладет на белоснежные полоски алюминия ледяные руки. Холодно, хотя, что за бортом, что в номере тепло. Джонни поджимает губы и задумывается в какой момент все свернуло не туда. Когда карьера пошла под откос? Когда Крис покинула дом? Когда в этот же дом зашёл Кенши? Зачем он там приходил, не подскажешь, Джонни? За Сенто? За твоим сердцем? Чтобы он не хотел - забрал все, остался в выигрыше. Если твою побитую и уставшую физиономию можно считать призом. А может тот случай, когда средь сухой грозы он постучался в двери твоего пентхауса? Когда посчитал хорошей идеей напиться в компании так раздражающей когда-то голливудской звёзды? Когда в одиночку вылакал две бутылки сёту, а ты как зачарованный смотрел на влажные губы? Когда рассказал обо всем, что произошло за два года, так словно все это время вы общались крепче закадычных друзей, а не пару раз созванивались в попытках унять грызущее одиночество? Или... Когда мазнул языком по шее, поймал громкую пульсацию венки губами, когда ваши тела отделяла лишь одежда, последняя баррикада перед потерей рассудка? Джонни посчитал забавным просидеть четырнадцать часов в самолёте, подготовить алкоголь и светские беседы только ради секса. Он усмехался в чужие ключицы под громкие стоны, думал, что разгадал весь план судьбы на них двоих. Но судьба хитрая сука, все это знают, просто временами забывают. Джонни любит забывать больше и дольше всех. Поэтому, когда сердце в первый раз съездило мертвой петлей по лицу самоуверенности что-то треснуло. Грубая трещина поперек привычного уклада жизни, рваный мазок перечеркнувший законченную картину, блеск искры у страницы дописаного тома. И всему причиной самодовольная улыбка, когда Кенши выиграл в армреслинге. Сжатые пухлые губы растянутые до поддетых весельем уголков рта. Все так улыбаются, абсолютно все, думал Джонни и продолжал бесстыдно рассматривать. Ладони жжет, кожа краснеет и Джони наконец отнимает руки от батареи, складывает у груди, прижимает коленями. Прячется в своеобразную позу эмбриона и только хочет прикрыть глаза, как механизм пиликает и в сумерки комнаты врывается теплый свет. Секундная вспышка слепит и Джонни удается лишь мельком ухватить чужой силуэт. Но видеть не нужно, фантазия прекрасно справляется с тем, чтобы нарисовать чужой портрет во мраке комнаты. Оно овальное и жесткое, мышцы туго скользят вдоль костей в постоянном напряжении, сухие щеки подчёркивают изнеможение, что на уровне морщин въелось в кожу. У него припухлые, упрямо стиснутые губы. В поцелуе вяжущие сухостью, что легко размягчается мазком языка. Шея, спрятанная за воротом темной водолазки, долго держит засосы. В первый раз Джонни минут десять рассматривал как недельной давности багровые пятна распустились желтыми бутонами на изящных изгибах. Грациозные, всегда прямые плечи ключицами стекают к центру татуировки, раскинутой на просторной груди. Чернильный узор тянется вдоль сильных, литых рук и концом вьется на аккуратных, твердых пальцах. О том, что ниже Джонни подумать не успевает, Кенши громко кашляет, обращая на себя ускользающее внимание. Кейдж поворачивается, поднимается и стаскивает плед. Складывает криво, концы торчат в разные стороны, а вышедшую фигуру едва назовешь прямоугольником, и бросает к подушкам на кровати. – Я же не ошибся номером? – он точно иронично вскидывает брови. Джонни ставит на это пятьдесят баксов. – Нет, – хочется пошутить, съязвить, но меланхолия сегодня превалирует, оттого на язык липнет всякая дурость. Джонни давится тошнотным комом мыслей. В комнате виснет тишина. Обычно Кейдж тараторит без продыха. Кенши снимает пальто с плеч, оборачивает вокруг предплечья, мнется на пороге и точно хмурится. – Проходи, чего встал, – натужно бросает Джонни. В одной части портера Джонни ошибся - на Кенши красная рубашка. Конечно, нет причин носить то, что поможет скрыть чужое посягательство на ровный тон кожи. – Если что-то случилось, то давай поговорим, – не выдерживает Такаши. Он вешает пальто, стягивает туфли и проходит внутрь комнаты. – Я в норме, – вздыхает Джонни. Они уже пытались поговорить об этом. Кейдж думал, что чувства взаимны, организовал романтический завтрак, но стоило ступить на территорию "а может начнем встречаться?", как Кенши озлобился. Нахмурился, сморщил нос и раздраженно тцикнул, словно собирался повторить что-то сто раз оговоренное. – Ни тебе, ни мне не нужна эта любовная история. Мы трахаемся потому что я хочу тебя, а ты меня, а не в надежде, что один из нас проскулит признание в любви и все заблагоухает розами. И поблагодарив за еду оставил Джонни крошится над тарелкой с недоеденным блюдом. – Кейдж, – настойчиво. – Трудный день, – жмёт плечами Джонни и отворачивает голову. Внутри мутит от того, что он хочет сказать и сделать. Сильнее мутит только от того, что так Кенши ему поверит. Кейдж приближается, расстёгивает верхние пуговицы и трётся щекой о щетинистую челюсть. – Но кое-кто в силах изменить это, – мурчит. – Кейдж,– устало. Они принимают вместе душ. Джонни успевает растянуть Кенши. Кенши успевает возбудить до чёртиков лишь тем, что дрожащим голосом позвал по имени. Они трахаются бездумно, что-то шипят друг другу в шеи, рвано бьются губами о кожу, судорожно сочиняют симфонию страсти из сбитых шлепков. Сегодня так не получается. Джонни активно трёт член в попытке заставить кровь прилить, но не выходит. Тот, как вяло лежал в ладони, так и лежит. Хочется взвыть. Кенши устает тупо лежать и приподнимается на локтях. – Импотенция подкралась незаметно? Джонни бросает обиженный взгляд и оставляет попытки. – Прости, не выходит... Кенши поджимает губы, садится ближе и кладет руки на крепкие бедра. Джонни непроизвольно вздрагивает. Видит, что хочет что-то сказать, что рот то открывается, то смыкается, но великому воину впервые не хватает решительности. Одна ладонь скользит к члену, поглаживает вялый ствол и Джонни жалостливо улыбается. Хочет убрать, но сухое касание быстро сменяется влагой рта. – Кенши! Тот отвечает не вынимая пенис изо рта, выходит смазано, но Джонни разбирает вездесущее "заткнись". Одной рукой Кенши направляет член, второй давит на живот, заставляет лечь и открыть больше пространства для действий. Джонни это ненавидит. Ненавидит, когда Кенши делает что-то для него, потому что вера начинает трепыхаться под ребрами, бьётся в грудную клетку с слоганом "Я же говорила!". Джонни хочется, чтобы бросили. Чтобы прямо и в лоб, ножом в печень и пару раз прокрутить, чтобы точно понял насколько таким чувствам здесь не рады. Но Кенши молчит. И Джонни находит все новые и новые причины держаться за гнетущие, но сладкие мысли, принимает заботу за признание в любви. Возбуждение растет тугой вязью в низу живота, разливается медовым, теплым чувством по телу и Джонни наконец расслабляется. Отдается чужим рукам, принимает объятие смятых простыней. Член реагирует ярко, льнет к шершавому языку, как кот к хозяйской руке. Кенши пошло чвакает, стараясь взять до упора. Ствол легко выскальзывает из рта и Кенши быстро утирает слюну запястьем. Не позволяет Джонни подняться, давит на грудь, а сам возвышается на коленях. – Что с тобой сегодня? – сбито шепчет Кейдж и гладит напряжённые бедра. – Просто оказываю небольшую услугу, – задумчиво бурчит, одновременно с этим пытается направить головку к колечку мышц. – Не стоит, – иначе опять все воспримет не так. – Не хочешь? – возбуждение шипит, как горячие угли под брызгом воды, угрожает погаснуть и смениться привычным безразличием. – Может раком? – Джонни давит на бедра в подгоняющем жесте. Если бездумно трахаться, то не видя этого лица, не ловя каждый вдох, как ловят звёзды на небе в надежде исполнить мечту, не ища очередной причины продолжать заведомо проигрышную битву. Кенши поджимает губы, но кивает. Всегда трудный на подъем, стоящий на своем до последнего он становится таким неестественным в моменты близости. Уступает, позволяет делать так, как Джонни считает нужным, и кратко кивает на люблю просьбу, кроме "люби меня в ответ". Джонни неминуемо теряется в нем, как теряются разумы в преклонении божествам. Когда разум касается чего-то непостижимого, все меняется. Жизнь переклинивает, механизм несчадно сгорает в собственных искрах. Джонни кладет руку на незыблемую спину, всегда держащуюся щитом для нуждающихся. Хочешь - прячься, хочешь - возвезди памятник предательству кинжалом меж лопаток. Член легко входит в анус и спина дугой гнется под пальцами. Кенши сдавленно кряхтит, не желая являть стоны. Для него звуки - одна большая слабость, которая если уж и показалась, то случайно, ненамеренно. Так бывает, когда в глаза загоняют острие металла. Джонни хватает на пару движений, мысли толпятся, как фанаты в очереди, перекрикивают друг друга, тошнотворно визжат и льнут, льнут, льнут, словно самые желанные и давние любовники. Словно им всегда рады. Он замирает, когда понимает, что бедра дрожат. Дрожат и руки, холодея в ладонях. Пробивает даже лёгкие, острой волной сносит мнимое спокойствие и Джонни рвано вдыхает. Кенши нервничает под ним, мышцы напряжённо выпирают под кожей. Двигайся. Джонни старается собраться с силами, вспоминает советы по дыхательной гимнастике, но срывается после первого выдоха. Двигайся. Что в тебе теперь такого, Кейдж? Что на этот раз остановит от того, чтобы распасться на кусочки, разлететься стеклянной крошкой по ковру? Ничего. Отныне ты один, сам по себе. Время делать первый шаг. Двигайся. Джонни прилегает лбом к спине, жмурит влажные глаза и скалится. Двигайся. Не выходит. Член обмяк, вяло испускает смазку и мнется, как ебучая гармошка. Двигайся. Джонни шлепает бедрами о зад, но ничего. Ни стонов, ни волны удовольствия. Кенши нервно вздыхает. Дви- Слеза срывается со скулы прямо меж лопаток. -гай- Он сдается. К черту все. Падать уже не страшно. Первый звонкий всхлип прорезает тишину. -ся. Бедра хлопают ещё раз о зад, почти рефлекторно, почти так, как нужно, только незадача - вы не возбуждены и не хотите здесь быть. – Кейдж, – почти ласково, на грани безумия шепчет Кенши и соскальзывает с члена, неловко поворачивается меж расставленных рук и Джонни жмурится. Разочарование? Гнев? Нежность? Не хочется видеть. Не хочется знать. Хочется прямо сейчас провалиться в тьму на несколько часов, обдумать все хорошенько и выйти бодрячком. Бросить пару дежурных фраз с заправкой из низкосортных шуток, мол, думали я выжил из себя? Не-ет, легенды не умирают! Не умирают, но меняются. Падают на поле боя под обломками былой жизни, где когда-то смеялись близкие люди, где не приходилось сбрасывать тела в яму и класть монеты на глаза, лишь бы мертвец не смотрел в душу. Они теряются незаметно для всех, так, как должны. Джонни не справляется с этой миссией. У Кенши шершавые ладони. Мазоли уродливым наростом утолщают кожу, делают крепче. У Кенши горячие ладони. Джонни льнет к ним ближе, погружает каждый сантиметр лица в короткое объятие. У Кенши влажные ладони. Покрытые холодной испариной и налетом дрожи. – Джонни, – Кенши звучит так близко. – Напомни мне подумать трижды прежде, чем верить тебе. – Прости, – севшим голосом молит Кейдж. – Я должен был поговорить с тобой, – вздыхает Кенши и нежно гладит скулы. – Можно я скажу кое-что? – Ситуация хуже уже не будет. – Я люблю тебя. Кенши замирает. Может замирает время. Лучше бы замерло сердце. – Я люблю тебя. Джонни хочет сказать это столько раз, сколько позволят. Пока не заставят откусить собственный язык и захлебнуться кровью. – Я люблю тебя. Эти слова такие сладкие и ядовитые, как миндальные пирожные. Кенши смещает руки, замком давит на чужой рот. – Заткнись. Ты не понимаешь, что говоришь, Кейдж. Понимает. Лучше всех. Он с этой болью на ты, он с этим благословением уже несколько месяцев, как с бельмом на глазу. – Нам это не нужно. Джонни нужно. Как нужен воздух. Как нужна вода. Как нужна еда и сон. Как нужна вера во что-то лучшее, чтобы не сойти с ума. – Я не смогу любить тебя, так как это следует делать. У нас не будет нормальной семьи, детей. У нас не будет счастливой старости. Джонни плевать на будущее, если сейчас Кенши будет рядом, на расстоянии вытянутой руки - жизнь существует. И она прекрасна. – Мы обречем друг друга на что-то больное. Что может быть хуже того, что есть сейчас? Этих нескольких сантиметров и баррикад меж их губами. – Мы никогда от этого не оправимся, Джонни. Спроси. Спроси согласен ли Кейдж на это. Он ответит да. Без раздумий и сомнений, без сожалений и страха примет самую худшую судьбу, если будет возможность коснуться Кенши. – И я не хочу забирать у тебя возможность получить лучшее. Джонни подаётся вперёд, замок спадает, оказывается холодными пальцами на шее. – Я люблю тебя, Кенши Такахаши. Кенши выглядит так, словно ему сломали ребра. – Я люблю тебя, Кейдж. Они целуются неспешно. Безмятежно, не торопясь. Целуются за все то время, что прожигали губы друг друга желающим взглядом. За все то время, что думали, как это на вкус. За все то время, что любят друг друга. Кенши Такахаши любит Джонни Кейджа. Джонни Кейдж любит Кенши Такахаши. Звучит прекрасно. Ведь так?