Колыбельная для неспящего

Отродье не может умереть без приказа Хозяина. Касадор очень любил это правило. Зачем заботиться о том, чтобы у отродья было время отлежаться после пыток? Зачем кормить своих рабов вдосталь? Зачем тревожиться, что если увлечься, то можно лишиться своего любимого, белокурого раба, который так сладко кричит, извиваясь под ножом Хозяина? Достаточно лишь приказать: «Астарион, дитя моё, запомни, я запрещаю тебе умирать!» — и раб будет жить, даже если вытащить и намотать его кишки на веретено вместо нитей. Нанесение ритуальной печати на спину своего любимого отродья затянулось практически на всю ночь. К её концу Астарион был жив лишь потому, что прежде чем приступить к вырезанию знаков, Касадор велел ему жить, несмотря ни на что. Пусть немертвые куда выносливее обычных людей, но даже они могут испытать болевой шок. Так что к концу отродье уже даже не кричало — сорвало голос и не могло издать ни звука. Идти самостоятельно Астарион не мог, поэтому, удостоверившись, что все знаки вырезаны правильно, в соответствии со свитком, Хозяин призвал другого раба и велел кинуть белокурого в его келью. Отродьям отводился самый нижний уровень подземелий замка. Крошечные, ледяные, влажные камеры, в которых даже не было тюфяков, заставляли неспящих все дни лежать, свернувшись клубочком в углу камеры, скрываясь от лучей солнца, падающих в их убогие жилища через канализационные стоки. Демитер, отродье-человек, уже бывавший пергаментом для кровавых стихотворений Хозяина, тащил Астариона без всякого пиетета и сочувствия, ухватив за руку и удерживая его за плечо. Неважно, что под его рукой находились глубокие порезы от ножа Касадора. Среди отродий жалеть друг друга было не принято. — Отдыхай! — Бросил издевательски Демитер, втолкнув Астариона в его камеру. — Завтра Хозяин пошлет тебя на работу! Астарион знал. Но Астариону было всё равно. Дверь с лязгом захлопнулась у него за спиной. Он медленно, на трясущихся от боли и обезвоживания руках, попытался приподняться, и упал обратно. Не хватало сил. Даже просто на то, чтобы встать. «Как бы я хотел умереть…» — вяло всплыла мысль, и Астарион обессиленно, хрипло вздохнул. Но вдруг… Случилось маленькое чудо. Его острого слуха коснулся еле слышный звук. Такой нежный… мелодичный… Так не похожий на те крики и стоны, которые обычно были слышны в замке Хозяина. Это… Песня? Молитва без слов? Колыбельная? Астарион все-таки заставил себя подняться, приблизился к стене, задрав голову к серебристому лунному свету, падающему в его камеру. «Луна уходит… Скоро рассвет», — как-то отрешенно подумал Астарион, приваливаясь плечом к стене, чтобы лучше слышать. Эта мелодия, тихая и ласковая… Она напоминала о чём-то забытом. О луче солнца, щекочущем нос. О смехе. О тепле живого сердца. О… Надежде? «На, на-на, на…» — повторял раз за разом изменённый расстоянием и эхом канализации женский голос, переливающийся, как хрустальная вода стучит по камням в горной речке. Отродье прикрыло глаза, вслушиваясь в эту мелодию. Почему-то хотелось… Спать. Смешно, он не спал уже двести лет. Но хотелось закрыть глаза и погрузиться в медитацию, уплыть в свои мысли… Как будто это ему тихо напевали колыбельную, как будто неведомая девушка сидела там, наверху, и пела для него одного. «Надежда… Разве не глупо? На что я могу надеяться?» Но песня словно бы отвечала: «Надейся. Надейся, что увидишь мир не только через решётку канализационного стока, надейся, что тебя полюбят, надейся, Астарион, тебя не забыли, тебя помнят, для тебя поют». В камере сточная канава, по которой течёт вода с улиц. Омерзительный вкус. Но не хуже крысиной крови, которую ему приходилось пить ради выживания. Он подполз к стене, подставил ладони. Мутная, грязная, вонючая… Но она нужна. Глоток, другой… Астариона мучительно выворачивает, но это приносит облегчение, он как можно быстрее проглатывает ещё несколько горстей. Песня затихает. Астарион, не зная, зачем, поднимает руку, словно пытаясь поймать уходящий лунный луч. «Возвращайся, пожалуйста… Ты нужна мне, Надежда…». Надежда имеет привкус крови крыс и канализационной воды — отвратительная на вкус, но такая нужная, чтобы жить. И пусть у Астариона она становится чудовищным пародием на надежду — тёмным желанием отомстить, своими руками вырвать хребет из спины Касадора… Так и он сам давно уже не эльф, чтобы мечтать о чём-то светлом, он недостоин более чистой и сладкой надежды. Его надежда — песня из четырёх нот и вкус крови, а вовсе не стук сердца и последний луч солнца. *** На следующую ночь Хоуп снова пришла. Она пела до самого рассвета, и Астарион, вернувшись после работы, баюкая повреждённую в трактирной драке руку, снова сидел у той же стены, прижимаясь мокрой от собственной крови спиной к ледяному камню, чтобы хоть немного сбить болезненное, пульсирующее жаром воспаление. Так было и через ночь, и ещё через одну. Хоуп приходила и пела. Пела для Астариона. И он, стиснув клыки, терпел. Как и обещал Луне и этому тихому голосу. Терпел и надеялся. Под ножом Касадора — только эти четыре ноты позволили не сойти с ума. Только эти четыре ноты позволяли пить крысиную кровь и не блевать. «Это нужно, чтобы выжить. Я должен выжить. Я обещал не сдаваться. Я должен отомстить. Убить Касадора.» *** В один из дней, Астарион, вернувшись, услышал вместо привычной, еле слышной мелодии тихий, рвущий душу плач. Астарион наизусть помнил мелодию, которую пел голос. Всего четыре ноты, повторяющиеся раз за разом. Он не мог поступить иначе. Подошёл к стене, положил ладонь на стену, поднял лицо… И негромко начал напевать. «На, на-на, на…» Всхлипывания затихли. И через минуту голос Хоуп присоединился к нему. Они вдвоём пели простенькую мелодию Надежды и смотрели на Луну, и хоть они не знали ни имён друг друга, ни лиц, ни того, кто поёт в такт, лунная нить связывала их души прочнее, чем иных связывают годы брака…