Пятна крови на асфальте

Пустая после отъезда Галины Валентиновны в командировку квартира встречает Сашу тишиной и редким мяуканьем кота. Но как бы Белова не хотела оставить все свои эмоции за закрытой дверью, щелчок замка не приносит ей облегчения. Слезы лишь сильнее текут по ее щекам, и девушка на грани истерики сползает по деревянной поверхности. Еще не поздно оставить все позади, главное лишь прекратить общение с теперь печально известным Владимиром Суворовым. Но сделать это не так легко, как и решиться сердцу Александры разорвать связь с ним. Еще не поздно уехать. Это тоже будет проблематично, потому что девушка только разобралась с тем, что будет проходить ординатуру в родном городе. Пока рыжий Василий вился вокруг хозяйки, она пыталась подавить эмоции и думать рационально, но в голове стоял лишь гул, из которого нельзя было выудить ничего стоящего, лишь сплошной хаос. Такой же хаос охватил и размеренную жизнь Беловой ровно с того момента, как она впервые встретила Суворова. Как из-под воды Саша слышит трель дверного звонка и приглушенный голос человека, от которого так хотела сбежать: — Я знаю, что ты дома, Саш. Открой, — односложно говорит за дверью мужчина. — Ну мы же взрослые люди, давай спокойно поговорим. Открой, пожалуйста, Сашенька. Увещевания мужчины остаются без ответа, и Саша надеется, что получится отсидеться в тишине и поставить в этой истории точку. — Ты же знаешь, я не уйду никуда, пока мы не поговорим, — Вова медленно и размеренно, как метроном, стучит в дверь. — Уходи! — обида и злость в голосе девушки слишком очевидно для Адидаса. Он прикрывает глаза, сдерживая отчаянное желание выбить чертову дверь, мешающему ему взглянуть в любимые карие глаза. — Нет, — мужчина садиться под дверью, занимая почти зеркальное Сашиному положение, — Саш, ну я потерять тебя не хочу. Открой дверь, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. А дальше сама решай… В ответ лишь тишина звенящая и давящая. Вова цеплялся с чувства к Саше, как за спасательный круг во время кораблекрушения. Но в шторме жизни тонул не он один, людей, которых он любил, которых хотел сделать счастливыми, шли на дно вместе с ним. И Вова все отчаяние пытался цепляться за все то светлое, что у него осталось. Мурчание кота, так уютно устроившегося на коленях Беловой нарушило тихое хрипловатое пение из-за двери, походившее больше на неуверенное чтение стихотворение первоклассником: — Я хотел бы… остаться с тобой. Просто остаться с тобой… — и Суворов, и Саша вспоминают недавний поход кино, тогда она смотрела на него иначе, чем сегодня вечером. Как круто все может измениться за несколько часов. — Но высокая в небе звезда… — Молодой человек, вы время вообще видели? — прерывает Вову соседка, вышедшая из квартиры напротив. — Развели тут балаган, а с виду приличные люди. — Ну что вы, такой крик поднимаете, уважаемая? — спокойно отвечает Адидас. — Вас будить я не планировал, мы вот с невестой повздорили немного. Но вам мешать больше не будем. Возвращайтесь в постель. — Ишь какой деловой, знаю я вас… — слабо протестует женщина, упираясь руками в бока, но продолжить не успевает. Вова слышит, как звенит цепочка и проворачивается дверной замок, тут же вскакивая на ноги. Преграда в виде деревянной двери между ним и Беловой исчезает. Они стоят молча смотря друг друга. Суворов видит, что она плакала, и хоть лицо ее сухое, но покрасневшие глаза раскрывают правду, и во взгляде этом он читает только злость и обиду. Наверное, не будь за его спиной любопытной соседки, она накинулась бы на него с кулаками, как на того парня рядом с ДК. — Вы извините его, Инна Сергеевна. Мы больше вам не помешаем, — голос Саши звучит на удивление ровно, когда она берет Суворова за локоть и утягивает в квартиру. — Спокойной ночи. Дверь за молодыми людьми захлопывается, а Белова, вновь провернув замок, так и стоит к Вове спиной. — Саш… — Суворов мнется, чувствуя себя школьником, и предложение не заканчивает. Он хочет объясниться, хочет, чтобы между ними все было как прежде, но не знает, с чего начать это возвращение к «прежнему». — Зачем… зачем вы с ней так? — Саша оборачивается, в ожидании ответа. — Ты не понимаешь… — Суворов все еще не может подобрать слова. — Так объясни, — звучат эти слова как мольба. Белова отчаянно ищет повод оправдать поступок Вовы, но сама она не в состоянии найти за что можно уцепиться, а потому лишь надеется, что он даст ей причину не возненавидеть его. — Я Марата защитить хочу, — Вова берет себя в руки, тянуть дальше не имеет смысла и лучше решить вопрос и рассказать все Саше сейчас, пока она еще готова его слушать. — Пойми, я предупреждал его, что, если он с Айгуль общается продолжит, пацаны его отошьют, а там я ему помочь уже ничем не смогу. Но он упрямый… Мы бы помогли ей, по-тихому… Но Маратка, он… Ты же знаешь, как бы девочку жалко не было, брат мне дороже… Ты сегодня спросила, чтобы бы я сделал, будь ты на ее месте, и, честно, я не знаю. Правда, не знаю… И может прозвучит ужасно, но часть меня так сильно радовалась тому, что это была не ты. — За что тебя разыскивают? — задает, пожалуй, главный вопрос Саша. — Пацаны те, что девочку украли… — Суворова мнется, потому что не понимает, как она отреагирует на слова о том, что он мог кого-то убить. — Я… Я ранил пару человек из пистолета, и одного… одного насмерть. Вова как приговора суда, ждёт ответа, но девушка перед ним лишь молча хмурит брови и сжимает губы. Борьба внутри нее становится все заметнее и ярче. Она, как вулкан со спокойной и ледяной вершиной, но убийственным огнем внутри, готова взорваться в любое мгновение. — Прости меня, Саш, — Суворов берет ее за руку, но она все также молчит, и мужчина заключает ее в крепкие как тиски объятия, шепча, — Слышишь? Прости, Сашенька. Пожалуйста… — Будь проклят день и час, когда я ввязалась во все это… — наконец, произносит Белова, но из объятий не вырывается. «Он ведь защищал Айгуль, защищал брата… Ты сама-то как поступила бы на его месте», — диктует ее подсознание, но вторая часть тут же отвечает: «Ты бы не оказалась на его месте…». Обе эти мысли были столь противоречивы, но обе были в какой-то степени правильными. — Давай уедем, Саш? В Абхазию… — Да куда мне ехать? — вопросом на вопрос ответила девушка, и Вова понял, что еще не время. Может она и была готова его простить, но бросить все и сбежать сейчас — нет. — Тебе есть где ночевать? Тишина послужила ей ответом, Белова выпуталась из объятий и прошла в квартиру: — Я постелю тебе в гостиной. Мама в командировке, у них какая-то научная конференция. Так что пару дней можешь пожить здесь, а потом придумаем, что делать. Диван поскрипывал под тяжестью тела Вовы, и мужчина не мог уснуть. Проблемы скатывались в огромный снежный ком, и оставалось лишь надеяться, что он не превратится в огромную лавину, накрывающую с головой. За стеной Саша тоже не могла уснуть, и даже теплый рыжий комок под боком не дарил спокойствия. Тихий стук в дверь прервал череду сомнений в голове девушки. — Заснуть не могу, — получив ответ, появился в проходе Вова, и, кинув рядом с кроватью заранее прихваченные из гостиной подушку и одеяло, добавил, — Можно я тут посплю? — Да, можешь остаться, — ответила девушка, наблюдая как мужчина укладывается рядом с кроватью. Уже привычная тишина, вновь повисла между ними, но теперь она внушала Суворову спокойствия. И пусть ситуациям отношения между ними были уже не столь однозначны как раньше, Вову успокаивало то, что молчание это больше не давило на него, как это было прежде. Но сердце его сжималось нехорошим предчувствием, и он страдал от мысли, что, возможно, придется расстаться с Сашей и уехать одному. Мысли эти приводили его в неясную смесь душевного волнения и спокойствия, Вова осторожно протянул руку к лежащей на кровати Саше и взял ее ладонь в свою, переплетая пальцы. Переживания его немного отошли в сторону, когда девушка сжала его ладонь в ответ.

***

Казалось, буря, пролетевшая между Сашей и Вовой, успокаивалась – утро прошло довольно безмятежно по сравнению с недавними событиями. Звонок в дверь прервал рассказ Суворова о планах отъезда и жизни в Абхазии. В легком волнении Белова прошла к двери, она никого не ждала, а потому предположила, что за дверью может стоять представитель правопорядка. Но на лестничной клетке, стоял вовсе не милиционер, это была женщина, на вид чуть младше ее мамы. — Вы к кому? — спросила Саша, не узнавая неожиданно гостя, но заметив в руках знакомое пальто, поняла кем она может быть. — Вот, заберите, — женщина грубо сунула предмет гардероба в руки шатенки, а Саша заметила лишь отблеск горя в глазах пришедшей. — И как вам самой не противно с ней говорить-то было? Позор… — Как она? — Саша подавила гнев, растущий в ней, после слов матери, что так презрительно говорила о своем же ребенке. — Никак, хоть смелости хватило с окна спрыгнуть, — сухо бросила женщина и, резко развернувшись, просто ушла. Саша замерла как пораженная громом, злость к этой женщине сидела в груди, смешиваясь с горем от смерти невинного ребенка и жалость к ней. — Саш, что случилось? — выйдя в коридор и заметив ступор девушки, тут же оказался рядом Володя. — Айгуль… Она с окна сбросилась… — чувство вины захлестнуло Сашу. — Твою-ю-ю-ю ж… — протянул Суворов, заключая девушку в объятья. Стояли они так недолго, и, когда Белова смогла прийти в себя после этой новости, мужчина продолжил. — Я должен Марату сказать. Справишься без меня? — Да, я в порядке, — кивнула Саша, — Иди. Вова только успевает надеть куртку, как в дверь снова звонить. В этот раз неожиданным гостем становиться Андрей: — Ты тут чего? — спрашивает Вова. — Там, это… — мнется на пороге парень, — Айгуль, что с Маратом ходила, с окна скинулась. — Да я уже знаю, родной. Идем, — Суворов выходит, и дверь за ним закрывается, оставляя девушку в компании одинокой тишины, лицом к лицу с ее переживаниями. Саша ходила по опустевшей гостиной от пианино, где, по-прежнему неубранным, стоял засыхающий букет хризантем, к двери некогда отцовского кабинета. Паркет поскрипывал у нее под ногами. А лицо у нее было печальное.

***

Застреленное кладбище с торчащими сухими сборниками встретило Суворовых тишиной и покоем, характерных для всех мест погребения. — Ну что мы сюда приехали? Зачем? — интересуется вырванный с уроков Марат. — Бабушка Валя тут где-то лежит, надо было бы почаще заезжать, — Вова останавливается рядом с каменным надгробием и не представляет, как скажет Марату о смерти его девушки. –Мама заходила вроде. — Во, Санек, — кивая на черно-белое фото ровесника. — Хороший был пацан. Давай за него по глоточку. Адидас достает бутылку водки и делает пару глотков, передавая ее брату. — Друг твой, — интересуется Марат, но алкоголь принимает. — С разъезда пацан, — мужчина замечает колебания брата, вызванное нежеланием пить не за «своего». — Что ты кривишься-то? Пей! Такой же пацан, как я, как ты. Мечтал о возвращении… Пей. В Афгане-то похер было кто с какой улицы. А песни Высоцкого пел смешно очень. Про психбольницу эту, прям точь-в-точь… И сидя рядом с братом напротив могилы сослуживца, Вова пародирует до боли знакомую песню, а на глаза его наворачиваются слезы. Афган сломал его, хотелось рыдать, но он же пацан, а пацаны не плачут. С войны Суворов вернулся не тем, кем был раньше. От местного автора Адидаса осталось лишь погоняло. — Давай, за Санька по глоточку, — взяв себя в руки, продолжает Вова и вновь протягивает бутылку брату. — Все мы, Маратик смертные, все мы тут будем. — Может похавать найдем что-нибудь? — алкоголь быстро дает в голову и Марату словно больше нет ни до чего дела. — Ты прости меня… — Вова ищет слова, чтобы выразить все, что чувствует из-за последних событий, но слов таких, ему кажется, еще не придумали. Он боится, что Марат начнет винить его в смерти возлюбленной, и знает, что тот будет прав. Вова сам винит себя во всем случившемся, но время назад не вернуть, остается лишь разгребать ту кучу проблем, что теперь осталась с ним. — За что? — младший Суворов все еще не понимает, зачем его вырвали из школы ради этого урока жизни. Не то чтобы Марат так стремился к знаниям, но и мерзнуть на кладбище ему тоже было не по душе. — Да просто прости… — Пацаны не извиняются, — усмехается Марат и делает очередной глоток алкоголя. Быстро опьяневший Марат засыпает в машине, а Вова все еще не решается сказать ему о смерти Ахмеровой. Ему лишь остается надеяться, что его ужаснейший план сработает и брату под градусом будет легче принять эту новость. — Шуруй туда, ближе не могу. Хрен знает может там ждут меня. Марат, брат. — Вова расталкивает Суворова младшего, тот пьяно кивает и покидает машину, — Марат погоди, — Вова мнется, но сейчас его последний шанс сказать все брату, если Адидас продолжить тянуть, Марат узнает обо всем сам, и реакция его будет непредсказуемой. — Айгуль эта твоя… спрыгнула она… Вова смотрел в след уходящему Марату, парень шел покачиваясь, словно не слышал ничего, а старшему оставалось лишь надеяться, что до опьяненного сознания Марата дойдет смысл сказанных слов.

***

Вова должен уехать, для Саши это было более, чем очевидно. Выбор у него был небольшой, остаться и сесть в тюрьму, или бежать из города как можно быстрее, чтобы сохранить хоть какой шанс на нормальную жизнь. И сейчас, сидя рядом с Суворовым, Белова могла думать лишь о том, как помочь ему сбежать. — Поехали в Абхазию. Я там на сборах был, — поглаживая ее плечо, начал разговор Вова. — С группировкой? — горько усмехнулась Саша. — Да не… соревнованиях по боксу. Там сейчас как летом почти, народу нет. Море, — мечтательно шептал Вова ей на ухо, как змей искуситель. — Я же учусь, — Саша хотела поддаться на уговоры, хотела остаться с Суворовым, но голос разума все еще оставался силен. — Ну там учиться будешь. Домик построим прямо на берегу. Там такие земли есть, за спасибо отдают, — мужчина говорил словно прямо сейчас уже был там, сидя на пляже, но не был он рад искренне искренне, да и сам Вова не верил в чудо. Он был весел, но это была наигранная, искусственная, хилая весёлость обречённого. — Я должна подумать, — прикрываясь тяжелеющие веки, после небольшой паузы наконец ответила Белова и перевела тему, — У баб Нины внук погиб, она места себе не находит… Наргиза с мамой заняты организацией похорон, поэтому просили присмотреть за ней, так что мне пора. Не хочешь со мной? — Ну раз надо, давай съедим, — без каких-либо соседей или подозрений ответил Вова.

***

На улицах было сухо и слегка скользко; низко, почти над самыми домами, стояла непроглядная масса серых облаков, из которых попархивал снежок. Бабушка Наргизы жила далековато от центра разрастающейся Казани, в небольшом частном доме, больше похожем на деревенский, от городского же в нем был только звонок, выведенный к старым воротам. Деревянные окна с расхлябанными ставнями прикрывали тусклый свет из некоторых комнат. — Баб, Нин! — позвала Саша, вдавливая кнопку звонка. Ворота открыла суетливая пожилая женщина, по не самому траурному виду которой Вова легко понял, что это была явно не скорбящая бабушка Гизы. — Ой ну наконец-то, — старушка вышла на улицу, быстро повязывая на голову шерстяной платок. — А то я одна тут, у меня там внук. Не могу же я всю ночь тут. Вы с ней поговорите о чем-нибудь, не молчите, а то она заговаривается. Старый домик, встретил пару гнетущей и печальной атмосферой. Внутри все словно было покрыто траурным флёром, завешенный зеркала и детей свет ламп лишь добавлял неприятных ощущений и желание уйти как можно скорее. — Баб Нин, — обратилась Саша к покрытой черным платком старушке. — Ой, Сашенька, — женщина тут же узнала горячо любимую подругу своей внучки, падая в ее объятия. — Видишь, что делается? Разлегся и лежит, — как глубоко скорбящая женщина, причитала бабушка Нина, но немного замялась, словно пристыженная в своем горе, и спросила, кивая на мужчину за спиной Беловой, — Кто это? — Друг… — просто ответила Саша. — Я вам тут продуктов принесла, может приготовить что? Женщина лишь отрицательно покачала головой, обращая все свое внимание на незнакомца. — Меня Вова зовут, здрасьте, — Суворов мялся на пороге и совершенно не знал, как себя вести, а потому лишь добавил, слегка заикаясь, — Приношу свои с-соболезнования. — Проходи, — баб Нина пропустила мужчину дальше в дом, а сама вернулась к стоящему среди комнаты гробу. В те несколько секунд, за которые Вова взглянул на покойника, тело его успело охватить оцепенение. Пальцы подрагивали, а глаза вперялись в хорошо знакомое лицо, сужая мир до чудовищной картины, представшей перед ним. — Вадичка, — едва различимо нашептывала старушка, поглаживая окоченевшее тело внука, — Вадичка… — Баб, Нин, — замечая состояние женщины, обратилась к ней Саша. Но заливаюсь слезами, убитая горем старушка лишь начала терять сознание. Белова и Суворов в считанные секунды оказали со рядом с ней, поддерживая и помогая прийти в себя. — Тише, тише… Я пойду успокоительное поищу. Саша вышла из комнаты, а бабушка держала Вову за руку, слово пытаюсь ухватиться за фантом своего внука. — Внучок мой, Вадичка, — Не могла остановиться женщина. — Он такой хороший, такой умница был. Всегда поможет. Двери открывал, как в пять лет научила его, так и… Ни разу не было чтобы при нем женщина сумку несла — сразу выхватывал. Он даже эти соревнования свои проигрывал, злости нет никакой. Тренер мне так сказал, нет никакой злости. — В этих словах Вова слышал столько любви и заботы, женщины, что вырастила этого парня, а теперь вынуждена хоронить. «Нет злобы» как эхом крутилось у него в голове, но в сознании все время всплывала сцена на песках, где этот милый в глаза близких парень, отрезал ухо его брату. У Суворова кошки скребли на душе, и, видя раздавленную отчаянным горем баб Нину, он готов был встать пред ней на колени и вымаливать прощения, совершенно не понимая, как ему хватает наглости сейчас сидеть здесь. — А этих, этих. Как их матери воспитывают? Откуда это берется, взять и человека убить. Ну как это? Как? Зачем? — старушка продолжала кидать дрова в огромный костер Вовиного сожаления. — Он же похудел как… что же ты туда пошел, что тебя понесло? Вадичка, внучок… Суворов не выдержал и, словно затравленный зверь, бросился прочь от гроба, на воздух. Белова не знала подробностей смерти Вадима, для нее он остался мальчишкой, с которым она вместе ездила в лагерь, когда ей было двенадцать, она не видела его слишком давно, чтобы знать, чем он занимает. Но успокаивая баб Нину, она заметила шрам на лбу, слишком похожий на пулевое ранение, а реакция Вовы на слова старушки дали не тот ответ, на который она так надеялась. От осознания всей ситуации голова начинала кружиться, а грудь сдавливала непонятная тяжесть. Саша пыталась вернуть свое обычное спокойствие, и обреченно вздохнув, поглаживала руку баб Нины, а все большие сомнения поселялись в ее душе. Белова понимала, что на похоронах им не место, но Гиза настояла на том, чтобы пара осталась до отпевания. И пока батюшка читал молитву, Саша пыталась лишь найти ответ на вопрос: «Что делать дальше». Она чувствовала затылком исходящее от Вовы отчаяние, и его эмоции захватывали и ее. Вдруг она также слепа ко всем действиям Суворова, как люди вокруг были слепы в своей привязанности и любви к Вадиму? — Царствие небесное новопреставленному рабу Божьему Вадиму. Вечный ему покой и доброго ему ответа на страшном судище Христове… — проговорил священник. «А какой ответ на Страшном суде получу я или Вова?» — задумалась Саша, и с каждой минутой ее терзали все большие сомнения в правильности своих поступков. И пока воспаленное сознание не металась от одной мысли к другой, девушка совершенно не замечала полный злобы взгляд мужчины с явно травмированным коленом, стоящего напротив нее, как и не замечала капель горящего воска, стекающих прямо на подрагивающие пальцы. А мужчина этот, называемый многими Марат Цыган глазами, как огнем, прожигал лицо Беловой и стоящего позади Суворова.

***

Саша хранила молчание, и Вова знал, что она все поняла. Безмолвие между ними и напряжение воздуха, как перед разрядом тока, давило на Суворова гораздо сильнее, чем что-либо еще. Начни Белова кричать, бросься она на него с кулаками, любой исход казался ему лучше, чем то, как холодно и сдержанно она вела себя сейчас, сохраняя дистанцию. — Саш, — неуверенно позвал он ее, — Ну ты скажи хоть что-то. — Что? — голос девушки больше походил на звон стали. — Что ты хочешь услышать? Что я не знаю, что делать дальше? Что этот парень, которого ты убил, таскал мне яблоки на полдниках в пионерском лагере? Что несмотря на все это, я все еще пытаюсь тебя оправдать? Что?! — Прости меня, Сашенька… — Вова берет ее лицо в ладони, и сейчас он готов в лепешку расшибиться, только бы не потерять ее. — Я об одном прошу, не оставляй меня, Саш. И я благодарен тебе — хотя едва имею на это право — за твою любовь. И это все стало еще одним напоминанием о том, что мне стоит делаться достойным жизни с тобой… — Просто дай мне немного времени, — Саша подняла на него глаза и убрала ладони Вовы с лица. — Тебе есть где остаться? — Да есть, конечно, — соврал Суворов, прекрасно понимая, что сейчас лучше оставить Белову одну.

***

Морозным февральским утром костер, разведенный под теплотрассой, почти не согревал. Вова твердо решил развязаться со всеми делами группировки, чтобы спокойно уехать, прихватить Сашу, и начать все с чистого лица. — Вов, здорова! — Из-за кустов вышел Турбо в сопровождении Сутулого и еще пары пацанов. Парень протянул стопку денег Адидасу, — Мы тут со всех возрастов собрали, не знаем у тебя есть, нет. — Ну что, мотоцикл себе возьму, — пошутил Вова, принимая деньги. — Зима где? — Он в ментовке. Там с ножом, помнишь? — Валера немного помялся, но вновь завел свою излюбленную тему. — Слушай, вопрос надо решить. Про ситуацию с Маратом в курсе? — В курсе, — этот вопрос мягко говоря очень надоел Вове, а желание Турбо разобраться с его братом, только злило мужчину. — Отстаньте от него. — В смысле отстаньте? — как всегда вспылил Валера. — Уже весь разъезд знает, что у нас в кругу вафлерша плясала. Вова не выдержал, кулак его встретился с носом Турбо, и Суворов отлично понял почему Саша в свое время также врезала незнакомому парню у ДК. — Похоронили ее уже, — Вова не хотел ссориться с пацанами и как мог, подавил злость. — Все, закрыли вопрос, пацаны. Не тем чем-то мы занимаемся… — В смысле? — Не тем чем-то… — чем нужно было заниматься, Вова и сам не знал, но чем больше времени проходило с его возвращения, тем больше он понимал, что продолжать заниматься тем же, чем и раньше он больше не может. — А что ты предлагаешь, Вов? Как батя мой на завод пойти и бухать каждый вечер? — задал справедливый вопрос Валера. — Что делать-то, Вов? — Вот и думайте, теперь. А я все, пацаны. Давай, уезжаю. Улица на вас теперь, — Адидас по очереди прощался с всеми пацанами, с той жизнью, которую раньше считал единственно правильной. — Зима за главного, потом выборы проведете, демократия ведь. Себя берегите. — Ты тоже, Вов.

***

Тянуть с отъездом дальше было нельзя. Вова вновь появился на пороге квартиры Беловых, чтобы услышать ответ, который решит все. — Я билеты на поезд взял до Адлера, а дальше в Абхазию, — вновь вернулся он к столь важной теме. — Поедешь? Саша тяжело дышала, не глядя на него. В глубине души она испытывала восторг от возможности жить с ним на берегу моря, вдали от этой суеты. Она никак не ожидала, что высказанное им ранее признание, произведет на нее такое впечатление. Но это продолжалось лишь одно мгновение. Она вспомнила рыдания баб Нины, гроб, вспомнила Айгуль. Саша подняла на Суворова свои темные правдивые глаза и встретилась с его отчаянным лицом. Она еще ничего не сказала, но Вова понял, каков будет ее ответ: — Я… Я не могу… Не могу уехать и бросить маму, не могу смириться со всем тем, что произошло, — на секунду Суворову показалось, что она готова разрыдаться, но Саша слишком устала от слез, поэтому вся печаль ее выражалась лишь в подрагивающем шепоте. — Прости мне, Вов, но я не поеду. Все те картины светлого будущего, которые мужчина рисовал в своем сознании разбились на сотни осколков, как китайский фарфор. Он не сомневался в ее чувствах к себе, видел с каким трудом ей дались эти слова и понимал, что для нее, и правда, так будет лучше. Вова хотел отпустить ту, кого так полюбил, но эгоистическое желание никогда не расставаться с ней разрывало его изнутри. Он достал из кармана куртки билет на поезд и вложил в руку Саши. — Если вдруг ты передумаешь… — он улыбнулся на прощание своими сломанными зубами и добавил. — Я буду ждать… Вова оставил целомудренный поцелуй на ее губах, и в считанное мгновение сбежал вниз по лестнице, стремясь уйти как можно быстрее. Если Саша не придет на вокзал, он должен как можно быстрее оставить все позади, в прошлом, но это не мешало ему молить всех богов о том, чтобы Белова передумала. Караулить Марата у гаражей в близи отеческого дома пришлось долго, но наконец в сумерках показалась знакомая синяя куртка; — Марат! Здорово брат. Как сам? — Вова пытался завязать разговор и делать вид, будто ничего не произошло. Но он видел разбитый взгляд брата и решил, что ходить вокруг да около плохая идея. — Слушай, это, короче, можешь там по комнате в нашей пошастать? Порыскай там по полкам, там права мои где-то лежат. Вынеси, пожалуйста. И штаны мне вынеси теплые… Там короче сумка в ящике, можешь туда вещей накидать? Какие сможешь, любые бери… Может еды какой-нибудь тоже, хлеб, там, не знаю, закрутку эту, может, не забудь. Мне, короче, это, прикинь, всю ночь огурцы снились, — Суворов старший мечтательно улыбнулся. — Короче, если еще что-то будет бери, смело, молодцом будешь. Кастет тебе по наследству остается, владей. А вот еще что. На, бати же завтра юбилей, — Вова протянул брату деньги. — Ты купи ему, не знаю, одеколон, может. А это тебе. Марат стоял молча, а получив деньги, лишь презрительно бросил купюры в лицо Вовы: — Это же из-за тебя она… Потому что ты видак захотел. И мучали ее, пока ты перед Желтым на коленях стоял, извинялся, — Старший резко подошел к брату, на мгновение злость охватила его. Вова никак не могут отделаться от уверенности в своей собственной виновности, окрашивающей для него чрезвычайно тяжёлым чувством воспоминания о событиях последних дней, — Прыгнула, потому что ты слово за нее зассал говорить. Вали куда собирался без огурцов своих. Леопольд сраный. — Марат развернулся и, сунув руки в карманы куртки, быстро направился к дому. Уже у подъезда надрывающимся голосом он крикнул вместо прощания, — Я так тебя с Афгана ждал, Вов, а ты… А Вова чувствовал, что, может и правда, не стоило ему возвращаться…

***

В отделении милиции суетились люди, царил настоящий хаос. Откуда-то из изолятора доносились мужские крики и возгласы. Тусклые желтые лампы еле освещали пошарпанный коридор, да и вся атмосфера была более гнетущей и давящей, чем в морге. — Саша, проходи, — Ильдар Юнусович открыл дверь своего кабинета, пропуская девушку. — Чай будешь? — Нет, — помотала головой Белова. — Видишь ли какое дело, — помешивая сахар в стакане, начал милиционер. — Тебе известно, где находится Владимир Суворов? — Мне откуда знать, — Саша, как глыба льда в океане, была спокойна и безмятежна, но сердце ее наполняла паника и тревога. — Ну вы же знакомы, вон баб Нина сказала, что вы вместе были, встречались, — продолжал давить дядя Ильдар. — Так, — пожала плечами девушка, — виделись пару раз. Милиционер еще долго продолжал допрос, пытался призывать к ее совести, говорил о гражданском долге, пытался давить на жалость, но Саша говорила ему лишь то, что он итак знал, оставаясь безмолвной на главный вопрос. Февральский мороз покусал щеки, и Саша поплотнее запахнула пальто, когда покидала отделение милиции. День близился к вечеру, но солнце еще не зашло за горизонт, покрывая верхушки деревьев оранжеватым светом. Девушка на минуту остановилась. Внимание ее привлек стенд с объявлениями и знакомым портретом под надписью «Розыск». И в голове ее мелькнула мысль о том, что такие же листовки висят уже по всему городу, в том числе и на вокзале, а значит Вову там легко могут схватить. Волнение, вызванное этой мыслью, вероятно, отразилось на лице ее, потому что стоящий рядом милиционер тут же поспешил ее успокоить: — Не переживайте, мы вас защитим. — А, да… Спасибо, — растерялась вырванная из раздумий Саша. Она достала из сумки билет, пытаясь найти время отправления поезда, чтобы успеть перехватить Вову до того, как это сделают служители закона. Белова готова была уже сорваться с места, как мужчина снова отвлек ее. — Телефончик не дадите? — что-то в нем отталкивало Сашу, может, потому что он отвлек ее от более важного дела, чем знакомство на улице, а может потому что сердце ее давно принадлежало мужчине, чье изображение висело на стенде. — Извините, но я замужем, — Белова быстро направилась к противоположной стороне улицы, но стоило ей только ступить на пешеходный переход как темные жигули на всей возможно для такого автомобиля скорости влетели ей в бок, перекидывая тело через крышу. Прошли доли секунды, а потому Белова не рассмотрела водителя, да и вряд ли узнала бы в нем того самого Марата по кличке «Цыган», как не узнала бы и машину, принадлежавшую кому-то из Домбытовских. Люди вокруг кричали и звали на помощь, кто-то сорвался к телефонному автомату, вызывать скорую. Пока Саша лежала посреди дороги лицом в снегу, окрашивая его и асфальт кровью. Было холодно, но не больно, и наблюдай Белова со стороны, то сказала бы, что это от шока. Она пыталась втянуть воздух вы вышло неважно, а окружающие слышали лишь хрип, захлебывающейся собственной кровью девушки. Цепляясь за жизнь, Саша царапала ногтями мокрый асфальт, но силы оставляли ее, а боль давала о себе знать. В глазах потемнело, и Белова потеряла сознание.

***

Стоя в телефонной будке, с неясным предчувствием чего-то плохого Вова набрал номер домашнего телефона. — Алло, — шмыгая носом ответила мачеха. — Алло. Диляра, привет, это Вова. Вы как там? — спросил Суворов. — У отца подозрение на инфаркт, — мужчина завис на секунду, неужели предчувствие и правда сбылось. — А где он? –Ты знаешь, когда милиция к нам пришла, он еще как нормально совсем… — запиналась Диляра, — Н-н-не сказал ничего, а с утра в кабинете прямо упал. Они же пришли к нему с обыском. Пришли, ты понимаешь, специально при людях. — Тараторила женщина, — Вовочка, ты уезжай… — Погоди. Погоди, Диляр. Дай трубку ему, — пытался остановить ее Вова, но женщина продолжала: — Врач его только что ушел, говорит, что нужно ложиться ему в стационар, на обследование, на лечение. А он принципиальный, не хочет. Хочет праздновать. — Ничего не понимаю, — пытался собрать все в единую картину Суворов. — Да на юбилей свой он собирается. Смысл-то какой? Позор на весь завод, на весь город позор. Эти вон под окнами ходят до сих пор… Телефон может прослушивается, я не знаю… Володь, уезжай, слышишь меня? Вова резко вешает трубку. Он подставил их, всю семью подставил… Мужчина уже хотел выйти из будки, как резко подумал о том, что должен позвонить еще кое-кому. Набрав знакомый номер, он стал ждать ответ. Гудки тянулись очень долго, и Вова уже успел засомневаться. Что он хотел ей сказать? Суворов не знал, хотелось просто услышать ее голос, даже тихое «Алло» смогло бы его успокоить. Наконец, на звонок ответили, но это была не Саша. — Кто это? — надорванным голосом спросила вернувшаяся домой Галина Валентиновна. — А Сашу можно? — в ответ на вопрос женщина громко разрыдалась, загоняя Вову в тупик, он не понимал, что произошло. — Нет больше Сашеньки… Из реанимации звонили недавно… — сквозь рыдания услышал Суворов, — Она умерла… Вова предпочел бы вернуться в самый разгар боев в Афганистане, чем услышать это еще раз. Он был готов к чему угодно, но точно не к смерти Беловой. — Какая больница? — только спросил он и, получив ответ, повесил трубку, быстро направляясь к ранее угнанной машине.

***

Остановился Вова у стойки регистрации, замечая убитую горем Галину Валентиновну. От той статной женщины, какой он ее запомнил, не осталось и следа, она словно постарела на несколько лет, глаза ее потухли, и вся фигура словно склонилась к земле под тяжестью непосильного груза. С каждой секундой истерика охватывала ее все сильнее, и Вова оказался рядом как раз вовремя, чтобы подхватить теряющую сознание женщину. Сквозь слезы она смогла узнать его лицо и крепко сжала его руку. — Володя… За что же это так с ней, — Суворов хотела спросить, что произошло, но женщина его опередила. — Какой-то изверг сбил ее прямо у отделения милиции, ты представляешь?.. Даже не вышел помочь… Сбежал, как трус… — Вы на опознание? — спросил мужчина в белом халате, Вова только кивнул. Поддерживая Галину Валентиновну, он прошел с ней следом за мужчиной по узкому больничному коридору. Они спустились в подвал, где располагался морг. На металлическом столе лежало тело, покрытое простыней. Сердце Вовы замерло в надежде, что в больнице что-то перепутали, но, когда сотрудник снял с лица ткань, Суворов не смог стоять на ногах, падая на колени сдавленно плача. Это была она. Покрытая синяками и ссадинами, но все еще она. Камень разбивают молотом… Многих людей только горе и скорбь могут привести к раскаянию. И Вова раскаивался, за все плохое, чему мог стать причиной. Он не знает сколько просидел в больнице, сколько времени прошло с той минуты, когда он увидел безжизненное тело любимого человека, но он больше не плакал. Его скорбь была выше слез. И когда, после встречи с отцом, он получил пулю в спину, лежа на холодном снегу, залитом кровью, он думал все о том же, о чем он думал все это время по дороге сюда, — о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя с каждой секундой все ближе к ней. Ничего не было страшного и резкого в смерти, был лишь покой и тишина наступающей ночи. Никому не известно, куда попадают люди после смерти, но точно известно где они остаются. Белова Александра Дмитриевна и Суворов Владимир Кириллович остались жить в воспоминаниях окружавших их людей, но для любого не знакомого с ними человека от них остались лишь шары цвета маренго, повязанный на кресте, серебряные часы и пятна крови на асфальте.