twenty questions

– Помнишь тот вечер в Погтопии? Когда мы играли в двадцать вопросов. Вопрос, казалось, возник из ниоткуда. Квакити наливал им выпить, а Уилбур сидел с другой стороны барной стойки и пытался построить карточный домик из разложенного пасьянса. Получалось довольно эффектно. В один стакан наливая водку, а в другой – содовую, Квакити мысленно вернулся к тёмному вечеру в закопчённом ущелье, которое все они когда-то называли домом. В тот вечер они с Уилбуром просто дурачились: пели песни о любви и танцевали, потом – курили и целовались. А потом Уилбур предложил сыграть в двадцать вопросов. Казалось, это было так давно. – Конечно, помню, – Квакити передал Уилбуру стакан и обошёл стойку, чтобы сесть рядом с ним, – Тот самый вечер, когда я узнал, что ты трахнул рыбу. Уилбур поперхнулся. Его лицо стало таким же красным, как и его очки. Он пробормотал что-то о том, что Салли была шейпшифтером. Квакити только посмеялся. В конце концов, Уилбур пришёл в себя и повернулся к Квакити, посмотрев на него с любопытством. – Хочешь сыграть ещё раз? Квакити сделал глоток содовой и пожал плечами, мол, что ему было терять? – Давай, почему нет. – Почему ты не пьёшь? «А», тут же подумал Квакити, «Значит, вот как оно сегодня будет». Он не ощущал беспокойства, обдумывая ответ. Не чувствовал, как сердце бешено колотится в груди или как тугой узел завязывается в животе, пока он пытался придумать убедительную ложь. Не чувствовал необходимости стараться над ответом или пытаться сказать то, что понравилось бы его собеседнику. Не было нужды угождать Уилбуру, он примет любой ответ, даже если в нём не будет правды. Он пришёл сюда не для того, чтобы осуждать Квакити. Он хотел поговорить с тем, кто его поймёт, и был готов предложить такое же понимание в ответ. Так было всегда, и Квакити это ценил. У них уже бывали такие вечера, когда они открывали друг другу свои тёмные секреты. Обычно для таких разговоров был повод посерьёзнее, но они в любом случае были привычными. Квакити всегда лучше справлялся с тем, с чем уже имел дело. – Ты помнишь Шлатта, – пробормотал он так, чтобы Уилбур его услышал. Тот кивнул: конечно, он помнил, Квакити рассказывал ему тогда, в Погтопии, – В основном из-за него. Раньше меня даже запах выводил из себя, а теперь просто… от самой мысли о выпивке блевать тянет. – Логично, – хмыкнул Уилбур, аккуратно укладывая ещё две карты на верхушку своего всё увеличивавшегося в высоту домика, – Я теперь не могу без наркотиков. «Ну да», подумал Квакити, разглядывая сосредоточенное лицо Уилбура. Тот слегка высунул язык и нахмурил брови, пытаясь унять дрожь в пальцах, чтобы положить карты, не развалив при этом всю конструкцию, «Л’Мэнбург изначально был просто фургоном с наркотиками». Не то чтобы он имел право судить: Лас-Невадас был построен на азарте и алкоголе, чтобы обдирать людей до гроша. Они с Уилбуром не сильно отличались друг от друга. Инь и янь, или что там Уилбур говорил. – Твой ход, – Уилбур одарил Квакити желтозубой улыбкой. – Почему пасьянс? Уилбур нахмурился. – Прошу прощения? – Почему ты всё время играешь только в пасьянс? – пояснил Квакити, – Даже когда мы играем вдвоём, ты выбираешь пасьянс, а не, ну…покер или ещё что-нибудь. У тебя всё время карты в руках, даже вот этот домик сейчас. Почему? Уилбур отдёрнул руку от верхушки домика, куда собирался положить следующие карты. Оттого ли, что дрожь в его руках усилилась, или оттого, что только сейчас понял, чем занимался – Квакити не знал. Но заметил, что его вопрос заставил Уилбура нервничать сильнее, чем он предполагал. Раньше в такие вечера они всегда старались говорить на более тяжёлые темы. Ну, вот и всё. – Я…, – Уилбур судорожно вдохнул и провёл рукой по спутанным волосам. Он всегда так делал, когда нервничал, – Мне вроде как не с кем было играть в лимбо, а карты были единственным, чем я мог там заняться, кроме тушения…они были единственным, чем я мог там заняться. Так что я, наверное, просто привык…А что, Кью? Бесишься, что я каждый раз выигрываю? Квакити закатил глаза. – Как же, Сут. Ты же знаешь, если бы мы играли в покер, я бы выиграл, легко. – Может быть, – Уилбур не стал спорить. Он наклонился так близко, что их носы почти соприкасались, – В таком случае, хорошо, что мы никогда не играем в покер, да? Усмехнувшись, Квакити положил руку на плечо Уилбура и толкнул его назад. Стул под Уилбуром качнулся, и тот ухватился за барную стойку, чтобы удержаться; карточный домик рухнул. Уилбур выругался, на что Квакити лишь ухмыльнулся. – Твой ход, Сут. – Зачем ты забрал Фанди в Лас-Невадас? Такого вопроса Квакити точно не ожидал. – Ты…, - он нахмурился, – Это твой вопрос? Уилбур кивнул и принялся заново выстраивать основу своего карточного домика. – Я хочу знать, почему мой сын здесь. Что-то мне подсказывает, что, спроси я раньше, ты бы ушёл от ответа. Это было правдой. Квакити не был уверен, что Уилбуру понравится ответ. Тем не менее, он уже задал вопрос, а смысл игры заключался в том, чтобы отвечать «честно» (всегда была возможность солгать, они никогда друг друга не проверяли, но, однако, и не стремились этой возможностью воспользоваться). – Он жил один в глуши, – тихо начал Квакити. Протянув руку к Уилбуру, он вытащил из кармана его пальто пачку сигарет – свои забыл с другой стороны барной стойки, – Ему снились кошмары, он себя запустил. В общем…дела у него были не очень. Так что я предложил ему место. Он немного поспорил со мной, но…ну, он пришёл сюда. Больше он ничего не собирался говорить. Уилбуру необязательно было знать всех деталей. Необязательно было знать, какими жестокими словами он заговаривал Фанди зубы, чтобы тот поверил в то, что обязан присоединиться. Квакити подумал, что Уилбур бы этого не оценил. Уилбур потянулся к пачке одновременно с Квакити, и их пальцы соприкоснулись. Затем он достал из кармана пальто старую зажигалку, которую всегда носил с собой, и зажёг обе сигареты. Глубоко затянувшись, Уилбур выпустил дым в сторону, а затем сказал: – Ну, я рад, что он здесь. Он не хочет меня видеть, но я, по крайней мере, я знаю, что здесь он в безопасности. Большей благодарности Квакити ожидать не мог. – Когда ты начал курить? Уилбур рассмеялся, возможно, удивлённо. Может быть, он ожидал, что Квакити спросит что-нибудь более глубокое и не станет тратить вопросы впустую. Но Квакити правда было интересно, и ему не хотелось снова увидеть панику в глазах Уилбура, как после его первого вопроса. – Это было очень давно, – Уилбур сделал ещё одну затяжку. Он, казалось, почти впал в ностальгию. Квакити редко видел это выражение на его лице, – Начал, когда был подростком. Фил разозлился, и я…просто продолжил. Прекратил, когда родился Томми, и не притрагивался к сигаретам несколько лет. А потом… – Потом? – повторил Квакити. Уилбур тихо вздохнул. Он казался уставшим. – А потом мы основали Л’Мэнбург, и Дрим…настоял на войне. Мы все потеряли свои первые жизни, и мне просто…нужно было как-то успокаивать нервы, наверное. Ты не хуже меня знаешь, как тяжело управлять страной. Он знал. Может, в Лас-Невадас и были граждане, но никто из них (за исключением Чарли, но его едва ли можно было считать) не присоединился к этой стране по своей воле, и большая часть работы всё ещё лежала на плечах Квакити. Он задавался вопросом, как Уилбур справлялся с этим тогда. Когда был первым лидером и основателем нации, состоящей из детей и постоянно воевавшей. Он мог бы сойти с ума. Судя по всему, так и случилось. – Кто бы мог подумать, – Квакити улыбнулся, – что главным условием для того, чтобы стать правителем, окажутся сигареты, – это сигареты. Уилбур фыркнул. – Настоящие герои этой истории. Сунув сигарету в рот, Квакити встал и обошёл барную стойку, захватив оба стакана. Поставив их, он сделал быструю затяжку, выдохнув дым в сторону, и вскинул бровь, посмотрев на Уилбура, который неприкрыто наблюдал за его губами. – Твой вопрос, Уилбур. – Ты ещё помнишь, как играть на гитаре? Этот вопрос застал Квакити врасплох, и он выругался, когда водка, которую он наливал в стакан, перелилась через край. Он взял валявшуюся неподалёку тряпку и вытер стойку, вздохнув. – Конечно, помню. Всё ещё играю иногда. Но он знал, почему Уилбур спросил. Понимал. Они оба вспоминали поздние вечера во мраке одинокого ущелья. Вечера, когда они сидели так близко, что Квакити чувствовал, как поднималась и опускалась грудь Уилбура, который направлял его руки. Учил его. Квакити и сам не заметил, как следующий вопрос сорвался с его губ. – Ты ещё помнишь, как танцевать? Криво улыбнувшись, Уилбур взял стакан из рук Квакити и сделал глоток. – Может, я немного заржавел, но, думаю, помню. Для меня, с тех пор, как ты меня научил, времени прошло куда больше, чем для тебя. «Да», подумал Квакити, наливая содовою в свой стакан, «Тринадцать с половиной лет». Квакити не знал принципа работы лимбо и почему время там так растягивалось. Но он точно знал, что Уилбур провёл на той станции в полном одиночестве, если не считать карт, чуть больше десяти лет. То, что Уилбур всё ещё (по большей части) оставался собой, поражало, и Квакити был за это более чем благодарен. – Надо будет как-нибудь повторить – предложил он, снова обходя барную стойку, чтобы сесть рядом с Уилбуром, – Посмотреть, оттопчешь ли ты мне ноги ещё сильнее, чем в прошлый раз. – О, отстань, – пробормотал Уилбур, с улыбкой закатив глаза. – У тебя есть что-нибудь из своих вещей? Квакити нахмурился. – Ты о чём? Уилбур хмыкнул, потянулся свободной рукой в другой карман и достал оттуда выцветшую бело-голубую покерную фишку и зажал её между указательным и средним пальцами. Эта фишка была не из тех, что использовались в Лас-Невадас, и Квакити вспомнил ещё один тёмный вечер в Погтопии. Они с Уилбуром гуляли снаружи. Дела со Шлаттом тогда шли всё хуже и хуже; их отношения становились всё более жестокими. Квакити дал эту фишку Уилбуру на память, чтобы тот помнил о нём, если что-то плохое действительно случится. Теперь это казалось глупым, но Уилбур всё ещё цеплялся за эту проклятую фишку после войн, взрывов и месяцев в лимбо, после смерти и воскрешения. Она всё ещё была у него. Квакити с трудом сдержал слёзы. – Узнаёшь, да? – прошептал Уилбур, – Не помню, чтобы что-то тебе давал, но мне интересно, сохранил ли ты что-нибудь. Если честно, я не знаю, что случилось с моими вещами после моей смерти. Кроме тех, что забрал Томми. – Я…, – Квакити глубоко вдохнул, – Я сохранил твою шапку. Бордовую. Томми не забрал её из твоего сундука, а я знал, что она много значила, так что…да, она у меня осталась. Локоть Уилбура дёрнулся, и карточный домик рухнул. – Если бы ты мог что-нибудь изменить…что бы это было? Квакити понял, что вечер приблизился к официальному «давай обсудим то, как мы проебались» часу, так что…решил не затягивать. Вряд ли ему в скором времени удастся снова задать Уилбуру любой вопрос, который ему захочется, так что он решил пользоваться возможностью. Как Квакити и ожидал, вопрос застал Уилбура врасплох. Он нахмурился и затушил сигарету – его руки тряслись слишком сильно, чтобы он смог поднести её к губам. Он нервничал, Квакити видел, что он нервничал, и даже подумал о том, чтобы замять вопрос. Видит Прайм, Уилбур не станет отвечать, и для Квакити так будет даже лучше. Но…что ж, Квакити хотел знать. В конце концов, это же Уилбур предложил сыграть, так что не ему жаловаться. – Я бы не создал Л’Мэнбург. Уилбур сказал это с такой уверенностью, что Квакити тут же понял: он уже думал об этом. Много думал. Тринадцать лет одиночества и безделья в лимбо дали ему много времени для размышлений. Квакити прекрасно понимал ответ Уилбура. Всей той боли, через которую они прошли, можно было бы избежать, не появись Л’Мэнбург на свет. – Томми бы не согласился, – продолжил Уилбур, и по его тону Квакити понял – сейчас начнутся долгие разглагольствования, – Но эта страна была проёбана с самого начала, разве нет? Нас было так мало, мы не носили броню, практически не умели сражаться. Я был таким наивным, Биг Кью, было…довольно жалко. Я так, блять, рад, что этого места больше нет. Он лгал, они оба знали это. Молча наблюдая за тем, как Уилбур залпом выпил остатки водки, Квакити отметил, что больше не станет упоминать Л’Мэнбург. – Что случилось с твоими женихами? Справедливо. Немного жестоко, но справедливо. Квакити первым поднял скользкую тему. Первым перепрыгнул через черту, которую они обхаживали весь вечер. Учитывая, что говорил он с Уилбуром, нечего было удивляться, что это вышло ему боком. Но это не означало, что он должен был встречать этот вопрос с радостью. – Не то чтобы это тебя касалось, – процедил Квакити, – но они ушли. Основали свою страну, мне об этом сообщить не потрудились, и ушли. Всё было куда сложнее, но…ну, ему правда не хотелось об этом говорить. Как он и сказал, Уилбура это, блять, не касалось. Квакити не винил его за вопрос: конечно, он захотел бы знать, что случилось с предполагаемой помолвкой его…человека. Но это не означало, что Квакити должен был ему отвечать. Уилбур долго молчал, а затем вздохнул. Вздох прозвучал измученно, и Квакити ненавидел себя за то, что его сердце сжалось от этого звука. – Давай не будем сегодня спорить? Мы можем просто…давай оставим этот вопрос и вернёмся к…чем мы там занимались. На мгновение Квакити задумался. Разве они не этим занимались? Разве не этим они всегда занимались? Почему Уилбуру вдруг разонравилось спорить, если раньше ему так нравилось это делать? Нравилось злить Квакити и подчиняться его гневу. Нравилось выводить их обоих на крик. Квакити оглядел ссутулившуюся фигуру Уилбура и его трясущиеся руки, и вдруг понял, что сегодня он пришёл совсем не за этим. Квакити не был уверен, за чем именно, но точно не за тем, чтобы ругаться с ним, и, если он продолжит в том же духе, станет только хуже. – Ладно, – тихо сказал Квакити. Он посмотрел на свои руки и затушил собственную сигарету, – Хорошо. – Ты когда-нибудь хотел завести домашнее животное? Уилбур издал тихий смешок. – То есть, вот это твой вопрос? – Вообще-то это ты хотел сбавить обороты, – напомнил Квакити. Он допил остатки содовой и вздохнул, – И мне интересно. Это преступление? Уилбур снова рассмеялся и покачал головой. На мгновение они оба замолчали, а потом Уилбур заговорил. – Я всегда хотел завести кота. Я бы назвал его Мистер Президент, чтобы, когда он что-нибудь перевернёт или сломает, я мог сказать: «Мистер Президент». Он фыркнул, и внезапно всё напряжение, которое висело между ними всего несколько секунд назад, испарилось. И они оба рассмеялись. Только Уилбур мог вести разговор так, что в один момент они оказывались на грани ссоры, а уже через мгновение смеялись. Эта его черта была одной из тех, которые Квакити нравились в нём больше всего. – Мне всегда нравились коты, – тихо признался Квакити. При этих словах крылья у него за спиной беспокойно зашевелились, как будто занервничали от одного упоминания этих существ. Если, конечно, они вообще были способны нервничать, – Но они постоянно пытаются разодрать мои крылья. – Утёнок-когтеточка, – с лукавой улыбкой промурлыкал Уилбур. Квакити пихнул его в плечо, закатил глаза, взял их стаканы и в очередной раз обошёл барную стойку. – Заткнись, Сут. Просто задавай свой ёбаный вопрос. – Почему ты красишь ногти? Квакити хмыкнул и посмотрел на свои руки, в которых всё ещё сжимал две банки с содовой (Уилбур не спорил, а Квакити не собирался возиться с пьяным Уилбуром у себя в баре). Его ногти были окрашены тёмно-синем лаком, кое-где уже облупившимся – надо будет перекрасить, когда появится время. Правда была в том, что раньше Карл красил ногти ему и Сапнапу каждую неделю. Это было их маленьким событием. Чем-то, чего они всегда ждали. Квакити, конечно, с ними больше не было, но это занятия всё ещё успокаивало его. Без лака на ногтях ему почему-то было некомфортно. Так что он стал красить их сам, используя лак, который оставил Карл. Повезло, что это был его любимый цвет. И всё же, Квакити не хотел обсуждать это с Уилбуром. Или вообще с кем-нибудь. Он хотел хранить эти воспоминания у сердца и никогда их не отпускать. Так что Квакити солгал, а Уилбур не стал проверять. – Не знаю, просто попробовал несколько месяцев назад и подумал, что выглядит неплохо. – Тебе идёт, – тихо согласился Уилбур. Он осторожно взял руку Квакити в свою и провёл своими грязными ногтями по облезшему лаку. По телу Квакити пробежала дрожь, когда чересчур длинные ногти заскользили по его коже и поднялись выше, к десяткам золотых колец на его пальцах. Ни одно из них не имело особого значения (те самые кольца висели на цепочке у него на шее и были надёжно спрятаны под рубашкой), но Уилбура они, кажется, заинтересовали. Он повертел их и провёл кончиками пальцев по краям. Затем он подхватил другую руку Квакити и сделал с кольцами на ней то же самое. Это было очаровательно и мило, и Квакити не знал, как ему стоило отреагировать. – Зачем ты носишь очки? Уилбур поднял взгляд от рук Квакити наклонил голову в замешательстве. – Что ты имеешь в виду? – Ты постоянно в них ходишь, – пробормотал Квакити, не в силах скрыть раздражение в голове, – Почему? Уилбур оторвал руку от извилистого кольца и прикоснулся к ярко-красным линзам этих проклятых солнцезащитных очков. – Я…не знаю? Они мне просто нравятся. Плюс, людям труднее считать твои эмоции, когда они не видят твоих глаз. – Ладно, а что, если я хочу их видеть? – тихо спросил Квакити. Не дав Уилбуру и секунды, чтобы среагировать, он перегнулся через стойку и поднял его очки на макушку. Квакити улыбнулся, наконец посмотрев в тёмные глаза, которые не выходили у него из головы по ночам. Эти глаза были широко раскрыты: при свете флуоресцентных ламп Квакити легко различил в них янтарные крапинки. Он никогда раньше не видел их так чётко (в Погтопии освещение было не лучшим), а теперь понял, что они были ещё красивее, чем он их помнил. Уилбур густо покраснел. Его лицо покрылось румянцем, а пальцы всё ещё судорожно сжимали руку Квакити. Они были так близко, что, если бы Квакити захотел, он мог бы просто…наклониться вперёд, чтобы их губы соприкоснулись. Он хотел. Хотел почувствовать запах дыма и алкоголя в дыхании Уилбура, хотел целовать Уилбура до тех пор, пока у него в лёгких не закончится воздух. – Можно тебя поцеловать? Квакити удивлённо моргнул. Не то чтобы он был против, но неужели Уилбур действительно решил использовать один из своих вопросов ради этого? Уилбур, кажется, почувствовал его замешательство – он хихикнул и растянул губы в широкой улыбке. – Ты бы уже мог отстраниться. Я знаю, что ты не поцеловал бы меня до конца игры, и не хотел ждать. – Так отчаянно нуждаешься во мне, Сут? – они уже наклонялись вперёд. Их носы соприкоснулись. – Всегда. Их губы встретились, и этот танец был им давно знаком: отчаянный, резкий и такой приятный. Квакити схватил воротник пальто Уилбура, пытаясь притянуть его ближе. Его рот наполнился всё той же пьянящей смесью дыма и вишнёвой водки, но этого было недостаточно. Ему хотелось ещё, ещё, ещё… В конце концов у них закончился воздух. Они отстранились, тяжело дыша. Губы Уилбура слегка покраснели, и губы Квакити, скорее всего, тоже. Что-то подсказывало ему, что ночь принимала новый оборот. Обойдя стойку, Квакити прижался к Уилбуру со спины и оставил несколько поцелуев на его шее. Он почувствовал, как по телу Уилбура прошла дрожь, и улыбнулся, прижимаясь губами к мочке его уха. – Почему бы нам не подняться наверх и не…найти применение оставшимся вопросам? Уилбур лукаво улыбнулся и развернулся, чтобы ещё раз поцеловать Квакити в губы. – Идём.