S(praying)

Началось всё неясно. Я сначала даже не поняла, где нахожусь: какие-то старые здания, выглядящие так, будто в них уже с десятилетие никто не жил, небо затянуто облаками, пасмурно, даже как будто дождь собирается. Я в расстёгнутом лёгком чёрном плаще, в ботинках на небольшом каблуке, в чёрных джинсах и толстовке, с распущенными волосами. Ладно, спасибо и на том, что хоть что-то реалистично. Быстренько застёгиваю плащ, когда начинает дуть ветер. По привычке руки сую в карманы. Там обычно лежит всякая мелочёвка, но в этот раз не оказывается ничего. Как это понимать? Я решаю пойти дальше, осмотреться лучше, может, найти людей. Не может быть всё до боли просто. Выхожу из плотно напичканного многоэтажками района и замечаю старенькую детскую площадку. Отсутствующая доска одной из сторон песочницы, в которой остались скудные кучки песка, снятые с петель качели, заржавевшие турники, разломанные игрушки, разорванные плакаты. Там на единственной уцелевшей качеле сидишь ты и практически не качаешься. Но что ты тут забыл? А что тут забыла я? Переводишь взгляд с земли на меня и улыбаешься, рукой подзывая к себе. Ждал меня? Бред же. Я сразу же торопко направляюсь к тебе и подхожу почти вплотную, оставляя между нами пару метров. Помню, я сидела, читала новости, ранее утром проходила мимо газетной лавки. Все заголовки кричали о твоём отсутствии на концертах, а после — пропаже. Ты призвал меня. Ты пожелал меня видеть. Мы, что, навсегда будем заперты здесь с тобой? Я же не могу так… У меня… у меня дом со всеми вещами… друзья… семья… — Но там нет меня. — Ты читаешь мысли?! — Это мой мир. Я могу что угодно. — Из всех людей ты выбрал незнакомку. Как это расценивать и понимать? — Отсюда нет выхода. Дьявол продал мне душу. А я создал этот Ад, — с горечью в голосе, но с насмешливым взглядом мне в самые глаза и лукавой ухмылкой говорит он, — Здесь не было разрухи. Раньше. Пока я не начал выбираться из своего подсознания и превращать части этого Ада в то, что видел по ночам во снах; то, что писал на листах и превращал в песни. Секунда, пробежавшая стремглав. — Боишься? — Тебя или того, что ты создал? — Хотя бы одного из двух. — Я не чувствую страха. На удивление. Усмешка. — Я позаботился об этом. Твоя же задача будет позаботиться обо мне. Прошу. — А душу не заставишь продать? — Мне не нужна твоя душа. Ты сама пришла сюда. — Сама? Ты сказал, что это твоих рук дело. — Но ты могла сопротивляться. Раз мой Ад не нашёл в тебе ничего подобного, то и перенёс сюда, — он пожал плечами, — Не нравится моя компания? — Я ещё ни слова не сказала о тебе. — Так чего ждёшь? — А куда торопиться в этом безвременье? Или хочешь сказать, что разгадка тебя приведёт к перестройке Ада в Рай или же возвращению в реальность. — Отныне это твоя реальность. — Это эгоистично. Ты не можешь говорить за меня. — А ты против? — Я не против. — Вот и подойди ближе. Твоя улыбка становится ещё шире. Ты протягиваешь мне руку, и я подхожу к тебе. Заставляешь меня встать между твоих ног, после кладёшь руки мне на талию и обнимаешь, прижимаешь к себе, головой упираешься мне в живот. — Это мой последний шанс искупить грехи перед самим собой. — А это не галлюцинации? — Нет. — Не иллюзии? — Нет. — Так что же это? — Кое-что, что тебе придётся познать со временем. Видишь ли… я уверен, ты знаешь, что слава — это монета. Две стороны, одна из которых вечно старается перебороть другую. Безусловно, я люблю своё дело и людей, с которыми пишу музыку и работаю. Но вечные выяснения кто твои бывшие, с кем ты проводишь время, вопросы личного характера — всё это выматывает и давит на тебя психологически. Хочешь не хочешь, а всё равно это будет иметь определённый эффект на тебя. И меня это просто доконало. — Так получается, ты не грехи свои искупаешь, а отрезаешь себя от мира и его грязи. — И это тоже. Но никто не свят. Не существует понятия святой или грешный в том смысле, в котором они изначально преподносятся. Невозможно всегда делать только хорошее или только плохое. Да, какая-то из сторон может преобладать. Однако никто не может состоять из чистой святости или чистого греха. Это невозможно. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Но как в этом деле могу помочь я? — Мне просто нужен рядом кто-то рассудительный. Тот человек, что не будет меня судить, поливать грязью с какого-то перепугу, если я ему не угодил. Я не обязан никому угождать. И мне не жаль людей, которые не могут понять своей мелочности. У меня к ним толика отвращения. Я уже было открыла рот, когда ты продолжил. — Я знаю, что ты такого же мнения, не утруждайся. Не забывай, что мне доступны твои мысли. — И всё же это нехорошо, Ноа. Зачем тебе копаться в моей голове? — Я читаю только громкие мысли. Я не лезу тебе в голову. — А почему именно детская площадка? — Разрушенное детство. Символизм. Я воссоздал её, чтобы грустить и самоуничижаться здесь. — Ну-ка посмотри на меня. Я перемещаю ладони на твои щёки, заставляя посмотреть мне в глаза. — Губы посинели, ты замёрз. Надо в тепло. Беру тебя за руку, и мы идём в противоположном направлении от тех неприглядных многоэтажек. Я грею твои руки в своих, а ты с вымученной, но полной неподдельных чувств улыбкой наблюдаешь за каждым моим действием. — Я всегда в холодную погоду стараюсь побыстрее вернуться в тепло, домой. — Кстати, насчёт дома. Вот и он. — Ты перенёс мой дом в этот твой Ад?! — Он такой же мой, как и твой. Я перенёс и свой дом сюда. — Но… мы же сойдём с ума тут вдвоём! Наглая насмешка, выражение лица, будто я наивная глупышка. — Да мы уже. — Ну, уж нет. Говори за себя! Ты от души рассмеялся, и едкая ухмылка смылась восвояси. — С тобой забавно. Мне нравится, что ты такая живая и не скупа на эмоции. Я обиженно закатила глаза, выпустила твои руки, перекрестила свои на груди и семимильными шагами направилась, куда глаза глядят. — Ну, куда же ты? Твой смех продолжал меня преследовать, впрочем, как и сам ты. — Ты же уже знаешь, что волей неволей я единственный твой компаньон. — Что с того?! Смех ещё громче и заливистее. — Да погоди ты. Ты положил мне свою сильную ладонь на плечо и заставил развернуться к себе. Ты одной ладонью можешь попереломать мне руки, я намного слабее. Но всё ещё дую губы и гляжу на тебя исподлобья. В ответ ты пробегаешь изучающим взглядом по всей моей фигуре и заправляешь прядь волос мне за ухо. — Я не такой уж и монстр. — Я не называла тебя монстром. — Называй хотя бы по имени. — Такое же требование к тебе. — Требование? Это не требование, котёнок, это просьба. — У котёнка есть коготки. Будь осторожнее. Нежная, но крепкая хватка за подбородок. Приходится задирать голову ещё выше. Бедная моя шея. — Поверь, я тоже своего рода котёнок со своими коготками. Так что иногда два котёнка, не смотря на всю ироничность этих слов, будут играть в кошки-мышки. — И меняться местами, — потребовала я. — И меняться местами, — примиряюще заключил ты. — Так бы сразу. Усмехаешься и берёшь меня за руку, желая продолжить греться. Мы всё же дошли до моего дома. Я отогрела тебя, обмотала вокруг тебя одеяло и напоила моим любимым напитком — горячим шоколадом. И выслушала все твои терзания. А после, наверное, мы и не выбрались из этого невидимого мира. Закончилось всё смутно. Мы проиграли этому миру, но не себе.