Катари в лабиринте

— … ты станешь королевой, только ты, каждая девица об этом грезит, но достойна этого только моя дочь… — … Её Величество вполне здорова и готова произвести на свет наследника… — … простите, Катарина, вы такая хрупкая… я причинил вам боль? — … женщины умеют вертеть мужчинами, сестра, и вам должно быть под силу, неужели вы не можете сделать так, чтобы Его Величество забыл об этой глупой идее? — … если Ваше Величество продолжит так на меня смотреть, то нам никто не поверит. Впрочем, мы можем задрать юбку для правдоподобия. — Ваше Величество святая… Полотна на стенах завешены алой тканью, Катарина не видит, кто там изображён, но догадывается по шёпоту — знакомые голоса зовут её, требуют, обещают. Сквозняки перекатывают складки ткани, раскачиваю её, показывая то тяжёлую резную раму, то уголок холста. Катарине страшно. Она не помнит, как попала сюда, помнит только острую боль в животе, а теперь там только пустота — это было почему-то важно, но она не может сообразить почему. Пол под её ногами ледяной, тонкие чулки не спасают. Где её туфли? «Надо бы сказать Дрюс-Карлион, пусть служанка принесёт те простые, без каблука», — думает она и осекается. — Ваше Величество, я буду верна вам всегда! — Держите спину, Катарина, они все смотрят на вас и гадают, где ваша слабость, но у вас их нет, вы королева. — Помните, что вы поставите под угрозу, если позволите себе поддаться сентиментальности, Ваше Величество. Этот мальчик обречён, но он спасёт всех нас. Катарина ускоряет шаг, почти бежит — она не хочет этого слышать, не может. Пол под ногами неровный, чулки, кажется, рвутся. Сухой старческий смешок раздаётся ей в спину: — Вы думали переиграть меня, милая девочка? — Здесь вы не решаете ничего. — Я люблю Вас, Ваше Величество. Я не могу требовать благосклонности, но знайте, что ради вас… Катарина замирает — этот голос она не слышала так давно, что успела забыть, как он был печален тогда. — Я бы так хотел остаться Вашим другом. Рука тянется сама, сжимает гладкую ткань — её свадебное платье было из такого же алого атласа с вытканными маками, матушка заказывала ткань специально. Катарина помнит, как стояла перед алтарём, и жёсткое кружево манжета натирало кожу, и пахло ладаном и миррой, и мир за тонкой завесой свадебного покрывала расплывался пятнами. Где-то за плечом, знала она, стояла Ирэна. У Ирэны глаза были серебристые, а у её брата нет… Катарина знала их цвет раньше, но забыла, она забыла всё, дурочка, прав был Ги, прав был эр Август, и Рокэ был прав — она просто глупая девчонка. В горле что-то сжимается, она не может вдохнуть, и глаза заволакивает влажной пеленой — Катарина сжимает зубы, смаргивает непрошенные слёзы и дёргает — ткань опадает вниз, открывая портрет. Джастин улыбается ей с полотна, и за его спиной качается лиловый вереск и скачут кони в розовый закат. — Катари, — зовёт он, протягивая руку, и она решительно хватается за его узкую ладонь без колец. — Ты готова?