complete me.

***

      Совместный ужин подходит к концу лишь тогда, когда Рики вытягивает Сону из-за стола, намереваясь как можно скорее оказаться в комнате. Госпожа Нишимура его ругает за такое рвение и неуважение к гостю, часто заглядывающему к ним в дом с весомой причиной и без. А у Сону за пухловатой щекой долька помидора, схваченная едва ли не налету, и влажные от томатного сока пальцы, за которые Рики без чувства брезгливости держится. Ему тепло, а каждое кимово прикосновение заставляет суховатые губы приподниматься в улыбке.       Так — резво и без попытки остановиться — они пересекают лестницу, выстланную ковролином, и забегают в нишимурову комнату, пропахшую недавно затушенной ванильной свечкой. От ванили, к слову, там мало чего — пахнет только горелым фитилём, а аромат слабой туалетной воды проклёвывается неспешно. Но Сону его чувствует: узнает то, как пахнет Рики, без затруднений.       — Что-то случилось? — беспокоится старший, вытирая губы ладонью, и становится напротив Рики, плюхнувшегося на кровать, так и не заправленную с самого утра; юноша этой бессмыслицей, конечно, не занимается: «вечером всё равно расправлять».       — Не-а.       Нишимура улыбается, за что получает осторожный и вполне шуточный удар по плечу, не имеющий обиды между строк.       — Но я не успел доесть! Дурак. — Не жалея собственной футболки, пусть и домашней, Ким вытирает пальцы о неё, совсем немного пачкая ткань, и усаживается на край кровати, неспешно двигаясь ближе к юноше.       Тепло между ними в геометрической прогрессии растёт, несмотря на абсолютное бездействие. Рики бросает взгляд на не зашторенное окно, подмечая крупные хлопья снега, льющиеся (и ведь даже не падающие) по стеклу молоком, и едва кромешную тьму, разбавленную полосами света от уличных фонарей, неярко горящих вдалеке. На небе нет сырного диска луны — есть лишь лёгкая дымка, которую с особой натяжкой можно назвать луной.       Сону же вздыхает и забирается на кровать с ногами, пристраиваясь у изголовья и хватая подушку в крепкие объятья. Одну ладонь он укладывает на чужую голову, совершенно не сопротивляющуюся и не протестующую вольностям, мягко оглаживая выбритые виски и убирая от лица длинные пряди. Проколы на ушах, в которых обычно красуются серебряные серёжки, будто заживают после длительной носки украшений, сейчас лежащих на тумбе, — иной причины Сону найти не может, оглядывая едва покрасневшие отверстия.       Нишимура осторожно ластится к чужим прикосновениям и прикрывает глаза; довольная улыбка уязвимо ползёт по губам, недавно смоченным остриём языка. В груди у него теплится приятное чувство присутствия Сону, а из-за его ладоней оно льётся по всему телу, выискивая подходящее место, — не находит. На щеках выступает румянец, щипая фантомными пальцами кожу; не больно, но слишком заметно для каменного имиджа Нишимуры Рики. Подростковые причуды, не больше.       — Сону-хён.       — М? — отзывается Сону, выныривая из мыслей, в которых он тонет каждый день из-за многочисленных жизненных трудностей и волнения, частенько появляющегося в сердце. Он убирает руку, позволяя Рики сесть на постели и поправить одеяло, некогда смявшееся под ногами и спиной.       — Можно я тебе кое-что скажу?       — А почему спрашиваешь? Когда я запрещал тебе разговаривать со мной? — не дуется, потому что обижаться не на что.       Когда младший вздыхает, явно стараясь собрать мысли, разбредшиеся по всей черепной коробке, в одну кучу, Сону почему-то вздыхает следом — ему ничего не остаётся, впрочем. У самого в голове запутанная пряжа, связанная между собой узлами и проткнутая спицами.       — Вдруг ты… не знаю. Оттолкнёшь?       — Эй, ты за кого меня принимаешь! — вредничает, но по-детски; дует бледные щёки и хмурит брови, ожидая той речи, которую Рики по сею минуту простраивает в своей голове цельным планом — едва ли не поэмой.       — Извини, хён, я не это имел ввиду. Вдруг тебя это шокирует или… заденет.       — Меня задело только то, что ты опубликовал мои фотографии с кривой рожицей в школьный чат. Вот это задело, да, так что ничего хуже быть уже не может.       Рики сгорает от стыда — честнее уже некуда. Ему всё ещё стыдно за тот случай, несмотря на годичную его давность, а любые извинения перед Сону заканчиваются исключительно красными щеками и неловким обменом улыбок. Рики бы вечно смотрел на то, как Сону улыбается, вспоминая нечто, пусть и провальное, но забавное.       — Давай, говори.       — Ты… ну, — он переходит на шёпот, с некой опаской поглядывая на закрытую дверь. — нравишься мне.       И Сону не дурак — повторять дважды ему не нужно, несмотря на огромное желание услышать это вновь; слух ведь не подводит, верно? Он очень сомневается и не спешит отвечать на вопрос, поставленный где-то в закромах головы, — он прижимает к собственному лицу подушку, которую обнимал всё это время, и клянётся: краснеет хуже съеденного помидора.       Нишимура же этой реакции совсем не понимает, нахмурив тёмные брови и склонив голову к плечу — ожидает хоть какого-то словесного объяснения ситуации и такой реакции.       — Да, вот. Изви…       — Не смей, — прерывает его Сону, убирая от покрасневшего лица подушку и моментально поджимая губы, оставляя от них лишь малиновую полоску. Он едва сдерживает дурацкую улыбку, давит её как только может, поэтому сразу же утыкается носом в чужое плечо, спрятав руки за спиной.       Рики пахнет собой — свежим лаймом и карамельными конфетами — и совсем немного жжёным фитилём от ванильной свечки, сгоревшей почти дотла в стеклянном стакане. Широкий ворот футболки обнажает это плечо, а кимов нос дотрагивается прямо до кожи — она у него мягкая, словно облитая молоком.       — Мне неловко, — задушено говорит Сону, почти не отстраняясь от чужого плеча и боясь показать румяное лицо. — Но я ведь тебя не расстрою, если скажу, что и ты мне нравишься? Вряд ли расстрою. — Старший тихо смеётся, горячеватым дыханием лаская нишимурову шею, а после покрывая её мурашками; Рики ведёт плечами.       Сердце бьётся о грудную клетку намеренно быстро и сильно, выламывая клетку из рёбер и разрывая всё некогда живое изнутри; признание даётся нелегко, но оказывается вполне успешным — но не то чтобы очевидным, несмотря на открытую симпатию Сону к нему. В ушах стоит нереальный гул, перед глазами затягивается дымка, поэтому Рики не сразу чувствует чужое мимолётное прикосновение на щеке — не сразу, в конце концов, замечает покрасневшее лицо перед собой.       — А целовать тебя можно? — тихонько спрашивает Рики, прикусывая нижнюю губу — так же сдерживает улыбку, понимая, что чувства изнутри так и тянут посмеяться от создавшейся неловкости.       — Если хочется, то можно. В неограниченном количестве, — добавляет, двигаясь чуть ближе и смущённо отводя взгляд в сторону, пряча его в скомканном одеяле. Рики же смотрит только на чужие малиновые губы, боясь заглядывать в глаза, и наклоняется вперёд, дыханием задевая кожу. — Но осторожно, — добавляет с рваным выдохом.       Сону клянётся, что чувствует фантомное касание, и думает, что этого достаточно, — как ошибается, когда пухлые губы ложатся на собственные, осторожно складываясь в бледно-розовый бант.       Тогда потребность в поцелуе возрастает — во всё той же геометрической прогрессии, как и тепло, превратившееся разве что в раскалённую лаву, плескающуюся в груди и травмированных лёгких. Сону не чувствует собственных пальцев, когда те скрепляются в замок с нишимуровыми, безбожно длинными и отчего-то правильными, — чувствует только губы и прохладный кончик носа, едва уткнувшийся от неумелости в щеку.       Кожу покалывает, а ресницы дрожат даже тогда, когда между ними появляется расстояние — убийственное и спасительное в одно и то же время.       — Почему осторожно?       — Вдруг кто-то зайдёт.       Сону, будь он честен, сейчас совершенно всё равно на то, что кто-то может зайти: проросшим внутри чувствам, больше похожим на мандариновые цветы календулы с длиннющими стеблями, так же плевать на посторонних.       Стеснение почему-то исчезает — на его месте появляется более уверенная ухмылка, мягко скользнувшая по губам Сону. Он нарочно опрокидывает Нишимуру на спину и пристраивается рядом, кратко целуя приоткрытые губы и не сдерживая ласкового смеха. Рики пока не совсем понимает, что идёт следом, но когда поцелуи японским бисером рассыпаются по всему лицу, ближайшее будущее его совершенно не интересует.