Other side

Сигма болезненно выдыхает от удара, больно врезаясь лопатками в стену, прижимает ладонь к лицу, глядит испуганно — но вовсе не удивлённо. Ни для кого не было секретом, что Сигма его боялся. С самой первой встречи, с первого взгляда — как боятся дикого животного, собаку, встреченную на улице, от которой не знают, чего ожидать. Не сказать, чтобы у него был повод — но Сигма, прошедший через многое и явно научившийся узнавать опасность по одному только взгляду увидел в нём что-то и сформировал отношение моментально. И это отношение Гоголь в какой-то мере уважал… По крайней мере принимал. Принимал все настороженные взгляды, плотно сжатые губы, скованные жесты и предельную вежливость при встречах, потому что это являлось полным правом Сигмы — относиться к нему как ему угодно. Полным правом Николая Гоголя было этому отношению соответствовать. День изо дня подмечать напряжённый взгляд в свою сторону, стремление поскорее уйти, не оставаться с ним наедине, жесты эти нервные — хотя он, блять, ещё ничего не сделал. А значит — видит бог — не он это начал. — Пусти, — с нажимом произносит Сигма. Глядит твёрдо, но Гоголь без труда замечает плещущийся в серых глазах испуг. Ах, ну что за прелесть. Сам же себя закапывает, с самого начала, ещё до произошедшего решил, что что-то произойдёт. Гоголь не собирался его разочаровывать. — Зачем? — смешливо уточняет он, без труда перехватывая и выворачивая занесённую для удара руку. — Разве ты не знал, что это случится? Сигма молчит, сжимает челюсть, силится вырвать руки, освободиться — безуспешно, конечно. Они оба знали, что он слабее. Как знали, что он будет бороться, конечно, будет. И проиграет. Совершенно предсказуемо. Гоголь жёстко пресекает любые попытки сопротивления, снова толкает к стене, наклоняется, кусает шею, оттягивая ворот пиджака, пробирается ладонью под одежду. Сигма лишь отворачивается, глядит как-то пусто в сторону, словно вымерзает, только это никакого значения не имеет: да вообще ничего не имеет, если на то пошло. Гоголь всегда хотел освободиться. Не только из клетки, что зовётся жизнью, но и из иных. Уйти от привязанностей, чувств, морали, всего того, что заковывает людей в рамки надуманных устоев. Сигма, с очевидным его выстроенным отношением, был для этого идеальным — не человеком даже, но инструментом. И Николай Гоголь, давно отринувший всякое представление о собственном моральном облике, легко мог этим инструментом воспользоваться. Тем более, если Сигма изначально ждал от него именно этого. От одежды — пиджака, водолазки, он избавляется удивительно быстро: юноша даже не особо сопротивляется, хотя бледное тело заметно вздрагивает, чувствуя прикосновения чужих ладоней. Гоголь уверен, что никто прежде не касался его так. Уверен и в том, что после этого и не коснётся, но о том, что будет после, думать вовсе не хочется. Сигма выглядит просто идеально — как нетронутый холст, первый снег, которого он никогда в своей жизни не видел. Эта идеальность даёт трещину вместе с первым укусом, тёмным пятном на тонкой коже, обтягивающей ключицу. Первой меткой, что оставляет Гоголь, одной из многочисленных в дальнейшем. Гоголь в самом деле считает, что засосы смотрятся на нём как никогда уместно. Тёмные следы на запястьях, укусы, всё, что разливается блёклыми чернилами под его кожей от каждого его прикосновения. Конечно, он мог бы и иначе. У него был опыт, и доставлять удовольствие Гоголь умел превосходно — только не было в этом смысла; он с самого начала, с первой их встречи решил, что станет тем, кем его видят. Сигма, не имеющий никакого опыта, не имеющий личности, был его зеркалом — и сам выбрал, что именно захотел разглядеть. И — что ж, пожалуй, было вполне честно, что ему нужно было принять это. Гоголю не составляет труда с новым ударом опрокинуть его на кожаный диван, так удачно оказавшийся в кабинете, куда перенёсся с помощью способности. Нет ничего сложного в том, чтобы окончательно избавить от одежды, рывком перевернуть, ставя на колени. Сам Гоголь не раздевается, лишь спускает полосатые широкие брюки, улыбчиво игнорируя испуганные просьбы, какой-то бред, сбивающееся дыхание, мольбы прекратить… Интересно, он действительно думает, что это сработает?.. Когда он входит — после небольшой совсем быстрой растяжки, — Сигма натурально воет, надрывно, не сдерживаясь, падая грудью на диван, силится отстраниться, только возможности этой у него не остаётся. Член соскальзывает внутрь и Гоголь сдержанно выдыхает, растягивает губы в улыбке, чувствуя, как плотно сжимает его член неподготовленное тело. Это приятно, чертовски приятно, и всё же что-то внутри просит его остановиться и отвернуться, и вовсе не хочет идти дальше, когда Сигма роняет голову на руки и буквально рыдает. — Брось, Сигма, не стоит так убиваться, — нараспев произносит он, придерживая парня за бёдра, делая новый размеренный толчок внутрь. — Мы оба знаем, что ты ждал этого. — Я ждал… Вовсе не этого, — всхлипывает Сигма, роняя голову на руки. Сводит плечи, выгибается вовсе не сексуально, и Гоголь переводит ладонь на его позвоночник, с нажимом прогибает его — как нужно. Из-под полуопущенных светлых ресниц наблюдает, как красиво стекают по обнажённым плечам разноцветные неровные пряди. — Ты просто мудак! — О, дружок, — новый толчок, выбивающий их хрупкого тела несдержанный болезненный стон, и он ведёт рукой выше, зарываясь длинными пальцами в волосы, дёргая на себя, заставляя его наконец поднять голову, перестать ломать комедию, делать вид, что он чему-то в таком раскладе удивлён. Гоголь не знает, что ищет на его лице — но находит лишь болезненно сведённые брови, яркие пятна на бледных щеках. Гоголь лишь хмыкает, игриво кусает его ухо, опаляет дыханием. — Ты даже не представляешь, насколько. Движения становятся быстрее, Сигма начинает дышать тяжелее. Болезненно вздрагивают плечи, дрожит всё тело, уже совсем явно и отчётливо расцветают словно цветы на снегу тёмные отметины от пальцев на бёдрах. Вообще-то Николай Гоголь считал его красивым. До сих пор считает — и ему не доставляет удовольствия эту красоту ломать. Конечно, есть физическое. Доставляют жёсткие толчки, следы крови на собственном члене, приближение с каждым новым толчком и хриплым вздохом к границе — и от её преступления во всех смыслах. Всё заканчивается — член выскальзывает из чужого тела с удивительно пошлым, влажным звуком, и Гоголь наконец разжимает руку, отпускает. Дёргает головой, отстраняется, рывком подтягивая брюки. Вместе с отступлением возбуждения проступает и иное — не слишком приятное, и его начинает на физическом уровне мутить от зрелища бессильно упавшего на диван тела, растрёпаных прядей на взмокшем виске, дорожек слёз на щеках. Он знает, что ему должно быть плевать. Ему плевать. Будет. Скоро. Одеваясь, выходя в коридор, шагая с напускной лёгкостью вперёд, Гоголь отстранённо думает: всё могло сложиться иначе. Если бы кто-то захотел «иначе». Могло, только теперь это вовсе не важно. За пеленой тупой оглушающей боли Сигма думает… Сигма думает о многих вещах, которые не сказал — и не скажет уже никогда.