Только химия права

Они делали это уже пару раз с пацанами, не совсем трезвые. Марат, Турбо и Зима. Никто не смотрел друг другу в глаза, все сосредоточенно смотрели в никуда, пыхтя под нос и отдрачивая. Каждый сам себе, естественно. На следующий день об этом никто не вспоминал. История повторилась еще несколько раз, но никто не находил в этом ничего предосудительного. Возможно, потому что никто не вспоминал о пережитом вслух. Ну, подрочили и подрочили, с кем не бывает, обычное пацанское дело. На Васильева Марат в первый раз передернул еще в день знакомства. Само вышло: перед сном приспичило, а в голове вертелась лишь одна яркая картинка, пятном-несмывашкой. Под тяжелым ватным одеялом, в духоте, с горящими скулами, Суворов вспоминал чужие длинные пальцы и представлял их на месте своей ладони. Кончил спустя пару фрикций, запачкав свежий пододеяльник, который пришлось тут же оттирать, не успев отойти от оргазма. / / / Обсуждать просмотренное на видеокассете с Андреем было стыдно. Но Марату очень хотелось пробить эту четвертую стену между ними, потому что дрочить каждый вечер на светлый образ Васильева становилось невыносимо. Нужно было действовать, пытаясь заполучить большее. Хотя бы вот так, в своей привычной манере, напором и подколами. — И как оно тебе? Ну, с конем когда… — Марат откидывается на спинку дивана, скашивая взгляд на Андрея. Тот сидит слишком близко для того, чтобы Суворов отчетливо слышал его запах и видел легкое смущение на лице. Пахнет ромашковым мылом, приятно. — Не, с конем реально перебор уже был бы. Не по-человечески как-то, — Васильев пытается сохранить и лицо, и рассудительность, но Марат выучил его реакции, чувствует легкое напряжение. — Так конечно не по-человечески, это же конь, бляха-муха! — Суворов сдавленно хихикает, получается глупо и с легким заиканием в конце. Марат теряется, трет кончик носа и добавляет. — А кому-то такое нравится, прикинь? Вот тебе что нравится? — Ты дебил? — Андрей серьезнеет в секунду, взгляд бросает на Марата слегка раздраженный, отчего Суворову не по себе становится. Он перед Андреем не робеет, но, видимо, есть определенные моменты, когда даже хваленая выдержка Маратки может дать сбой. — Не хами старшим, — Суворов вовремя сосредотачивается для серьезного ответа, чтобы мордой в грязь не ударить, но и с верного пути не свернуть. — Ну давай я про себя что-нибудь первый расскажу. Хочешь? Не, ну чтобы честно было. Ну, мы дрочили тут вот, прям на этом диване. С пацанами типа. У Марата все внутри переворачивается, когда с собственных губ слетает последняя фраза, сказанная как можно более посредственным тоном. Снаружи — ебучий непоколебимый ледник, внутри — извержение Фудзиямы, от стыда сгорит. — Это в смысле, «дрочили с пацанами»? Тут? — кивок сначала на диван, потом на Суворова, переспрашивает будто не понял, не расслышал. — Ты? Дрочил тут с пацанами? Марату стремно, что Андрей скривится, отсядет, или, наоборот, подскочит, а может и по лицу даст за такое, но тот остается серьезным и спокойным. — Я и Турбо. Ну, и Зима еще. А че, все так делают! — Марат чувствует, как начинают полыхать щеки, как горят кончики ушей, как внизу живота начинает тянуть, но сам ладони за затылок закладывает, устраиваясь удобнее. — Ток это, ты никому. Это типа пацанский секрет. — Пацанский секрет? — Андрей не сдерживает усмешки. — Дрочить хороводом? — Слыш, захлопни варежку, каждый сам себе, — Суворов коленкой в бок Васильева пихает, а тон будто слегка обиженный. — Ты в пед… дики нас не записывай. «Педики» тоже выходит обрывисто, сначала «пед», а потом невнятное «дики». Волнение лезет из тех щелей, о существовании которых Суворов и забыл. А Андрей, напротив, смотрит заинтересованно, коленку Марата шутливо перехватывая. Пальцами этими своими невозможными — Марат успевает заценить и залипнуть на них вновь. Сжать в своих хочется. А может и облизнуть. — Иначе что, Маратка? Рожу начистишь? — Васильев коленку сжимает чуть сильнее, впервые подшучивая над Суворовым так откровенно, бесстыже провоцируя. Марат краснеет, возмущением давится: — Слышь, ты! — рявкает, но сам ничего не делает, даже кулаком не замахивается, ногтями в ладони лишь впивается. Возбуждение кроет — Марат нихрена проконтролировать не успевает — член дергается и встает, взгляд Андрея в полутьме падает ровно туда, куда не нужно. Сука. — Слушаю, Марат. И вижу. У тебя встал, — Васильев как по щелчку ладонь убирает с колена, а взгляд с паха не отводит, облизывает пересохшие губы. Суворов молится, чтобы Андрей не услышал его чуть разочарованный вздох. Марату хотелось бы, чтобы ладонь Васильева продолжила лежать на его коленке. Или еще где-то. — Давай подрочим? — предлагает сам Андрей в лицо, глаза в глаза. — Как вы с пацанами? И, будто пытаясь Суворова подбодрить, уверенно накрывает ладонью собственный пах, сейчас обтянутый штанами формы. Показывает, что и сам не против, что член так же встал, что это всё типа нормально. — Ну… — Марат должен ликовать, а он тушуется, слов так много, все матерные, ни одного выдавить не может от волнения. — Д-давай? Кивает, ладонь сжимая сильнее на стояке, который кажется ему каменным. Возбуждение звенит в ушах. Боится лезть под спортивки, боится двинуться, боится шевельнуться, будто если дернется, то всё исчезнет. И Андрей, готовый подрочить друг перед другом, и старый продавленый диван, и оранжевый тягучий полумрак, и шуршание чугунной батареи, и запах сырости, сигарет, ромашкового мыла. Васильев двигается сам — расстегивает ремень, пуговицу на штанах, приподнимает бедра, стягивая штаны для удобства, действует так, будто сто раз уже делал, пока Суворов сгорает от стыда и не может посмотреть в сторону Андрея, ориентируется по звукам, по вжику молнии на чужих брюках. Взгляд опускает на собственную ладонь, ныряет стыдливо пальцами под ткань, выдыхает, касаясь пальцами члена. Между ними не больше тридцати сантиметров, Суворов жар чужого тела ощущает, но ни за что не придвинется ближе. Не смотрит. Смотреть нельзя. Только прислушивается к сопению, дыханию. Боковым взглядом видит взгляд Андрея на себе, но глаза поднимать в ответ не думает. Злится. — Не пали так, — Марат цедит сквозь зубы, дергано двигая ладонью. — Не телка на видике. Андрей улыбается, улыбку эту Суворов тоже видит, игнорирует, стискивая зубы. Кончить мог бы за пару движений — Васильев ведь сейчас запредельно близко и делает то, о чем Марат мечтал на протяжении последних двух недель буквально каждую ночь. Но кончить не может — волнение кроет одновременно с возбуждением и получается лажа. — Руку убери, — внезапно чуть хрипловато командует Васильев. Марату хочется ответить «иди нахуй», но разум плывет, пальцы ватные, от волнения похолодели даже кончики пальцев ног. Тушуется, руку из спортивок высовывает, впервые с начала их совместной дрочки поднимая взгляд на Андрея. — Ща не рыпайся, — добавляет Андрей совсем тихо. Суворов всего ожидает, но не того, что делает Васильев через секунду. Его член накрывает чужая рука и он давится воздухом. Прекрасные блядские музыкальные пальцы. Марат дергается, губу прикусывает, жмурится сильно-сильно, чертыхается сквозь зубы, ладони вскидывает и, блять, не рыпается. Андрей, переждав первую реакцию, продолжает. Спокойно лезет ладонью под спортивные штаны, командует на ухо тихое «помоги» — Суворов слушается, позволяя стащить с себя мешающую ткань. Ровно столько, сколько нужно, чтобы член спокойно выпрыгнул из трусов, но не более. Не педики же, чтобы голышом тут сидеть. Марат позволяет себе открыть глаза, но смотреть на лицо не может — утыкается неловким поплывшим взглядом в чужой пах. Андрей дрочит себе левой, а правой надрачивает ему. От картинки у Суворова яички поджимаются — это, оказывается, пиздец как горячо. Нереально. И в тысячу раз лучше, чем Марат себе представлял. Андрей даже действия копирует, размазывая по головке выступившую смазку одновременно, по двум членам. Марат несдержанно придвигается ближе, чтобы Андрею было удобнее и накрывает чужую ладонь своей, сжимая запястье, помогая, направляя так, как нравится Суворову. — Я хочу так, — комментирует тихо, лбом утыкаясь в чужое плечо, сосредотачиваясь на движениях пальцев. Смотреть уже не хочется. Хочется только слушать дыхание, рваные вдохи и отдаваться ощущениям. Ловить, блять, момент. Их хватает на минуту-две активных действий. Суворов, остервенело обхватывая ладонь Андрея своей, кончает первым, с глубоким гортанным стоном пачкая семенем обе ладони. Васильев кончает спустя несколько фрикций с таким же надрывным стоном, вздрагивая всем телом, наваливаясь плечом на Суворова. Пиздец. В голове только звенящая пустота и невероятное чувство облегчения. Рваное дыхание, сердце стучит где-то в горле, готовое грудную клетку пробить. Марату стремно, неловко, жарко, но одновременно с этим спокойно и хорошо. — Я… мы… — он мужается, первым прерывая тишину из общего шумного дыхания. — Мы не так дрочили друг другу… я ваще ни с кем не хочу… ни с кем не… Оправдывается шепотом, так и не отпуская руку Андрея, который держит ее не на члене, а на внутренней стороне бедра, скорее всего, испачкав ткань спортивок. Нужные слова подобрать сложно, но Андрей помогает ему, прерывая монолог. Мягко накрывает рот тыльной стороной ладони, заставляя притихнуть. — Заткнись, а? Я знаю, похрен. Всё хорошо, Марат. Всё будет хорошо. И Васильев улыбается этой своей невозможной улыбкой, отчего Суворов зеркалит ее следом и тихо, смущенно смеется. И правда похрен. Всё будет хорошо.