I've done this before (show me your teeth)

— Во всем этом участке нет ни грамма пригодного для питья кофе, — вздыхает Перез, присаживаясь на край стола Питера. В её руках два бумажных стаканчика, она делает большой глоток из одного из них, морщась. — Я думаю, они просто оставляют старые зерна пропитываться всю ночь, а утром разогревают это на конфорке. — Тогда почему ты пьёшь это? — спрашивает Питер, протягивая руку за вторым кофе. Это был долгий день в довершение долгой недели в довершение долгого месяца, и он считал, что Перез преувеличивает. Они неделями разбирали дела в участках гораздо хуже этого, и кофе каждый раз был отвратительнее предыдущего. Однажды Питер чуть не бросил одно в Миссури, так как кофе, который подавали в участке, был на вкус таким, какой, по его предположению, может быть на вкус горелая грязь. Он не особо разбирался в этом вопросе. — Чистое отчаяние, — ответила Перез, содрогаясь всем телом. — Я отказалась от попыток найти что-нибудь приличное на четвертом этаже. По крайней мере, в комнате отдыха внизу был сахар в пакетиках, которым можно заглушить аромат пропотевших после спортзала носков. Питер хмуро смотрит на нее поверх своей чашки, сожалея о своем решении на середине глотка. Он отнимает чашку ото рта и бледнеет. Перез усмехается. — Господи, — стонет он, ставя чашку на свой стол. — В Квантико хотя бы есть бюджет на нормальные кофемашины. — Не будь таким снобом, — дразнится Перез. — Ладно, как успехи? Питер удивленно поднимает бровь, глядя на нее. — Ты думаешь, я раскрыл дело во время твоего пятнадцатиминутного похода за кофе? — А что, я видела, как ты раскрывал дела за меньшее время, — смеется она. — Ты поговорил с детективами? Что они думают? У Питера дергается левый глаз. — Никто в этом здании не разговаривает многосложными предложениями, — жалуется он. — Невозможно поддержать беседу хоть с кем-нибудь. — Односложные ответы лучше, чем их отсутствие, — говорит Перез, наклоняя голову вперёд, ухмыляясь, приподнимая бровь, как будто выдала лучшую шутку на своём стендапе и ждет, когда она дойдёт до зрителей. Если бы Питер не любил её, он, возможно, счел бы всё это утомительным. — Я пытался поговорить с офицером Риггом, но он даже не смотрел мне в глаза. Как будто все они не хотят нашей помощи в раскрытии дела. — Скорее всего, так и есть, — говорит Перез, пожимая плечами. — Ты же знаешь, как это всегда бывает. Копы никогда не рады делить свое пространство с людьми из бюро. Это заставляет их чувствовать себя бесполезными, а если есть что-то, что полицейские ненавидят, так это чувствовать себя бесполезными. — Им придется смириться с этим, — огрызается он. — Всем, кто в этом участвует, будет чертовски сложно, если они не захотят сотрудничать с нами. — Ты задумывался о том, что сказал детектив Хоффман во время вчерашнего вечернего собрания? — спрашивает Перез, ковыряя ногти — явный признак того, что она знает, что этот вопрос выведет его из себя. Питер знает её достаточно долго, чтобы суметь прочитать. — Похоже, он считает, что о сообщнике не может быть и речи, а ведь он занимается этим делом уже месяцы. — Сегодня утром я больше получаса наблюдал, как он боролся с принтером, прежде чем понял, что ему нужно всего лишь наполнить лоток для бумаги, так что извини, если я не собираюсь верить ему на слово. — И ты не мог протянуть руку помощи? Просто чтобы немного его успокоить? Питер хмуро смотрит на неё. — Что в этом забавного? — Тебе не кажется, что всем, кто в этом участвует, будет чертовски сложно, если ты не перестанешь смотреть на офицеров свысока? Я думаю, у Эриксона в любую минуту может появиться аневризма, если ты не прекратишь пугать людей. Наверняка к нему поступают жалобы. — Я пугаю людей? — Питер фыркает. — И как же я это делаю? Перез ухмыляется, он только что предоставил ей прекрасную возможность поддразнить его, и Питер сам это понимает. — Ты делаешь эту штуку, — она замолкает, поджимает губы и бросает на него жесткий взгляд из-под полуприкрытых век. — Я видела, как люди разворачивались и шли в другом направлении, когда ты проходил по коридору. — Я так не выгляжу, — возражает Питер. — По крайней мере, не все время. — Это твое расслабленное лицо, — смеется Перез, в уголках её глаз появляются морщинки. Питер стонет. — Разве тебе не нужно работать? *** Питер стоит в кафетерии участка перед ужасающей витриной с выпечкой, размышляя, в настроении ли он отведать чёрствый маффин или размокший кусок бананового хлеба, когда кто-то врезается в него сзади. Его тазовая кость ударяется об угол прилавка, и боль пронзает бок сильной вспышкой. — Блять, — шипит он. — Смотри, куда идёшь. — Извиняюсь, агент, — говорит человек, и когда Питер оборачивается, то встречается с самодовольным выражением лица детектива Хоффмана. Взгляд Питера невольно падает туда, где галстук Хоффмана развязан и свободно болтается у того на шее, как будто он возвращается домой с выпускного бала, а не находится на действительной службе по делу о серийном убийце. Питер надеется, что эмоции на его лице передают уровень крайнего смятения, которое он испытывает. — Что будешь? — Хоффман кивает в сторону витрины. Либо он не понял намека на то, что ему не рады в личном пространстве Питера, либо он просто специально продолжает выводить его из себя. — Я не голоден, — ворчит Питер и отходит в сторону, чтобы протиснуться мимо широкой фигуры Хоффмана к кофемашине. Кофейник наполовину пуст и вот-вот остынет, но Питер все равно наливает себе чашку. Он не спал с пяти утра, из-за ночного кошмара, разбудившего его, а потом и не дававшего уснуть. Он оставил попытки еще немного отдохнуть и пришел в офис около половины седьмого, выглядя таким измученным, что секретарша, должно быть, приняла его за привидение, судя по тому, как она подскочила за своим столом, когда увидела, как он входит в дверь. Хоффман встаёт рядом, берет кружку с подноса и ждет, пока Питер закончит с кофейником. — Я просто хочу спросить, — говорит он, когда Питер протягивает ему кофейник и отходит примерно на два шага, создавая между ними дистанцию, — что не так с вашим бюро, что вы все такие яростные трудоголики? Питер плюется в свой кофе и, отодвинув чашку ото рта, хмуро смотрит на Хоффмана. — Прости? Хоффман пожимает плечами и делает глоток. Питер наблюдает за тем, как работает его горло, когда он глотает. — Каждый раз, когда я прихожу, независимо от времени, ты здесь. — Нетрудно быть здесь к твоему приходу, учитывая то, что ты постоянно опаздываешь, — парирует Питер. — О, мои извинения. Разве я не был в своем кабинете к тому времени, как прозвенел звонок? Я пропустил перекличку? — Хоффман невесело смеется. Ясно, что он испытывает определенные эмоции по поводу того, что Питер поставил под сомнение его работоспособность. «Постоянно опаздывает», — язвительно повторяет он про себя. Питер закатывает глаза, он уже устал от этого разговора. Он не понимает, почему из всех детективов в участке именно Хоффман является одним из ведущих по делу о Пиле. Хоффман, который пришёл с похмельем прошедшей ночи на прошлой неделе. Хоффман, который проводит большую часть времени взаперти в своем кабинете, занимаясь, казалось бы, чем угодно, только не настоящей полицейской работой. Питер не может осознать то, как остальные сотрудники участка поддаются обаянию Хоффмана, словно он гребаное перерождение Джеймса Дина. Однажды утром, когда он и Питер пришли на станцию в одно и то же время, секретарша покраснела и приветствовала Хоффмана с чуть большим волнением, чем Питер считал строго профессиональным. Казалось, он нравился даже Эриксону, а Эриксон был знаменит в Квантико тем, что ему никто не нравился. Питер работает с ним более десяти лет и до сих пор не получил ни одной из ежегодных рождественских открыток семьи Эриксонов. Он знает об этой чертовой открытке только потому, что Перез получила её в прошлом году и повесила на стену их общего офиса, просто чтобы сыпать ему соль на рану. — Ты идёшь в комнату для брифингов на встречу? — спрашивает Хоффман. Питер вздыхает. — Очевидно. — Какое совпадение. Я тоже. — Как это м... — Питер делает паузу, чтобы провести рукой по лицу, решительно не попадаясь на уловку. Он слишком стар для этого дерьма. — Я ухожу сейчас. Хоффман довольно улыбается ему. — Давай. Питер идет по коридору большими шагами, надеясь, что его длинные ноги дадут ему преимущество, и он сможет добраться до лифта раньше, чем Хоффман догонит его. Оказывается, Хоффман быстр и проскальзывает в двери прежде, чем они успевают закрыться, запечатывая их вместе. Питер прислоняется к стене, медленно потягивает свой дерьмовый холодный кофе и мысленно считает до десяти. Хоффман стоит совершенно неподвижно рядом с ним, и хотя Питер не может видеть его самодовольную ухмылку, он почти чувствует, как она исходит от него в замкнутом пространстве кабины лифта. *** Следующие недели — сплошная нудная бумажная волокита, бесконечные пустые трассы, груды тел, одно изуродованнее другого. Питер приходит домой ночью после двадцатичетырёхчасовой смены, которая заканчивается только потому, что Эриксон выгоняет его из участка, когда застает задремавшим за своим столом, и пустота съемной квартиры угрожает поглотить его. Самыми страшными ночами, когда кровавые трупы проплывают у него под веками, он ловит себя на том, что ворочается с боку на бок, пока не перестает ощущать прикосновение простыней к коже, и в конце концов смотрит на диване повторы старых криминальных сериалов, пока не приходит время идти в офис. Это то, чем они с Перез занимались, когда впервые стали напарниками, когда она только закончила академию, а Питер был одинок и отчаянно нуждался в ком-то, кто просто существовал бы в его пространстве. Они проводили долгие ночи за просмотром полицейских сериалов только для того, чтобы комментировать их неточности. Перез указывала на телевизор и говорила: «Чушь собачья, эта кровь слишком розовая и она так не разбрызгивается». А Питер стонал и говорил: «Они вдоль и поперёк испортили место преступления, почему они не в перчатках?» И часть этого глубокого одиночества медленно, но верно выходила из него, пока сон одному ночами уже не ощущулся наказанием. *** — Последний раз, детектив... — Вообще-то, специальный агент. Лоуренс Гордон громко вздыхает в трубку, явно раздраженный сверх всякой меры. — Мои извинения, специальный агент, — поправляется он с той же насмешливостью, что и копы в офисе. Питер слишком хорошо знаком с этим, чтобы это могло его задеть. — Как я уже говорил вам и, возможно, каждому полицейскому в Триштатье, я ничего не видел. Питер проводит рукой по лицу, наслаждаясь тем, как уголки его глаз опускаются при этом движении. У него появится множество новых морщин, к тому времени, как они закроют это дело. — Простите, но я просто впечатлен тем, что вам удалось живым добраться до больницы на другом конце города после того, как вы отпилил себе ногу и выползли из подземной ванной комнаты через канализацию. Это изумительно, не так ли? — Спасибо, мне неоднократно говорили это, — огрызается Гордон в ответ. — Я не помню, как я выбрался, но я был бы рад отправить вам по факсу свою медицинскую карту, чтобы вы могли получить некоторое представление о том, как персоналу больницы удалось спасти мне жизнь. И поскольку я подозреваю, что вы собираетесь позвонить Адаму и задать ему все те же вопросы, я предлагаю вам не беспокоиться. Он всё это время был без сознания и, вероятно, будет так же полезен, как и я. Питер чувствует, как его брови ползут вверх по лбу. — Немного резко, док. — Специальный агент, — Гордон ворчит, раздражение просачивается из каждого слога, — если есть что-нибудь, с чем я могу помочь, какие-нибудь вопросы, на которые я могу ответить, и если это не то что я рассказывал вам, ребята, уже миллион раз, то милости прошу звонить по этому же номеру. Питер, зная, что больше ничего не добьется от этого разговора, и не особо заботясь о светском этикете, вешает трубку, не сказав больше ни слова. Он находит Перез в комнате отдыха. Её голова покоится на руках, лежащих на столе, рядом с её локтем чашка кофе. С ними больше никого нет, поэтому Питер не утруждает себя понижением голоса, когда говорит: «Я думаю, нам нужно навестить Адама Фолкнера-Стенхайта». Она смотрит на него налитыми кровью глазами. Питер не помнит, когда в последний раз кто-то из них уходил домой, чтобы поспать. — Третий выживший? — Он самый, — кивает Питер. Он садится напротив и тянется за её кофе. Он немного остыл, но он все равно его допивает. — Неужели никто в этом участке не пьёт кофе горячим? Перез качает головой. — Похоже на то, — вздыхает она. — Почему ты хочешь поговорить с ним? Мы уже смотрели его заявление миллион раз. Думаю, я могла бы пересказать его наизусть. Это произвело бы хорошее впечатление. — Доктор Гордон сказал мне кое-что по телефону сейчас, — говорит Питер, потирая подбородок. Ему нужно побриться. И душ принять заодно. Он давно не смотрелся в зеркало. — Он уверял, что нам не стоит связываться со Стенхайтом и был непреклонен. — И что? — Как будто он этого не хотел, — настаивает Питер. — Что-то тёмное происходит между этими двумя. Перез подпирает подбородок ладонью. — Может быть, он просто защищает его? Они вдвоем прошли через нечто уникально травмирующее, и за последние несколько месяцев оба подверглись ужасающему количеству допросов. Ты уверен, что хочешь беспокоить его дальше? — Чтобы раскрыть это дело? Да. Перез вздыхает. — Если ты думаешь, что это может стоить нашего времени, я готова попробовать. Но по дороге мы купим немного пригодного для питья кофе, а потом я хочу пойти домой и немного отдохнуть. Питер кивает и встает со своего места. — И ты тоже, — добавляет Перез. — Ты выглядишь так, словно не спал неделю. И тебе нужно подстричься. *** Адам выглядит растрепанным и удивленным, когда открывает им дверь, явно только что проснувшись и не ожидая посетителей. На нем футболка с Pansy Division и боксеры. В его квартире пахнет травкой. Когда Перез показывает свой значок, он слегка бледнеет, но открывает им дверь, не говоря ни слова, и идёт к потертому дивану, чтобы сесть. — Я провел так много времени с правоохранительными органами за последние пару месяцев, что это, вероятно, отменяет все митинги, на которых я когда-либо был, — вздыхает он, закидывая ноги на кофейный столик. — Присаживайтесь, я нервничаю, когда вы стоите здесь все такие авторитетные. Перез поворачивается к Питеру, чтобы удивлённо поднять бровь, но садится в кресло у дивана. Питер остается стоять. У них двоих была тенденция сразу же превращаться в хорошего и плохого полицейского. — Мне жаль, — говорит Перез приятным тоном. — Я специальный агент Линдси Перез, — она указывает рукой на Питера, — а это специальный агент Питер Страм. Адам просто кивает ей. Он откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Питер, за плечами которого почти тридцатилетний опыт ведения допросов, может сказать, что Адам пытается казаться беззаботным, но с треском проваливается, так как не может скрыть дрожание своих ног. — Может, нам следует немного растопить лёд? Забавные факты? — он саркастически ворчит. — Какого цвета ваши зубные щетки? Моя розовая. Перез мудро игнорирует слабую попытку Адама взять верх над ситуацией. — Мы знаем, что вам, вероятно, уже приходилось повторять свое заявление множество раз. — Достаточно, — соглашается Адам, — да. — Что ж, у нас с агентом Страмом есть только несколько вопросов к вам, если вы не против? Адам плохо скрывает то, как закатывает глаза. — У меня есть выбор? — Нет, если только ты не хочешь, чтобы мы забрали тебя в участок, — фыркает Питер. Адам хмуро смотрит на него, явно испытывая неприязнь. — Ладно. Тогда вперёд. — Нам просто интересно, как вы добрались до больницы после освобождения, — говорит Перез, ободряюще улыбаясь. — Мы не собираемся заставлять вас рассказывать нам о других частях того, через что вам пришлось пройти. — Как мило, — язвит Адам, потирая поврежденное плечо. По комнате разносится тревожный треск, но Адама, похоже, это не смущает. — Рассказывать особо нечего. Я потерял сознание от потери крови — должно быть, всего через несколько часов после ухода Лоуренса — а затем очнулся на больничной койке, не помня, как я там оказался. Персонал больницы сказал мне, что меня только что нашли прислоненным к пожарному гидранту на парковке. — Да, это то, что мы слышали, — говорит Питер. Его голос остается ровным. — Нам просто немного трудно понять, как никто не заметил человека, который привёз тебя туда, вытащил из машины и оставил в очень людном месте. Адам хмурится. — Ну, в первую очередь, Пила был вполне способен похитить меня и затащить в ту ванную. — Аманда Янг, — поправляет Питер. — Прости? — Аманда Янг — человек, ответственный за похищение жертв Пилы. — Да, но ... — Адам делает паузу. Его брови опускаются, и выражение лица становится каким-то сложным, переходящим от замешательства к разочарованию. — Пила, скажем так, больше концепция, разве нет? — Почему ты так думаешь? — Я имею в виду, что это была общественность, журналисты и люди, освещающие дела. Кто придумал название? Так что это скорее название для... игр. Для того, что они делают. — Игры? Вы, выжившие, так это называете? — спрашивает Перез, доставая свой блокнот. Адам смотрит на него и нервно сглатывает. — Это то, чем они являются, — пожимает он плечами. — Я имею в виду, это то, чем они должны быть. Вы видели записи. Питер находит это интересным. Он знает, что Аманда Янг рассказала детективу Таппу и детективу Сингу, что Джон Крамер помог ей этим испытанием с обратным медвежьим капканом, но Питер на самом деле не думал, что кто-то из других выживших разделяет это мнение. — Так вы это ощущали? Что просто играете в игру? — спрашивает Перез, наклоняясь вперед, упираясь локтями в колени. — Это не просто игры, — возражает Адам, явно разочарованный. — Но да, в этом вся идея, — он распрямляет и снова скрещивает руки. — Я не благодарен за то, что был частью этого. Если это то, о чем вы спрашиваете. Не то, что Аманда. Питер поднимает бровь, глядя на Перез, и она посылает ему взгляд, который, как он знает, означает, что она думает о том же. Заявление Аманды так и не было обнародовано. — Хорошо, — соглашается Перез. — Вы уверены, что у вас нет ни малейшего представления о том, кто вас вытащил? Даже предположений? Адам колеблется, пальцы постукивают по его предплечью в повторяющемся ритме. Питер подозревает, что он даже не замечает, что делает это. — Я был без сознания, — напоминает им Адам. — Мне жаль, что я не могу быть более полезным. Он, кажется, не очень сожалеет. — Спасибо, — кивает Перез, вставая с кресла. — Я не могу обещать, что мы больше не свяжемся с вами. — Конечно не можете, — вздыхает Адам, потирая лицо обеими руками. — Ну, вы знаете, где я живу. Если в следующий раз захотите закусок, пожалуйста, позвоните заранее. *** — Ты думаешь о том же, о чём и я? — спрашивает Перез, когда они спускаются по лестнице загаженного многоквартирного дома Адама. — Что Аманда была той, кто спасла Адама? Да, — соглашается Питер. — Я просто не понимаю почему. Он провалил свою игру. Раньше они никого не отпускали. Перез останавливается возле машины, бросая взгляд на Питера поверх крыши. — Это, конечно, интересно, — соглашается она. — Ты же не думаешь, что Адам — второй сообщник? — Нет, — подытоживает он. — Крамер мог бы отпустить его, но он никогда бы не позволил тому, кто провалил тест, стать частью его команды. Но я думаю, что Адам знает больше, чем показывает. *** На следующий день Питер сидит за своим столом в крошечной кабинке, которую им любезно предоставила станция, и сердито смотрит на отчеты, лежащие перед ним на столе, когда кто-то стучит в стену рядом с ним. Он разочарованно смотрит в измученное лицо Эриксона. — Да? — Питер отодвигает свой стул от стола, чтобы как следует рассмотреть его, не слишком вытягивая шею. Он становится слишком старым. — Мы только что получили анонимное сообщение о возможном расположении одного из складов Пилы. Питер стонет, потирая лицо рукой. — Это уже пятое на этой неделе, а сейчас только в четверг. Каждый раз мы возвращаемся с пустыми руками. Эриксон переминается с ноги на ногу. — Ты знаешь, мы все еще должны следить за этим. — И ты говоришь мне об этом, потому что хочешь, чтобы я пошел взглянуть, не так ли? У Эриксона хватает наглости улыбнуться. — Разве такая работа не подходит больше для одного из парней в синем? — Питер понижает голос, боясь, что его услышат за низкими стенами его кабинки. Если он встанет, большая часть его тела будет возвышаться над их краем. — Вот почему мы посылаем с тобой детектива, — говорит Эриксон сквозь кашель, как будто боится, что откровенное высказывание вызовет у Питера приступ ярости. Это почти так и есть. — Пожалуйста, скажи мне, что это детектив Керри или Ригг. — Сегодня у обоих выходной, — извиняющимся тоном отвечает Эриксон. — Детектив Хоффман поедет с тобой, — говорит он, а затем поднимает палец, останавливая неизбежный протест Питера, — и прежде чем ты что-нибудь скажешь, это было не мое решение. Я знаю, что тебе не нравится этот парень, Страм, но, пожалуйста, делай свою работу. — Ты не можешь переступить через начальника полиции? — Питер стонет, потирая кулаками глаза. — Я провел около пяти минут с ним один на один, и он не сделал ничего, кроме как хмыкал и выглядел ужасно самодовольно. — Может быть, еще немного времени, проведенного с ним, и ты даже начнёшь его уважать, — предлагает Эриксон, но он улыбается так, словно не верит ни единому слову из того, что сам же говорит. — Он ждет в машине у входа, так что лучше поторопись. Не то чтобы Питер собирался вести себя совершенно неразумно в этой ситуации. Он недостаточно хорошо знает Хоффмана, чтобы испытывать к нему слишком сильную неприязнь. Просто он именно тот тип полицейского, с которым Питер ненавидит работать. Чрезмерно самоуверенный, снисходительный и слишком упрямый. Он из тех копов, которые портят расследование, потому что отказываются придерживаться правил. Если бы Питер высказал что-нибудь из этого Перез, она бы посмеялась над ним и назвала лицемером. Когда Питер садится на пассажирское сиденье, Хоффман настраивает радио, пытаясь найти что-нибудь, что можно послушать, как будто они собираются отправиться в путешествие, а не проникнуть в логово серийного убийцы. Питер терпит около двух минут помех и случайных фрагментов радиопередач, прежде чем срывается. — Ты можешь уже просто поехать? Хоффман смотрит на него, уголок его рта приподнят. — Ты не хочешь поднять настроение? — Какое настроение? — Питер вздыхает. — Давай просто покончим с этим. — Дерзкий, — бормочет Хоффман. —Хорошо. Радио оставили на пустой станции, поэтому некоторое время они едут в полной тишине. Белый шум гложет мозг Питера, пока не вынуждает наклониться и переключить канал на что-нибудь другое. Это похоже на какую-то рок-песню 70-х, которую он не может вспомнить. — Ты знаешь, куда мы едем? — спрашивает Питер, понимая, что Эриксон не сообщил ему никаких подробностей. — Да, — весело говорит Хоффман, выглядя неуместно самодовольным. Питер терпеть его не может. Они оказываются рядом с полуразрушенным заброшенным зданием в районе мясокомбината, и как только Питер выходит из машины, он чувствует запах Гудзона. — Миленько, — ворчит он себе под нос. — Давай начнем с подвала и будем продвигаться вверх, — говорит он Хоффману. — Понял, — кивает Хоффман. — Указывай путь, агент. Питер чувствует себя лучше с пистолетом в руке. *** Как и ожидалось, они ничего не нашли. Питер пачкает свой пиджак ржавчиной, пытаясь протиснуться по узкому коридору, и Хоффман ухмыляется ему, предлагая смахнуть её. Они тратят около десяти минут, пытаясь открыть дверь на втором этаже, которую Хоффман в конце концов распахивает пинком, оставляя Питера в смятении. Хоффман — это сплошная грубая сила, и это немного сводит Питера с ума. — Ты же знаешь, что у нас нет ордера на обыск в этом здании? — Питер ворчит, когда они не находят ничего, кроме раскладного стула и газеты трехлетней давности. Хоффман улыбается, как будто это забавно. Они возвращаются к машине, и Питер чувствует себя немного побежденным, но он не удивлен, что анонимный звонок не привел ни к чему полезному. Он привык к чувству, что всё это дело похоже на погоню за призраками; езду по кольцевой развязке без возможности выбраться; блуждание в лабиринте улик, которые ты не можешь разгадать. Он задается вопросом, чувствует ли Хоффман то же самое, или он сидит там, самодовольный и с верой в то, что всё это время был прав. Питер работает в этой сфере достаточно долго, чтобы чувствовать уверенность в своих предположениях. Как только он за что-то берется, он идет к этому до самого конца. Он знает, что прав насчет второго сообщника Пилы, он просто знает это. В машине царит атмосфера усталости, и Питер раздумывает, не попросить ли высадить его у его квартиры, но не делает этого, отчасти потому, что мысль о том, чтобы войти в это холодное, безличное пространство, которое он сейчас называет домом, заставляет его чувствовать себя невероятно депрессивно, а отчасти потому, что он скорее разорвал бы себе лицо, чем попросил Хоффмана об одолжении, поэтому они едут обратно на станцию в тишине, и Питер возвращается к своей бумажной работе. Питер до сих пор не может избавиться от ощущения, что он что-то упускает. *** Перез приходит через час после того, как Питер и Хоффман возвращаются в участок, и на ее лице уже играет ухмылка, когда Питер после встречи с Эриксоном входит в их общую кабинку. — Повеселились? — спрашивает она, вертя ручку между пальцев. Питер вздыхает и опускается на стул. — Бывало и веселее, — отвечает он, потирая глаза обоими кулаками, пока за его веками не закружились звездочки. У него болит голова, и он сожалеет о шестой чашке кофе, которую выпил три часа назад. — В этом не было необходимости, — фыркает Перез, морщась. — Я так понимаю, ты ничего не нашёл. — Что меня выдало? — Выражение твоего лица, — отвечает она. — Я знаю этот взгляд. Это значит: «я чувствую, что каким-то образом потерпел неудачу, потому что все пошло не совсем так, как я хотел». — Ты — чистое наказание, — стонет Питер. У нее хватает наглости смеяться. — Да, — соглашается она. — Если у тебя есть настрой то, несколько офицеров собираются выпить пива и пригласили нас. — Ты только пришла, — замечает Питер, — немного непрофессионально, не так ли? — Как будто что-то, имеющее отношение к нам, должно произойти в одиннадцать вечера вторника, — фыркает она. — Мы оба переработали. Мы заслуживаем выпить. Эриксон практически заставил меня пойти, когда услышал. К тому же, я на самом деле не в ночную смену. Меня просто попросили прийти, чтобы держать тебя в узде. — Кто идёт? — задаёт вопрос Питер вместо того, чтобы ответить на что-либо из этого. Он не знает зачем спрашивает, потому что уже предчувствует ответ по выражению её лица. — Керри, Ригг, Хоффман и еще несколько офицеров, имён которых я не знаю, но, вероятно, скоро узнаю, — она закатывает глаза, когда он хмурится. — Тебе даже не нужно с ним разговаривать. Он не производит впечатления любителя поболтать. Скорее: «сядет в углу, выпьет пять банок пива и, спотыкаясь, побредёт домой, не попрощавшись» . Питер не хочет комментировать тот факт, что это именно то, что сделает он, если только Перез не напоит его ещё до того, как они доберутся до бара. Нужно признаться, что пиво — это именно то, что ему сейчас нужно. У него не было времени или сил выпить с первой недели, как их отправили сюда. Это был первый приезд Перез в Нью-Йорк, и агенты, занимавшиеся этим делом, отправились в безвкусный ночной клуб, притворяясь на ночь, что они приехали в город не только для того, чтобы поработать над поимкой серийного убийцы. Питер был так пьян, что его вырвало в такси и на следующий день он пришел в офис с таким чувством, будто кто-то переехал его во сне, а затем отбил чечетку на его изломанном теле. Единственным утешением было то, что Эриксон был точно так же разбит и поэтому не мог ругаться на состояние Питера, боясь показаться лицемером. Он соглашается пойти с самым долгим стоном, на который способен, просто чтобы дать Перез понять, что он будет винить её, если у него не будет хорошей ночи. — Класс, — усмехается Перез, — потому что я уже приняла приглашение за нас обоих. *** Они идут в грязную забегаловку в нескольких кварталах от участка, и офицер Ригг предлагает купить первую порцию. И поскольку вселенная была против Питера с той секунды, как он сделал шаг из самолета два месяца назад, детектив Керри настаивает, чтобы все они втиснулись за столик, который определенно не был рассчитан на восьмерых взрослых. Питер старается сесть как можно дальше от Хоффмана и оказывается между Перез и каким-то младшим офицером, который выглядит немного неуместно среди своих коллег и, кажется, прекрасно это осознает. Первый раунд выпивки заканчивается быстро, и Перез настаивает на том, чтобы заказывать дальше. Питер на сто процентов уверен, что это делается для того, чтобы унять очевидное раздражение остальных людей за столом из-за того, что они вообще здесь — не в баре, а в расследовании. Когда Перез уходит к барной стойке, Керри пытается расспросить его о Квантико, и Питер не может избавиться от ощущения, что она изо всех сил старается проникнуться симпатией к нему, но на самом деле не может заставить себя сделать это. — Как тебе город по сравнению с Вирджинией? — спрашивает она, проводя пальцем по краю своей пустой пивной бутылки. — Я уже работал здесь над делами раньше, — пожимает плечами Питер. — Здесь шумно и грязно. Керри смеется. — Не могу с этим поспорить. Когда Питер смотрит на Хоффмана, он ловит его взгляд и задается вопросом, как долго тот смотрел. Питер хмурится, и Хоффман отворачивается. Офицер Ригг и остальные патрульные уходят около часа ночи. У всех у них есть супруги, к которым нужно вернуться домой, и они прощаются, прежде чем разойтись один за другим. Единственная причина, по которой Питер остается здесь после того, как для него вполне приемлемо уйти, заключается в том, что Перез, похоже, доставляет удовольствие, перегибаясь через стол, болтать с детективом Керри, и он не собирается оставлять её одну. Он потягивал третью бутылку пива больше часа, и после того, как офицер Олсон ушла, он был вынужден отодвинуться, чтобы дать ей пройти, и в итоге оказался рядом с Хоффманом, который за последние тридцать минут ни с кем не перекинулся ни словом. Питер делает глубокий вдох и пытается уловить то, о чем говорят Керри и Перез. Вопреки надеждам и желаниям Питера, Хоффман нарушает молчание. — Хочешь другое пиво или тебе нравится чуть тепловатое? Питер хмуро смотрит на свое пиво, которое действительно стало немного теплым от сжимающих его рук. — Я могу сам достать себе пива, — отвечает он. — Это не то, о чем я спрашивал, — отвечает Хоффман, и Питер боковым зрением видит его приподнятый рот. — Я собираюсь к барной стойке, и если ты хочешь ещё, было бы разумно заказать тебе, раз уж я там. Питер поворачивает голову, прищурив глаза. Хоффман снял форменный пиджак, и его светло-голубая рубашка туго обтягивает грудь. Питер тяжело сглатывает и пытается смотреть на что-нибудь еще. — Мне не нужно другого, — говорит он. — Все еще не то, о чем я говорил, — Хоффман смеется, как будто Питер — самое забавное, что есть в комнате. — Ты хочешь его или нет? — Ладно, — сдается Питер. — Если ты настаиваешь. Хоффман просто кивает и выскальзывает из-за стола. Питера раздражает то, что Хоффман не предлагает ещё по напитку Перез или Керри. Он допивает остатки своего пива, пока ждет, и ставит бутылку обратно на стол немного сильнее, чем это необходимо. Перез бросает на него взгляд, выгибая бровь, но возвращается к своему разговору, когда он отмахивается от неё. — А как насчет тебя, Питер? — внезапно говорит Керри, как будто Питер имеет хоть малейшее представление, о чём они с Перез говорили. Хоффман возвращается к столу и ставит перед ним пиво. — Прости? Керри улыбается ему с лёгкой жалостью. К счастью, она думает, что он просто пьян, а не социально некомпетентен. Хотя оба предположения были бы в какой-то степени правильными. — У тебя есть партнер там, в Вирджинии? Семья? Перез бросает на него нервный взгляд. — Оу, — Питер кашляет. — Нет. Мои мать и сестра живут в штате Мэн. — Ты оттуда? — Нью-Хейвен, — кивает Питер. — Но я не возвращался с тех пор, как уехал учиться в академию. Я живу в Вирджинии уже около двадцати восьми лет. Хоффман фыркает рядом с ним. — Вау, — говорит Керри. — Я никогда не оставалась так долго на одном месте. Я родилась в Огайо, но много переезжала, потому что мой отец служил в армии. Я переехала в Сан-Франциско сразу после окончания средней школы. Некоторое время жила в Италии, прежде чем поступила в полицейскую академию. Нью-Йорк — единственное место, где я оставалась более пяти лет. Питер кивает. — Что ж. Путешествия — довольно большая часть работы, так что я не слишком скучаю. — А как насчет тебя? — спрашивает Перез, наклоняясь над Питером, чтобы посмотреть на Хоффмана. — Я прожил в Нью-Йорке всю жизнь, — пожимает он плечами. — Никогда не было причин ехать куда-то еще. Это мой дом. Питер смотрит на него и задается вопросом, как это ощущается. Иметь место, где чувствуешь себя как дома, место, которому ты принадлежишь. Он не знает, что происходит после этого. Керри предлагает шоты, и Перез уговаривает Питера на это, а потом еще три порции пива и еще одна порция шотов, и прежде чем он успевает опомниться, подходит бармен и говорит, что последний звонок был двадцать минут назад и что им нужно уйти. Перез опирается на него, когда они выходят на улицу, и ему приходится ухватиться за дверной косяк, когда она спотыкается, чтобы она не сбила их обоих с ног. Хоффман идет позади них, и Питер притворяется, что не заметил, как Хоффман положил руку ему на поясницу, чтобы придержать. — Я поймаю такси, — говорит Керри, прислоняясь к столбу на тротуаре. — Нам с Марком в одном направлении, куда вы двое? — Я снимаю квартиру на 92-й улице. Перез на 77-й, — отвечает Питер, его слова слегка заплетаются. Если бы он не был так пьян, это, возможно, смутило бы его. Хоффман, который стоит, прислонившись к стене бара и курит сигарету, хихикает себе под нос, и Питер не знает, смеется ли он над ним или просто смеется. — Замечательно, — улыбается Керри. — Тогда мы все в одном направлении! Я живу на Мэдисон-авеню, а Хоффман — на Парк-авеню. Хорошо, что нам придётся платить только за одно такси. Питер оказывается посередине заднего сиденья, несмотря на то, что он самый высокий. Керри сидит на переднем сиденье, лениво болтая с водителем, который, кажется, немного раздражен поездкой, в которую ему предстоит отправиться, чтобы отвезти их всех домой. — Ты рад, что мы сходили? — спрашивает Перез, кладя голову к Питеру на плечо. — Конечно, — отвечает Питер, похлопывая её по бедру. Утром у неё будет адское похмелье. Керри выходит первой, перед этим перевешиваясь назад, чтобы обнять их всех, что Питер не считает ни уместным, ни оправданным для одной ночи совместной выпивки. Когда они добираются до Сохо, Питер помогает Перез выйти из машины и подняться по лестнице к её квартире. Он предлагает остаться, но она отмахивается и целует его в щеку. — Я спрашиваю не потому, что считаю, будто тебе нужна нянька, — говорит Питер сквозь стиснутые зубы. — Я спрашиваю, потому что не хочу возвращаться в то такси с Хоффманом. Перез смеется. — Что, ты думаешь, он собирается тебя ограбить? — спрашивает она. — Или того хуже, подкатить? Питер спотыкается на одной ступеньке, уставившись на неё с нескрываемым возмущением. — Говори потише, — шипит он. Задняя часть его шеи слегка вспотела. Перез оглядывается через плечо, чтобы помахать Хоффману через открытую дверь такси. Питеру никогда в жизни так сильно не хотелось кого-то придушить, что говорит о многом, учитывая его род деятельности. — Ты ему явно нравишься, — говорит Перез, закатывая глаза. — Это может сказать любой в радиусе двенадцати миль. Очевидно, кроме тебя. — Неправда! — Питер протестует. — Ты просто хочешь, чтобы я переспал с кем-нибудь. Я не настолько отчаялся. — Я думаю, это сделало бы тебя более сносным, — торжественно кивает она. — Когда ты в последний раз ходил к кому-то домой? Или приводил кого-то? — Это не твое дело, — стонет Питер. — Я ему не нравлюсь, он просто самодовольный. И он мне уж точно не нравится, потому что он такой самодовольный. Перез просто понимающе улыбается ему. — Ты худший человек на свете, — ворчит он. — Я просто прикалываюсь над тобой, — смеется она, прислоняясь к дверному косяку. — Это десятиминутная поездка, что плохого может случиться? Питер не хочет говорить, что она уже упомянула это. — Он может попытаться поговорить со мной. Перез смеется, а затем захлопывает дверь у него перед носом. Предательница. Питеру требуется тридцать секунд, чтобы отдышаться, затем он спускается по лестнице и садится в такси. Хоффман ухмыляется ему, и на секунду Питер в панике задается вопросом, слышал ли он, что сказала Перез. Водитель поднимает перегородку, и Питер очень бы хотел, чтобы тот этого не делал. — Твои штаны очень узкие, — говорит Хоффман просто так. Питер поворачивает голову, чтобы посмотреть на него с удивлением так быстро, что хрустит шея. — Прости? Хоффман не смотрит на него, уставившись на подголовник перед собой. — Твои штаны, — повторяет он. — Да, я слышал тебя, — стонет Питер. — Я спрашиваю, что, черт возьми, это должно означать? — он сожалеет, что просто не вломился в квартиру Перез. На его шее появляется румянец, и он надеется, что высокий воротник достаточно хорошо его скрывает. — Это значит, — растягивает слова Хоффман, — что твои штаны узкие. Можно рассмотреть, — он делает паузу, чтобы указать на свои бока. Питер продолжает пялиться на него, удивляясь, как он вообще вляпался в эту историю. Он не может не думать о том, что сказала Перез. — Мои... бедра? Хоффман наконец поднимает взгляд, на его лице непроницаемое выражение. — Ну, конечно. — Кто бы говорил, — фыркает Питер, его рот работает быстрее, чем мозг. — Твои рубашки ничего не оставляют воображению. — Мои рубашки подходящего размера. Просто у меня непропорциональная грудь. — Хоффман ухмыляется. Можно и так сказать, думает Питер. Его дыхание становится тяжелее, и румянец, должно быть, уже заметен. Ему так жарко, что начинают влажнеть подмышки. Должно быть, это потому, что он пьян. Хоффман заинтригованно смотрит на него из-под тяжелых век, его рот приоткрыт. Питер задается вопросом, сколько минут прошло, пока они проезжали по районам Нью-Йорка, которые он никогда не смог бы указать на карте. — Я удивлен, что ты заметил, — продолжает Хоффман, когда Питер не отвечает. — Ты едва взглянул в мою сторону с тех пор, как приехал в город. И это не совсем правда. Питер просто хорош в рассматривании, когда Хоффман об этом не знает. В комнате отдыха, когда Хоффман пьет кофе и читает газету, слегка сгорбившись над столом, рубашка натянута на его широких плечах. Или в своем кабинете, листая отчеты, облизывает большой палец, чтобы перевернуть страницу. Или на собраниях, когда он откидывается на спинку стула, слушая вполуха, как будто всё это ниже его достоинства. Питер многое заметил в Хоффмане. В груди у него все сжимается, а к горлу подступает гнев. Он не знает, злится ли он на Хоффмана или на себя за то, что не злится на Хоффмана. — Я просто наблюдательный, — говорит он наконец. Видимо, это правильные слова, потому что Хоффман скалит на него зубы. Это не совсем улыбка. — Я собираюсь поцеловать тебя сейчас, — говорит он как ни в чём не бывало. — Оу, — тупо говорит Питер, чувствуя себя немного не в своей тарелке. — Хорошо. Хоффман перегибается через сиденье между ними и хватает Питера за затылок, сильно прижимая их губы друг к другу. Это почти отчаяние. Их зубы стукаются друг о друга, и это отдается эхом в черепе Питера. Боль почти приятна. Хоффман хватает Питера за волосы, дергает, чтобы Питер наклонил голову набок, а затем облизывает его рот. Целоваться с Хоффманом — это то же самое, на что, по его представлениям, была бы похожа драка с ним. Это немного болезненно — Хоффман резко тянет его за волосы, Питер прикусывает нижнюю губу Хоффмана, и это возбуждает. Адреналин разливается по всему телу Питера, и когда он чувствует вкус крови на языке из-за того, что он кусил слишком сильно, всё что он может сделать, это стараться не застонать в рот Хоффмана. Питер толкает их лица невозможно близко, их носы болезненно соприкасаются, и хватает все, до чего может дотянуться. Челюсть Хоффмана, его затылок, его глупо широкие плечи. Затем, прежде чем он осознает это, машина останавливается, и Питер настолько дезориентирован, что забыл, что они в такси. Ему кажется, что он вращается вокруг оси, отличной от земной, слегка наклоненной влево, просто сбившейся с пути, и когда он откидывается на спинку сиденья и смотрит в лицо Хоффману, Питер почти уверен, что тот чувствует то же самое. Питер кашляет, чтобы прочистить горло, и внезапно чувствует отчаяние. Хоффман смотрит на него с ухмылкой на лице, как будто он точно знает, что происходит в голове Питера. Если бы не тот факт, что водитель явно ждёт, когда Питер уберется к черту из машины, Питер мог бы молчать столько, сколько потребовалось, пока Хоффман ни сказал бы что угодно. — Ты, — Питер делает паузу, морщась. Ради бога, он мужчина средних лет, а не какой-нибудь нервный подросток. — Ты хочешь... — Да, — выдыхает Хоффман, выглядя слегка размытым по краям. Питер кивает и решительно не смотрит водителю в глаза, когда расплачивается за поездку. Он надеется, что тот не заметил униформу Хоффмана. Питер может представить, как завтра утром он придет домой к своей жене и скажет: «Я был свидетелем того, как коп ощупывал какого-то придурка в костюме на заднем сиденье моего такси в три часа ночи». Прошли десятилетия с тех пор, как Питер в последний раз трахался с кем-то на заднем сиденье такси, и он почти уверен, что они не должны делать этого в форме. Он выходит из машины и, не дожидаясь Хоффмана, направляется к воротам, чтобы ввести пароль. Когда он открывает ворота, Хоффман хватает их и придерживает для него. Питер закатывает глаза, выуживая ключи из кармана. Он сожалеет о каждом решении, принятом сегодня вечером, когда закрывает за ними дверь своей квартиры. Хоффман осматривает комнату — одновременно гостиную и кухню, и Питер надеется, что он не прокомментирует, насколько она пуста. Когда Питер переехал, он не видел причин для её обставления. Это просто место, чтобы поспать, поесть и расслабиться. И большую часть времени он ничего из этого не делает. Он как раз собирается открыть рот, просто чтобы нарушить невыносимую тишину, когда Хоффман разворачивается и толкает его к стене, прижимаясь лицом к шее Питера и прикусывая место между его шеей и плечом. — Господи, — заикается Питер, хватаясь за плечи Хоффмана, чтобы не упасть. Хоффман крепок и устойчив по сравнению с ним, его грудь мягко прижимается к груди Питера. — Я... — Заткнись, — бормочет Хоффман ему в шею, облизывая место, где только что были его зубы. Питер вздрагивает. — Иди нахуй, — парирует он. Он кожей чувствует улыбку Хоффмана. — Ага, — выдыхает он, а затем откидывает голову назад, чтобы посмотреть Питеру в лицо. У него какой-то безумный взгляд, рот блестит от слюны и даже розовее, чем обычно, а волосы взъерошены там, где Питер лихорадочно проводил по ним руками. — Надеюсь, всё к этому и движется. Я пришёл не для того, чтобы смотреть фильм. Питер стонет и бросается вперёд, чтобы поймать рот Хоффмана. Ему нравится, что Хоффман целует его так, словно хочет заползти к нему в рот. Отчаянный и агрессивный, балансирующий на грани страсти. Поцелуй Хоффмана — это ответ на вопрос, о котором Питер не подозревал. Питер не может вспомнить, когда его в последний раз так целовали. Хоффман скользит руками по груди Питера, под его куртку, сбрасывает её с плеч и позволяет упасть на пол. Питер чувствует, что должен делать что-то другое, а не просто позволять Хоффману вылизывать его в рот, поэтому хватается за лацканы его дурацкого детективского пиджака и тянет его с плеч. Хоффман смеется одними губами, и Питер чувствует, будто сгорает изнутри. — Иди нахуй, — повторяет он, отводя лицо, чтобы видеть, что делает. Он снимает пиджак и бросает его на кресло позади них. — У тебя нелепые плечи. — Где твоя спальня? — спрашивает Хоффман, звуча так, будто у него перехватило дыхание. Его зрачки расширены, голубизны глаз почти не видно. Его губы припухли и покраснели от того, что Питер кусал их. Пока они, спотыкаясь, пробираются через гостиную в спальню, у Питера снова возникает ощущение, что он что-то упускает. Что-то, на что он способен указать пальцем. Он по-прежнему толкает Хоффмана на кровать и забирается к нему на колени, целуя его так, словно умирает с голоду. *** Питер просыпается с пульсирующей головной болью. Окно его спальни выходит на восток, поэтому утреннее солнце слепит его сквозь веки. Ему действительно нужно купить шторы. Он перекатывается к своему прикроватному столику и хватает будильник. Сейчас семь утра, а это значит, что у него ещё есть добрых два часа до того, как ему придется быть в офисе на очередном умопомрачительном дне бумажной волокиты и пустых бумажных следов. Также это означает, что он проспал около двух часов. У него на животе какая-то засохшая жидкость, и он знает, что это, по вспышкам прошлой ночи, проносящимся в его голове. Со стоном он проводит руками по волосам. Ему требуется добрых пять минут, прежде чем он набирается смелости посмотреть на другую сторону кровати, и облегчение, которое он испытывает, когда видит, что Хоффман, должно быть, улизнул, пока Питер спал, ошеломляет. Если бы ему пришлось столкнуться с Хоффманом в таком виде, помятым со сна и с засохшей спермой, он сдал бы свой пистолет и значок и первым же рейсом вернулся в Вирджинию. Он чувствует себя потным и отвратительным и как раз собирается встать, чтобы сварить кофе, когда его телефон звонит. Мелодия звонка проникает в его ноющую голову, и он нажимает «ответить» на третьем гудке, не проверяя идентификатор вызывающего абонента, просто чтобы это прекратилось. — Мхм, — мычит он, ложась на спину и прикрывая глаза предплечьем, чтобы защититься от солнца. — Доброе утро, принцесса, — говорит Перез. Ее голос звучит слишком жизнерадостно для человека, который накануне выпил около восьми бутылок пива и две порции шотов. Она слишком мала ростом, чтобы справляться с алкоголем лучше, чем Питер. Или, может быть, она просто достаточно молода. — Ага, — бормочет Питер. — Ты знаешь, который час? — Да, у меня есть часы, — отвечает она. — Не хочешь пойти позавтракать? Если мне придется съесть еще один сырой сэндвич с яйцом из кафетерия полицейского участка, я подам в суд на весь Нью-Йорк. — Ты можешь заказать что угодно, кроме сэндвича с яйцом, — предлагает Питер, уже зная, что это проигранная битва. Перез ахает. — Сэндвичи с яйцом — лучшая еда на завтрак. Белок, клетчатка, зерновые, углеводы. Не богохульствуй. Питер, который слышал это миллион раз до этого, кивает, хотя она не может его видеть. — Где ты хочешь встретиться? Он почти слышит ухмылку на другом конце провода. — Sadelle's? Они кладут бекон в сэндвичи с яйцом. — Хочешь сэндвич с яйцом за восемнадцать долларов? — Да, и мы разделим тарелку блинчиков с черникой и гарниром из картофеля. Питер фыркает и садится в постели. Ему правда нужно принять душ. От него пахнет потом и сексом. — Что-нибудь еще, ваше высочество? — Посмотрим, — весело говорит она. — Как прошла ночь? Питер давится слюной и вынужден отвести телефон от лица, чтобы прокашляться. — Что? — наконец спрашивает он. Перез смеется. — Не подавись, ты платишь за завтрак, — говорит она. — Поездка домой прошла хорошо? Вы не поубивали друг друга? Питер морщится. Если под убийством друг друга она подразумевает трахаться до потери пульса, то да. Он ни за что не скажет ей, что Хоффман сделал ему лучший минет в его жизни. Или что он удивительно гибкий для мужчины его габаритов. — Мы сидели в неловком молчании, и он заставил меня заплатить за поездку, — продолжает он, ложь густая, как сироп, у него во рту. Он ненавидит лгать ей, но между его собственным смущением из-за того, что он переспал с мужчиной, которого он действительно терпеть не может, и унизительным желанием хранить прошлую ночь в своей груди, как сокровище, у него нет особого выбора. Перез смеется. — Ну, он купил тебе те три пива. — А у тебя какое оправдание? Я заплатил и за твою долю в такси, а теперь ты заставляешь меня платить пятьдесят долларов за завтрак, когда нас могли бы накормить бесплатно в участке. — Мое оправдание в том, что ты любишь меня, и ты все еще должен мне за то дерьмо в Айове, — говорит она. — А теперь поторопись, я голодна. *** Три дня спустя детектив Керри пропадает, и после четырех дней прочесывания города в её поисках, спецназ Хоффмана и Ригга находит ее труп. Когда Питер и Перез появляются, офицер Ригг выбегает из здания, а от всего облика Хоффмана разит поражением. — Где тело? — Питер спрашивает его вместо приветствия. Он уже измотан. Детектив Керри была хорошим человеком и ещё более хорошим полицейским. Питер был немного знаком с ней за несколько месяцев до того, как они переехали в Нью-Йорк, поскольку она работала информатором ФБР. Его тошнит от стремительно растущего количества трупов по вине Пилы. Хоффман ведёт их дальше по подземным переходам, где фотограф-криминалист занят съемками тела. — Вспышка фотографа засветила эту гильзу, — говорит Хоффману другой детектив, которого Питер раньше не видел, но который явно должен быть в оперативной группе Хоффмана, когда они входят в комнату. Питеру трудно заставить себя взглянуть на тело Керри, несмотря на ужасные вещи, которые он видел во время расследования этого дела. — Она была зажата между телом и устройством. — Проверьте это на отпечатки, — ворчит Хоффман. Вспышка камеры ослепляет, а в комнате толпится слишком много людей, чтобы Питер и Перез могли видеть то, ради чего они пришли. Питер просит фотографа остановиться на время, и она бросает на него неприязненный взгляд, когда уходит. Питер больше не может заставить себя беспокоиться о том, что его не любят в отделе. Он заставляет себя посмотреть Керри в лицо из уважения, в то время как Перез приседает на пол. Она резко втягивает воздух и смотрит на Питера круглыми блестящими глазами. — Замок был открыт, — вздыхает она, — она не могла выбраться. Питер чувствует, как его челюсти сжимаются от гнева. — Это было сделано для ее казни, — говорит Хоффман позади, подходя и становясь рядом с Питером, — нарушение правил. — Тогда это не ловушка Пилы, — говорит Перез. — Нет, — легко соглашается Хоффман, как будто он думал о том же самом. — Аманда Янг. Сообщница. Питер закатывает глаза, направляясь к ловушке, чтобы осмотреть её со всех сторон. В ней есть что-то почти поэтическое по сравнению с другими, которые они видели. Положение тела делает Керри похожей на изображения распятия Иисуса. Он не может не задаться вопросом, сколько времени заняло сооружение этой ловушки, и было ли её хитросплетение — своего рода опровержением длительного участия Керри в деле Пилы. — Это сделала не Аманда Янг, — говорит он. — Прости? — спрашивает Хоффман, явно рассерженный тем, что Питер с ним не согласен. Питеру все равно. — Керри весила примерно 130 фунтов. В отчете об аресте Аманды Янг говорится, что её вес составляет 107. Она не смогла бы поднять её туда одна. Хоффман смотрит на него поверх тела Керри, поджав губы. — Джон Крамер... — Больной раком, прикованный к постели? Он — мозги, а не мускулы, — спорит Питер. Он устал. Не может быть, чтобы Хоффман этого не знал. Хоффман раздраженно фыркает. — Он также был инженером. Он мог бы построить... — Или, — перебивает Питер, отводя взгляд от разочарованного лица Хоффмана. — Ему может помогать кто-то другой. Кто-то гораздо крупнее и сильнее Аманды. Хоффман выглядит взволнованным. — Агент Страм, — говорит он с отвращением, — вы здесь, чтобы помогать, а не... — Мы здесь, чтобы поймать человека, которого ваш отдел до сих пор не поймал. Человека, который помогает Пиле и Аманде Янг, — парирует Питер, обходя тело Керри. Хоффман смотрит на него так, словно хочет вцепиться ему в горло. Питер не может не вспомнить, как Хоффман смотрел на него чуть больше недели назад, зажав Питера между своим телом и стеной, покусывая его за шею. — Прошу меня простить, — говорит Питер, протискиваясь мимо него, чтобы выйти из здания. Он увидел достаточно. *** Атмосфера в участке подавленная, как и следовало ожидать, но от этого у Питера по коже бегут мурашки, он остается в своей кабинке, разглядывая фотографии, присланные с места преступления, пока у него не пересыхают и не начинают чесаться глаза. Перез ушла несколько часов назад, и он знает, что должен проведать её, но не может заставить себя взять в руки телефон. Он чувствует себя ответственным за смерть Керри, в какой-то степени. Около полуночи раздается стук в стену кабинки, и когда Питер оглядывается, он с удивлением обнаруживает Хоффмана, стоящего там, его руки в карманах. Он выглядит растрепанным, даже по его меркам. Его рубашка расстегнута, а волосы в беспорядке. — Привет, — говорит Питер, не зная, как реагировать на неожиданное присутствие Хоффмана. — Ты поздно тут. — Да, нужно позаботиться о многих вещах. Питер кивает. Хоффман кашляет и облизывает губы. — Мне не нравится, когда мне бросают вызов в присутствии моих людей. Питер прищуривается, глядя на него. — Мне жаль, детектив, но нас вызвали, чтобы раскрыть это дело. Я не буду скрывать то, что думаю, просто чтобы ты хорошо выглядел. — Господи, — стонет Хоффман, крепко зажмурив глаза. — Я выслушаю всё, что ты думаешь, но я бы предпочел, чтобы это было между нами. — Это не так работает, — говорит Питер, нахмурив брови. — Послушай, я сожалею о детективе Керри. Я знаю, что вы двое были близки. Но это не меняет того, как мы с Перез выполняем нашу работу. Я не знаю, почему ты настаиваешь на этом усложнении, мне начинает казаться, что ты как будто не хочешь, чтобы это дело было раскрыто. Просто позволь нам сделать то, зачем мы сюда пришли, и, может быть, мы отвяжемся от вас как можно быстрее. Хоффман склоняет голову набок с задумчивым видом. — Хорошо, — говорит он наконец. — Как скажешь, агент. *** На следующий день Хоффман пропадает, весь департамент пускается на поиски офицера Ригга, Перез получает смертельное ранение, а Питер вынужден сделать себе экстренную трахеотомию, застряв в ловушке прямо из комиксов о супергероях. Время между тем, как он вонзает ручку себе в горло, и копы находят его, тянется, кажется, целую вечность, и Питер думает о Перез, которая в больнице где-то в городе борется за свою жизнь; о телах Джона Крамера и Аманды Янг в комнате, где Питер застрелил человека в целях самообороны; о Хоффмане, пропавшем без вести и, возможно, мёртвом. Последние слова Перез перед тем, как она потеряла сознание, крутятся у него в голове, и его гнев разрастается, как костер, в груди. Когда парамедики выводят его из здания, его глаза находят Хоффмана в море полицейских машин и офицеров, огонь в его груди бушует, потому что разве он не знал все это время? Разве не было чего-то, чего-то в глубине его сознания каждый раз, когда он смотрел на Хоффмана? Не было ли чего-то странного в том, как Хоффман руководил своей командой, в том, как он говорил об этом деле, в его отказе даже рассматривать второго сообщника? Разве Питер не знал об этом, когда мурашки прошлись по позвоночнику, в машине, когда Хоффман рассмеялся после того, как Питер спросил его, знает ли он, куда они едут; когда на месте преступления, с телом детектива Керри между ними, глаза Хоффмана слегка бегали; когда Питер отнес его в свою постель и поцеловал как любовника? *** Иногда Питер ненавидит быть всегда прав. Не часто случается, чтобы он был недоволен этим, но, наблюдая за тем, как участок переживает эмоциональный срыв из-за трех убитых полицейских и шок от того, что Хоффман стал вторым протеже Пилы, Питер не может не пожалеть, что оказался прав. *** У Перез получается, и Питер благодарит все высшие силы, какие только может придумать. Он приводит её обратно в её квартиру, и они смотрят дерьмовые полицейские шоу, притворяясь, что вокруг них ничего не рушится. Питер хочет сказать ей. О ночи, которую он провел с Хоффманом, о прикосновениях, которые были слишком нежными для секса на одну ночь, о том, как Питер бодрствовал так долго, как только мог, наблюдая, как грудь Хоффмана поднимается и опускается во сне. Он не может себя заставить. — Ты знал? — спрашивает Перез после часа молчания. Горло Питера все ещё болит, и у Перез такая же рана. Её голос слегка хриплый. — Нет, — отвечает Питер. — Хотя у меня было предчувствие, — признается он. — Но я не был уверен. — Мне жаль, — говорит она. — Почему? — он поворачивает голову, чтобы посмотреть на неё. В тусклом свете она выглядит такой мягкой, откинув голову на спинку дивана, когда смотрит на него в ответ. — Что ты был прав, — говорит она, пожимая плечами. — Я знаю, что он тебе… нравился. — Он мне не нравился, — фыркает Питер. — Он высокомерный и был не очень то хорошим полицейским. У меня не было абсолютно никаких причин любить его. Перез доброжелательно улыбается. — И все же... — Чего бы я хотел, — говорит Питер, чтобы избежать необходимости слишком пристально вслушиваться в ощущение внизу живота, — так это быть тем, кто арестует его и убедится, что он гниёт за решеткой. У него болит в груди. И когда Перез наклоняется через разделяющее их пространство, чтобы взять его за руку, ему приходится отвернуть голову к телевизору, чтобы она не увидела выражения его лица. *** — Привет, агент Страм, — доносится искаженный голос Хоффмана из магнитофона. Питер слишком долго слушал предыдущие записи, чтобы не узнать его. Слишком долго прокручивал голос Хоффмана в голове, чтобы не узнать его. — Если ты слышишь это, значит, ты снова нашёл то, что искал. Дыхание Питера становится панически тяжелым. — Или ты так думаешь, — говорит Хоффман на записи. — Твоя преданность делу заслуживает похвалы, но я спрашиваю тебя, узнал ли ты что-нибудь на своем пути открытий. Как гласит старая поговорка: обмани меня один раз, позор тебе, обмани меня дважды, позор мне. — Ситуация, в которой ты оказался, связана с доверием, — говорит Хоффман, и у Питера перехватывает дыхание. Как будто он мог когда-нибудь снова доверять Хоффману, после того как тот пытался убить его и, скорее всего, пытается сделать это снова. Питер смотрит на гроб перед собой. — Итак, я спрашиваю тебя еще раз, агент Страм, научился ли ты доверять мне? — Пошел ты, — рефлекторно произносит Питер вслух. — Единственный способ выжить этой комнате — лечь в стеклянный ящик перед тобой… Будет больно. Но у тебя есть шанс выжить. Запись заканчивается в тот момент, когда Питер улавливает звук движения в коридоре. Кто-то приближается, и что-то в нем сразу понимает, кто это, по ощущению одиночества. Быстро соображая, он бросается за открытую дверь, прижимая пистолет к груди. Хоффман заходит в комнату с поднятым пистолетом. Он подходит к гробу и присаживается на корточки там, где Питер бросил магнитофон. Когда он встает, Питер сдвигается со своего места, чтобы подкрасться к нему сзади. Чего он не учитывает, так это того, что Хоффман замечает его в отражении стеклянной двери гроба. Прежде чем Питер осознает это, Хоффман резко разворачивается и выбивает пистолет из его руки, тот стреляет, ударяясь о стену. Дверь за ними захлопывается. Хоффман хватает Питера за руку, как раз в тот момент, когда тот хватает его за плечо, а затем кулак Хоффмана врезается ему в живот, и Питер сгибается пополам, хрипя. Удар кулаком в лицо секундой позже отбрасывает его назад. Питер быстро восстанавливает равновесие и бросается вперёд, обхватывая Хоффмана вокруг талии, чтобы повалить его на землю. Голова Хоффмана с громким треском ударяется о бетон. На секунду Питер боится, что убил его, но затем Хоффман наносит удар, которым отбрасывает Питера от себя. Прежде чем он успевает сориентироваться, Хоффман оказывается на нем сверху, зажимает руки Питера под коленями, хватает его за лицо, чтобы удержать неподвижно. Его ладони холодны на потном лице Питера. В голове Питера пульсирует, и он чувствует, как на его грудной клетке и скулах образуются синяки. Хоффман над ним выглядит обезумевшим. У него сломан нос, искривлена переносица, и Питер чувствует прилив гордости от осознания того, что это его рук дело. — Пожалуйста, залезай в гроб, — умоляет Хоффман, его рот полон крови. — Пожалуйста. Питер рычит. — Какого хрена я должен тебя слушать? Это смертный приговор. — Это не так, — настаивает Хоффман. — Я серьёзно. Это единственный способ выбраться отсюда. Питер закрывает рот и обдумывает. Хоффман так крепко сжимает его лицо, что он знает, что на нём появится синяк. Кровь стекает из его носа на лицо Питера. — Я тебе не верю. Почему я должен? — Потому что я... я дал тебе выход. И я хочу, чтобы ты им воспользовался. — Ты никогда раньше не давал своим жертвам уйти, — рычит Питер. — Почему бы и этому не стать неизбежной ловушкой? Хоффман поворачивает голову, чтобы сплюнуть кровь изо рта. Когда он снова смотрит на Питера, в его глазах что-то вроде маниакального отчаяния. — Потому что я не хочу тебя убивать. Питер смеется, полный ненависти. Он пытается высвободить руки из-под колен Хоффмана, но его прижимают. — Однажды ты уже пытался убить меня. — Верно, — говорит Хоффман. — И я хотел сделать это и сегодня вечером. Я должен был догадаться, что ты слишком упрям, чтобы серьёзно отнестись к инструкциям на пленке. Шансы были пятьдесят на пятьдесят, и я был счастлив позволить тебе сделать этот выбор. Но я изменил свое мнение. Это заставляет Питера задуматься. — Почему? — Потому что ты мне нравишься, и было бы обидно увидеть, как это хорошенькое личико будет раздавлено. Питер чувствует, как его глаза расширяются от осознания, а гнев подступает к горлу, как желчь. — Ты, блять, больной, — выплевывает он, используя всю свою силу, чтобы оттолкнуть Хоффмана от себя и откатиться в сторону. Он встает на колени и набрасывается на дезориентированного Хоффмана. Удар, который он наносит, настолько силен, что он чувствует, как челюсть Хоффмана хрустит под его кулаком. Хоффман встает и прижимается спиной к стене. — Возможно, — рычит он. — Но я единственный человек, который знает, как мы оба можем выбраться отсюда живыми. Питер бросается вперед, обхватывает руками шею Хоффмана и прижимает его спиной к стене. Он удерживает его на месте, расположив предплечье у горла Хоффмана. — Как ты думаешь, почему я хочу, чтобы ты выбрался отсюда живым? — спрашивает он, и отвращение тяжело ложится у него на язык. Хоффман ухмыляется, его зубы окрашены в красный цвет собственной кровью. — Потому что я тоже тебе нравлюсь. — Мне никогда не мог понравиться кто-то вроде тебя, — рычит Питер, сильнее сдавливая предплечьем горло Хоффмана. Он представляет, каково это было бы; наблюдать, как жизнь уходит из глаз Хоффмана. Он задаётся вопросом, достаточно ли это, быть близким ему таким образом, быть тем, кто его прикончит. — Ты... ты слишком прозрачен, агент, — хрипит Хоффман. Его лицо краснеет от нехватки кислорода. — Ты хотел меня так же долго, как я хотел тебя. Хватка Питера ослабевает от неожиданности, и прежде чем он успевает восстановить контроль, Хоффман врезается лицом в лицо Питера и отталкивает его. У него перехватывает дыхание. Хоффман не двигается, чтобы ударить его снова. — Признайся, агент. Ты не ненавидишь меня, и это тебя злит. Питер сплевывает излишки крови, скопившиеся у него во рту. — Я тебя чертовски ненавижу. — Нет, — смеется Хоффман, качая головой, — ты хочешь меня, и это сбивает тебя с толку. — Нахуй иди, — фыркает Питер. Его грудь сжимается от эмоции, которую он отказывается назвать. — Ты бредишь, и это тебя убьёт. — О, ты собираешься убить меня, хотя я пытаюсь спасти тебе жизнь? — Мне похуй. Ты не заслуживаешь жить после того, что ты натворил. Хоффман имеет наглость выглядеть восхищённым. — Я думал, ты против идеи, решать, заслуживает ли человек жизни или нет. Разве не так мы здесь оказались в первую очередь? Питер набрасывается на него за считанные секунды, нанося удары с большей силой, чем он когда-либо наносил в любых драках раньше. Хоффман отвечает так же сильно, как и принимает, но Питер уже знал это. Питер чувствует себя более живым, чем за последние десятилетия. Возможно, чем всегда. Не раздумывая, он толкает Хоффмана назад, пока тот не спотыкается и не врезается в гроб. На его лице выражение крайнего шока и паники. Он пытается ухватиться за борта, чтобы выбраться, но Питер толкает его обратно. Хоффман хорошо смотрится в синем свете. Окровавленный и растрепанный. Питер чувствует себя выбившимся из колеи. — Питер, — умоляет Хоффман, протягивая к нему руки. Впервые Хоффман назвал его как-то иначе, нежели по должность или фамилии. — Питер, залезай. И в глубине души Питер знает, что Хоффман не лгал до этого. Если Питер не присоединится к нему, он будет раздавлен насмерть. Он почти может представить, как вокруг него сомкнутся стены. — Черт, — стонет Питер и хватает Хоффмана за протянутую руку, чтобы позволить затащить себя в гроб вместе с ним. Крышка за ними захлопывается, и гроб начинает медленно наклоняться к полу. Сердце Хоффмана сильно бьется, отдаваясь в груди Питера, и когда их взгляды встречаются, и Питер видит искреннее облегчение на лице Хоффмана, он не может отрицать, что то, что происходит дальше, всегда было неизбежно. Во рту у Хоффмана вкус крови, и от незнания, его это или Питера, у Питера сводит желудок. Он не может не думать о поцелуе Иуды и Иисуса и задается вопросом, чувствовал ли Иисус противоречивую дихотомию между предательством и восторгом, которую в настоящее время испытывает Питер. Хоффман целует его так сильно, что это причиняет боль, и Питеру кажется, что они все ещё избивают друг друга, что помогает унять стыд, бурлящий внизу живота. Стекло под ними врезается Питеру в колени, и он может только представить, как, должно быть, чувствует себя спина Хоффмана. Питеру кажется, что он тонет. Он хочет, чтобы Хоффман сожрал его целиком. Он хочет, утонуть и быть поглощенным. Хоффман прикусывает нижнюю губу Питера и прерывисто выдыхает ему в лицо. — Я ненавижу тебя, — говорит Питер окровавленным ртом, пытаясь подавить ощущение, что сердце вот-вот выскочит у него из груди. Голос Хоффмана до боли нежный, когда он говорит. — Да, я тоже тебя ненавижу. И Питер знает, что это значит на самом деле. Гроб останавливается, и крышка открывается. Питер заставляет себя оторваться от рта Хоффмана, теплого, влажного, со вкусом металла, и хватается за край гроба, приподнимаясь, пытаясь ослабить давление на колени, чтобы не порезать их. Как только он встает на ноги, он смотрит на Хоффмана сверху вниз. Нижняя половина его лица измазана кровью, прямо над правой бровью порез, а нос выглядит кривым из-за того, что он сломан. Питеру физически плохо. Он снова хватается за край гроба, чтобы наклониться и ухватиться за переносицу Хоффмана. Прежде чем тот успевает возразить, Питер вправляет её. — Блять, — шипит Хоффман. — Ты мудак. Питер почти улыбается. Он протягивает руку, чтобы схватить Хоффмана за рубашку и поднять его. Они оказались в какой-то мастерской, столы завалены чертежами и устройствами, предназначенными для того, чтобы калечить людей. Разрывать их на части. Питер тяжело сглатывает и с трудом оглядывается на Хоффмана. — Эй, — говорит Хоффман, резко хватая Питера за челюсть и поворачивая его лицо к себе. Питер пытается открыть рот, но Хоффман притягивает его к себе и горячо целует. Он толкает Питера спиной к столу, опрокидывая набор инструментов, молоток с грохотом падает прямо рядом с ногой Питера. Питер хватается за край стола и позволяет себя поцеловать. Он зашёл слишком далеко, слишком глубоко проникся чувствами Хоффмана к нему, чтобы остановиться сейчас. Он уже совершил свой грех, он мог бы понежиться в нём некоторое время. Он никогда раньше не знал, каково это — хотеть кого-то так сильно, что это заставляет тебя пренебречь всем, что ты, как тебе когда-то казалось, знал о себе. Кого-то, кто делает тебя безрассудным и глупым. — Питер, — шепчет Хоффман ему в щеку. Его имя, произнесенное у его кожи человеком, на которого он должен был бы прямо сейчас надеть наручники, но знает, что не сделает этого, звучит как молитва. Питер хочет слушать это снова и снова. У него гул в голове, он закрывает глаза, чтобы представить, что он где угодно, только не в мастерской Пилы. Хоффман проводит руками по груди Питера, и только когда его руки начинают работать с ремнем, мозг Питера догоняет его. Он хватает Хоффмана за руки и останавливает их. Хоффман смотрит на него, на его лице ясно читаются замешательство и раздражение. — Эриксон знает, где мы находимся, — говорит Питер, ненавидя себя. — Пройдет совсем немного времени, и они выломают двери. Они найдут меня. «Нас», — думает он. — «Они найдут нас. И тогда мне придется признаться в том, что ты заставляешь меня чувствовать. Тогда тебя заберут у меня.» Хоффман фыркает, как будто это наименьшая из его забот. — Думаю, тогда нам придется поторопиться, — говорит он, сверкая зубами в сторону Питера. — Ты меня совсем завёл. — Ты сумасшедший, ты знаешь это? — Питер стонет, как будто ему не мучительно тяжело прижиматься к бедру Хоффмана. — Боже, черт возьми, иди сюда. Хоффман устремляется вперёд, его зубы сталкиваются с зубами Питера, и, сорвав с него ремень, он швыряет его куда-то через комнату. Питер может только надеяться, что сможет найти его до того, как прибудут его коллеги. Когда Хоффман засовывает руки в его штаны, Питер не может удержаться и прикусывает нижнюю губу Хоффмана, чтобы подавить стон. Всё его тело болит. Он знает, что у него должно быть сломано как минимум одно ребро, колени кровоточат, а губа рассечена. Рука Хоффмана на его члене — это самое сладостное чувство, которое он когда-либо испытывал, и удовольствие, смешанное с болью, почти невыносимо для него. Ему приходится прислонить голову к плечу Хоффмана, чтобы отдышаться. — Господи, — стонет он в мягкую плоть между шеей и плечом Хоффмана. — Я сумасшедший, да? Хоффман смеется и сжимает руку вокруг члена Питера, достаточно сильно, чтобы Питер болезненно зашипел. — Что это за цитата Энтони Перкинса? Из «Психо». — Да пошёл ты, — бормочет Питер. — Это и так кажется неправильным, без того, чтобы ты цитировал мне фильмы-слэшеры. — Нет, это не так, — мурлычет Хоффман, теребя зубами мочку уха Питера. — Нет, это не так, — соглашается Питер, а затем опускает их на холодный бетонный пол, чтобы прижаться бедрами к бедрам Хоффмана и поцеловать его так, как он никогда раньше никого не целовал. *** Звук сирен вдалеке доносится всего через секунду после того, как Питер вытаскивает. Хоффман на руках приподнимается со стола, оглядываясь через плечо на Питера со слегка дезориентированным выражением лица. — А вот и кавалерия, — говорит он, пытаясь улыбнуться, но получается ужасно. Сердце Питера неровно бьется в груди, как от напряжения, так и от страха. Хоффман поворачивается к нему. Его грудь блестит от пота и усеяна синяками. Его глаза начинают слегка опухать. — Что теперь? — Что? — спрашивает Питер, его мозг ещё не совсем вернулся к нормальной работе. — Что ты будешь делать? — объясняет Хоффман. — Мы снова будем танцевать весь этот танец? Тот, где ты притворяешься, что хочешь меня арестовать? Питер закрывает глаза и делает глубокий вдох. Когда он потерял мораль? Когда Хоффман стал человеком, ради которого он был готов нарушить закон? Когда полотно его вселенной рассыпалось? — Я не знаю, — признается он. Когда он снова открывает глаза, Хоффман смотрит на него со смесью надежды и решимости на лице. — У тебя не так много времени, чтобы разобраться в этом, — замечает он. — Как насчет того, чтобы мы сначала оделись? Хоффман ухмыляется, и от этого что-то развязывается в груди Питера. — Не хочешь, чтобы тебя застукали со мной голым? — Ни в коем случае, — фыркает Питер. — Я думаю, это привело бы к моему немедленному отстранению. Мне пришлось бы сбежать с тобой, — как только он говорит это, тут же сожалеет об этом. В глазах Хоффмана появляется отстраненное выражение, но он никак это не комментирует. Он просто поворачивается и хватает свое нижнее белье. Питер прерывисто дышит. Едва он продевает ремень в петли, как где-то наверху раздается грохот. Вероятно, команда спецназа выламывает дверь. Взгляд Питера находит Хоффмана. — Иди, — говорит он, стараясь не слишком задумываться о том, что он делает. — Питер... — Пожалуйста, — умоляет он. — Ты спас меня там, наверху. Позволь мне сделать то же самое. Хоффман наклоняет голову набок и улыбается ему. Ни усмешки, ни намека на самодовольство, просто искренняя улыбка. — Ты уверен, что не хочешь ударить меня в последний раз? Просто для пущей убедительности. Питер стонет и толкает его в плечо. — Ты ненормальный. — Да, — соглашается Хоффман. — Спасибо. — Не надо, — огрызается Питер. — Пожалуйста, просто уйди, пока я не передумал. Хоффман колеблется, Питер не может понять выражение его лица. — Тогда ты поцелуешь меня? Питер не смог бы отказать ему в этом, даже если бы захотел. Он вкладывает в поцелуй всё, что хочет сказать Хоффману; всё, на что у него никогда не хватит смелости или, возможно, шанса. Он держит лицо Хоффмана так, словно это что-то драгоценное. Хоффман обнимает его в ответ. Когда раздаются звуки шагов, спускающихся по лестнице, он отрывается и в последний раз улыбается Питеру, а затем уходит, прежде чем Питер успевает что-либо сказать. *** Перез входит в комнату первой, и у Питера возникает подозрение, что её тут вообще быть не должно. — Питер, блять, слава богу, — выдыхает она, добравшись до него. Она гладит его нежными руками, выглядя такой полной облегчения, что готова расплакаться. — Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты выглядишь ужасно. Питеру следовало бы потратить немного меньше времени на то, чтобы позволять человеку с мозолистыми руками, которые строят смертельные ловушки, прикасаться к нему так, словно он достоин прикосновений, и немного больше времени на то, чтобы придумать, что он должен сказать про то, как он остался жив и как Хоффман ушёл от него. — Ох, — заикается он. — Хоффман. — Где он? — спрашивает Эриксон, подходя к ним. Он смотрит на Питера со смесью ужаса и гнева на лице, как будто не уверен, должен ли он выглядеть обеспокоинным или разочарованным. — Ты видел его? Питер качает головой. — Нет, с тех пор, как он обманом заманил меня в комнату, предназначенную для того, чтобы раздавить меня. Перез резко втягивает воздух. — Как ты выбрался? Ты выглядишь так, будто едва выжил. Питер даже представить себе не может, как он, должно быть, выглядит. Весь в синяках, потный и сломленный. Он надеется, что Перез недостаточно хороший следователь, чтобы видеть его насквозь, но подозревает, что это возможно. Ему нужно быть осторожным с тем, что он выдает. Сколько правды он им скажет. Он указывает на стеклянный гроб. — Я играл по правилам. Перез прищуривается, глядя на него. — Это на тебя не похоже. — Он... — Питер делает паузу. — Он рассказал мне, как это сделать. Я думаю, он чувствовал вину за то, что не дал мне шанса в прошлый раз. — Я не считал его человеком, у которого есть совесть, — комментирует Эриксон. — Ты уверен, что не видел, куда он пошел? — Он закрыл дверь в комнату. Где-то наверху. Я покажу вам, — говорит Питер, надеясь, что Хоффман к этому времени уже покинул здание. — Иисус Христос, — выдыхает Эриксон. — Тогда пойдём. *** Нигде нет никаких следов Хоффмана. Они обыскивают всё здание. Питер старается скрыть облегчение. *** Эриксон настаивает на том, чтобы Питер прошёл обследование в больнице, и они оставляют его там на ночь. Затем его отправляют домой как минимум на месяц оплачиваемого отпуска, чтобы он подлечился и «справился с эмоциональной нагрузкой, вызванной тем, через что ему пришлось пройти». Питер не возражает. За последние двадцать четыре часа его мотивация раскрыть это дело значительно ослабла. Перез приезжает, чтобы отвезти его обратно в его квартиру, хотя он был бы вполне доволен такси. Когда он говорит ей это, она смотрит на него так, словно он самый большой идиот в мире. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, когда они останавливаются на мучительно долго горящем красном свете. Питер наклоняет голову набок, чтобы посмотреть на нее. Она тревожно кусает губу, глядя прямо перед собой. — Болезненно, — отвечает он. — В смятении. Это заставляет её посмотреть на него, подняв брови. — Почему в смятении? — Я не мог помешать ему уйти, — лжёт он. В конце концов, он даже не пытался остановить его. Он до сих пор толком не знает, что он чувствует по этому поводу. Хотя образ Хоффмана, гниющего за решеткой до конца своих дней, больше не доставляет ему удовольствия, он всё ещё знает, что было неправильно отпускать его. Он знает это. Должно быть, он сошел с ума где-то в течение последнего месяца. — Ты был немного занят, пытаясь не умереть, — возражает она. — Никто тебя не винит. Питер пожимает плечами. — Всё равно, это была не лучшая моя работа. Перез фыркает. — Вечно самонадеянный дурак, — вздыхает она. — Питер, ты убиваешь себя из-за этого дела. Ты действительно дважды чуть не умер. Позволь кому-нибудь другому взять инициативу в свои руки на некоторое время. По крайней мере, пока ты не будешь выглядеть как разлив нефти. Питер корчит гримасу. — Я выгляжу не так уж плохо. — Твое лицо переливается всеми цветами радуги, — смеется она. — Ты смотрелся в зеркало в последнее время? — Нет, — говорит он. Чего он не говорит, так это, что боится того, что увидит в собственном отражении. — Выражения лиц медсестер при виде меня — это всё, что мне было нужно, чтобы получить представление о том, как я выгляжу. Перез откашливается, чтобы продолжить разговор. — Могу я... Питер... — она делает паузу, как будто хочет собраться с мыслями. Сердце Питера упало ему в живот. — Что на самом деле произошло, когда ты столкнулся с Хоффманом? — Ты была там, когда у меня брали показания, — замечает Питер, нахмурившись. У него потеет под коленями. — Что на самом деле произошло? — с нажимом говорит она, крепко вцепившись руками в руль. — О чем ты? Она бросает на него быстрый взгляд, губы плотно сжаты, а глаза слегка блестят. — Ну, во-первых, у тебя следы укусов. Я была в таких драках, где другой человек кусал меня. В шею. Питер сглатывает и изо всех сил старается, чтобы она не увидела выражения его лица. — Этот мудак дерется грязно. Ты думаешь, я рад этому? Пиздецки больно. — Пит... — На что ты намекаешь? — спрашивает Питер, его тон жестче, чем он имеет право использовать против неё, учитывая правду. — Серьезно, к чему ты клонишь? — Я не знаю, — устало признается она. — Меня просто не покидает ощущение, что что-то не то, чем кажется. Во всем этом деле есть что-то, что мне просто не нравится, — она делает паузу, скривляя лицо, а затем добавляет, — очевидно, помимо ужасных деталей. — Я знаю, — соглашается Питер. — Мы были действительно ошеломлены тем, что преступления совершались своими же. Перез хмыкает. — Ты бы сказал мне, если бы... если бы было что-то, что ты должен мне сказать, верно? — Да, — лжет Питер, чувствуя себя худшим напарником и другом в мире, — конечно, сказал бы. *** Последние три десятилетия Питер мало что делал, кроме работы, сна, еды и повторения всего этого. Он проводил больше времени в своем офисе, в самолете, в номерах мотелей, в полицейских участках, чем в собственной квартире в Вирджинии. Он не помнит, какой была его жизнь, когда она не вращалась вокруг его работы, и он точно не предполагал, что ему придется узнать, каково это — внезапно понять это задолго до выхода на пенсию. Он проводит время в подвешенном состоянии. Он никогда не умел переносить скуку. Его первое крупное дело было в тридцать один год, о серийном поджигателе в Вашингтоне, и он впервые почувствовал вкус опасности, и с тех пор не переставал гоняться за адреналином. Питер не умеет долго сидеть на месте. Если бы вы спросили Эриксона, он, вероятно, сказал бы вам, что Питер плох в любой части работы, которая не является захватывающей. Он отличный следователь, он великолепен в трудных условиях, он хорош в драке. Он не переносит скуку. Снег окутывает город, как одеяло, и однажды утром Питер потерпел ужасную неудачу, пытаясь сходить в продуктовый магазин, отчего боль в сломанных ребрах усилилась. Остаток дня он проводит, лежа вертикально на своем неудобном диване, за просмотром мыльных опер, в которых он не понимает ни слова, а как включить субтитры не знает, пока не звонит Перез и не сообщает ему, что Аманда Янг выжила, и её тщательно допрашивают у больничной койки. — Я знаю, ты хочешь прийти, — говорит Перез после того, как закончила информировать его. — Но не надо. Я думаю, Эриксон уволил бы тебя на месте, если бы снова увидел твое лицо до того, как оно вернет свой нормальный цвет. — Не волнуйся, — уверяет Питер. — На самом деле я получаю удовольствие. Вчера я посмотрел полный сезон Друзей. — Не рассказывай мне такие грустные вещи, — он почти слышит гримасу в её голосе. — Почитай книгу или типо того. Сделай что угодно другое. Он не слушает и смотрит ещё один сезон. Он ненавидит каждую минуту этого. Вечером он съедает противные остатки еды на вынос, которые слишком долго пролежали в его холодильнике, чтобы быть съедобными, и принимает душ, такой теплый, что его кожа выглядит сырой, когда он выходит. Его синяки хорошо заживают, те, что были на лице, почти исчезли, только немного желтого осталось на скуле и подбородке, а разбитая губа покрылась коркой. На его грудной клетке все еще виден синий, фиолетовый, зеленый и желтый след, но в остальном он выглядит нормально. Он потирает лицо руками, выходя из ванной, вот почему он не замечает человека на своей кровати, прежде чем опускает их. — Блять, — вскрикивает он, хватаясь за выключатель света. Свет мигает несколько секунд, прежде чем осветить комнату. Хоффман выглядит ужасно. Кожа у него под глазами почти того же цвета, что и синяки, покрывающие его красивое лицо. Он выглядит так, словно давно не мыл голову. Обычно он убирает волосы с лица и заправляет за уши, но сейчас они прилипли ко лбу и засалились. На нем костюм, который шокирует Питера. Он не может придумать причин, по которым Хоффман, который является национальным преступником, должен был носить повседневно-деловой стиль. — Что ты... это кровь? — требует он объяснений, подходя и хватая Хоффмана за плечи. Хоффман одаривает его кривой, усталой усмешкой. — Не моя. Питер ненавидит прилив облегчения, который он испытывает при этих словах. Лучше и быть не может. — Это хуже, — раздраженно лжет он. — Чья она? Хоффман открывает рот. — Лучше не рассказывай мне, — перебивает Питер. — Чем меньше я знаю, тем лучше. — Я скучал по тебе, — протяжно произносит Хоффман низким голосом. От этого в груди Питера становится тесно и тепло. — Прошло три недели, — парирует Питер, игнорируя чувство в груди. — Что ты здесь делаешь? Я отпустил тебя не для того, чтобы ты вел себя совершенно безрассудно. — Прячусь, — честно отвечает Хоффман. — Неужели тебе больше негде спрятаться? Я подозреваю, что у тебя миллион конспиративных квартир, учитывая, как трудно было найти Аманду Янг и Джона Крамера. — Отчасти потому, что это последнее место, где кто-либо стал бы искать меня после... — Хоффман протягивает руку и нежно проводит ею по покрытой синяками груди Питера. — В основном потому, что я хотел увидеть тебя. Ты хорошо выглядишь. — О-о, нет, нет, — сердито говорит Питер, но его тело предает его, подчиняясь прикосновению. — Тебе нужно уйти. Хоффман щелкает языком. — Почему? — Потому что... Почему? Ты действительно просто... Потому что ты в розыске, и я должен арестовать тебя на месте, и я не могу смотреть на тебя. Вот почему! — О, я в розыске? — Не притворяйся наивным, — огрызается Питер. — Серьезно, Хоффман. Чего ты от меня ждешь? Хочешь поиграть со мной в семью? Как будто от мысли о том, что ты сделал... Что я сделал... Меня не тошнит. Хоффман игнорирует его. — Маленькая птичка нашептала мне, что ты сейчас не на действительной службе, так что. На самом деле это не твоя работа — сдавать меня. — На действительной службе или нет, я все еще агент ФБР. И кто, черт возьми, тебе это сказал? В полиции есть еще такие ребята как ты? Хоффман смотрит на него с явным весельем на лице. — Ты знаешь, я не собираюсь отвечать на этот вопрос. — Иисус, блять, Христос, — стонет Питер. — Убирайся нахуй. Перестань вести себя так, будто то, что ты дважды сосал мой член, что-то меняет. — Ты забавный, — замечает Хоффман, приподнимая бровь. От этого шрам, оставленный Питером, растягивается. —Конечно, это меняет положение вещей. Это меняет всё. Питер стонет, потирая глаза обоими кулаками. — И как же? — Потому что я хотел бы сделать это снова, — пожимает плечами Хоффман. — И потому что я знаю, что ты бы с радостью позволил мне. — Ты уверен в этом? — стонет Питер. — У тебя хватило наглости думать, что я сделаю что-нибудь ещё, чтобы спасти твою жалкую задницу после того, как ты пытался взорвать Перез и дважды чуть не убил меня. Хоффман открывает рот, чтобы возразить, но затем, кажется, спохватывается. — Это... Питер, не все так, как ты думаешь. — Я не могу тебе верить, — шипит Питер, недоверчиво подняв брови. — Почему я должен доверять словам, вылетающим из твоего рта? — Разве мы уже не обсуждали это? — Хоффман стонет. — Прошлый раз был ошибкой. Это было результатом выброса адреналина, который я испытывал из-за того, что чуть не был убит, — говорит Питер, но все равно протягивает руку, чтобы провести по грязным волосам Хоффмана. — Тебя здесь быть не должно. — Тогда вышвырни меня, — кидает в ответ Хоффман. Именно так, как Питер и предполагал. Питер задается вопросом, случилось бы что-нибудь из этого, если бы Хоффман не был так непреклонен. Если бы он не добивался того, чего хотел, наплевав на самосохранение. Питер слегка дёргает его за волосы. — Иди прими душ, — неожиданно для самого себя говорит он. — Я терпеть не могу, когда ты весь в крови того, кто, скорее всего, мёртв. — Мне не идёт цвет крови? — Хоффман возражает, но все равно встает с кровати. — Или тебе нравится, только когда это моя собственная кровь? — Уходи, пока я не врезал тебе по лицу. Хоффман бормочет что-то, что звучит очень похоже на «хотел бы, чтобы ты это сделал», направляясь в ванную комнату Питера. Питер тяжело садится на кровать, уставившись в пустую стену перед собой и размышляя, какие обвинения ему предъявят за его связь с Хоффманом. Что бы он сказал в суде, если бы до этого дошло? Да, ваша честь, я действительно трахался с ним. Нет, я не знал, что он сделал. По крайней мере, в первый раз. Боже. Питер всегда был так уверен в том, что он морально хороший человек. Он очень усердно работал, чтобы стать таким. Сейчас он уже не так уверен. Он разрывается между чувством крайнего отвращения, когда смотрит на себя в зеркало... Когда вспоминает, что натворили руки Хоффмана, что он мог бы сделать сегодня вечером, прежде чем вломиться в квартиру Питера, чтобы еще больше усложнить его чувства... И тем, как ему хочется зажать большими пальцами уголки самодовольного рта Хоффмана и поцеловать его. — Привет, — говорит Хоффман из дверного проема ванной. Дыхание застревает у Питера в горле, когда он смотрит на него. На Хоффмане нет ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг широкой талии, и маленькие капельки воды стекают с его мокрых волос, сбегая вниз по, к удивлению загорелой, груди. Питеру хочется вгрызться в его грудные мышцы и никогда не отпускать. Питер кашляет и трижды усиленно моргает, пытаясь прояснить голову. — Привет, — говорит он, немного запоздало, чтобы это могло звучать как-то небрежно. Хоффман понимающе ухмыляется ему. — Ты такой сексуальный, когда выглядишь так, будто не можешь решить, ударить меня или подмять под себя. Питер морщится. — Обычно я склоняюсь к первому. Хоффман смеется. — Боже, я одержим тобой. — Ой, заткнись, — бормочет Питер, изо всех сил стараясь не выглядеть довольным. — Хочешь знать, когда я впервые захотел тебя совершенно плотским образом? Питер сглатывает. — Я уверен, что ты все равно расскажешь. — Две недели, как вы, ребята, перевелись в наш офис, мы были на совещании, вся оперативная группа, и вы сидели напротив меня, а Керри бубнила о чем-то, во что я не мог заставить себя вслушаться, несмотря на то, что Аманда ебала мне мозг тем, что я должен уделять пристальное внимание тому, как продвигается дело. Питер изо всех сил старается игнорировать упоминание Керри, которую Хоффман убил, несмотря на то, что был её другом, и Аманды, с которой Хоффман регулярно совершал ужасные преступления бок о бок. — И я посмотрел на тебя, ты корчил рожу Перез, чтобы рассмешить её. Это был первый раз, когда я увидел, как ты улыбаешься или вообще проявляешь какие-либо человеческие эмоции, и после этого мне захотелось отвести тебя в сторону в коридоре и поступить с тобой по-своему. Питер глубоко вздыхает и пытается взять свое сердце под контроль. — Это было бы безумно неуместно. Хоффман снова смеется. — А то, что ты переспал со мной, когда твои коллеги бросились тебя спасать, было вполне уместно? — Мне казалось, я уже говорил тебе, что это была ошибка в суждении, — вздыхает Питер. — Хоффман, ты не можешь... — Питер, — Питера всё ещё удивляет, что Хоффман начал называть его по имени. Он думал о том, как Хоффман впервые назвал его Питером, когда умолял его лечь в гроб, отчаянно желая, чтобы он жил, так часто с той ночи, что он почти слышит это, когда лежит без сна, желая, чтобы место рядом с ним в постели не пустовало. — Ты не единственный, кто здесь многим рискует. Меня действительно не должно здесь быть. Аманда устроит мне новый скандал, когда узнает. И... Я тоже много рисковал, делая все это. Питер не может понять, что имеет в виду Хоффман. — Я не могу, — повторяет он. — Скажи мне уйти, — пожимает плечами Хоффман. — Я уйду, если ты мне прикажешь. — Кажется, я припоминаю, что неоднократно говорил. — Скажи еще раз. Питер опускает руки и издает протяжный стон. Затем он встает, преодолевает небольшое расстояние между ними, притягивает Хоффмана к себе за полотенце и прижимает их губы друг к другу. Ему нужно перестать притворяться, что он может предотвратить что-либо из этого. Возможно, так всё и должно было закончиться. Возможно, независимо от того, какие решения принял Питер — если бы он никогда не согласился приехать в Нью-Йорк, если бы он не пошел в бар той ночью, если бы он был хоть немного менее предан делу — они все равно нашли бы друг друга, так или иначе. Хоффман резко хватает Питера за обе щеки и удерживает его на месте, облизывая его рот. Питеру так горячо, что кажется, будто у него жар. — Первый раз, когда я захотел тебя, — бормочет он в губы Хоффмана, пока Хоффман пытается поймать рот Питера, — это когда ты пинком распахнул дверь склада, когда мы вместе отправились исследовать то старое убежище. Хоффман смеется в его рот. — Правда? — он удивленно бормочет. — Тебе нравятся все эти грубые парни. — Ты как гребаный пещерный человек, — стонет Питер. Его руки слегка возятся с полотенцем, обернутым вокруг талии Хоффмана, но вскоре оно оказывается на полу, и он берется за твердый член Хоффмана. Хоффман шипит. — У тебя холодные руки, — объясняет он. — Мне похуй, — говорит Питер, прикусывая нижнюю губу Хоффмана, пока он глотает стоны, которые тот издает каждый раз, когда Питер выворачивает свое запястье. Питер отпускает его и слегка отступает, чтобы снять нижнее белье. Он такой твердый, что это почти причиняет боль. Хоффман наблюдает за ним с неприкрытой похотью в глазах, грудь вздымается, а член подергивается. — Ты сводишь меня с ума, ты знаешь это? Питер снова хватает его и притягивает их так близко, что их члены слегка соприкасаются друг с другом. Рост Хоффмана всё немного портит, член Питера прижиматься больше к животу Хоффмана, но это так здорово, что у него на секунду перехватывает дыхание. — Перез знала, что мы... Я думаю, все, кроме нас, знали. Несколько месяцев назад. — Я знал, — поддразнивает Хоффман, проводя своими большими руками по бокам Питера, прижимаясь к нему. — Я достаточно прожил, чтобы быть способным распознать, когда мужчина проверяет меня. Ты продолжал пялиться. — Ты такой засранец, — раздраженно стонет Питер. Хоффман смеется. — Честно предупреждаю, если ты еще раз упомянешь женщину, я потеряю настрой. Питер улыбается одними губами, протискивая руку между ними, берет Хоффмана в ладонь и проводит большим пальцем по головке, чтобы размазать скопившиеся там капли преякулята. Хоффман слегка поворачивает голову и шипит Питеру в щеку. — Я в это не верю. — Заткнись, — говорит Хоффман, просовываясь в кольцо рук Питера. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, — задыхается он. — Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Питер борется с желанием наброситься на него и вместо этого толкает Хоффмана в грудь свободной рукой, пока тот не ложится на спину на кровать, а Питер не может проползти между его ног. *** Питер делает толчки так быстро, что его ногу начинает сводить судорогой от напряжения мышц бедра, а Хоффман скандирует под ним ругательства, как будто читает молитву, в комнате жарко и влажно, и Питер думает, что, если бы он умер правильно, он был бы не против сделать это так. — Боже, — стонет Хоффман, глядя на Питера остекленевшими глазами. Он выглядит совершенно разбитым, и Питер испытывает такой собственнический прилив удовольствия, что почти падает на него сверху. — Блять, это так хорошо. У Питера гул в голове, он не доверял себе, чтобы открыть рот. — Когда я впервые... Блять. До той ночи после бара я всё время думал о том, какой ты суровый и чопорный, и я... Блять, прямо там, не останавливайся. Я и понятия не имел, что ты окажешься абсолютным животным в постели. Питер восхищен тем, как Хоффман способен сейчас составить связное предложение. — Черт тебя дери, — выдавливает он сквозь зубы, резко хватая Хоффмана за грудь. Утром на мягкой плоти его грудных мышц точно будут синяки от внимания, которое Питер им уделяет. Питер никогда по-настоящему не считал себя любителем сисек, но стоило ему взглянуть на Хоффмана через весь офис в тот первый день работы над делом, и он почувствовал прилив первобытного желания, такого сильного, что ему пришлось пойти в ванную и плеснуть водой в лицо, чтобы остыть. — Ага, — соглашается Хоффман. — Ты так хорошо меня дерёшь. Питер не может удержаться, чтобы не наклониться и не застонать в рот Хоффману, его толчки становятся все более неистовыми. *** Некоторое время спустя, возможно, это были минуты, а может, и часы, они лежат бок о бок на кровати, в которой Питер неделями, уставившись в потолок, мечтал не спать в одиночестве, их руки почти соприкасаются. Хоффман первым нарушает молчание, когда он наклоняет голову набок и говорит. — Питер… Как бы то ни было. Мы почти закончили. Питер жалеет, что поднял эту тему. Было бы неплохо, если бы у него было ещё немного времени притвориться, что они просто двое нормальных мужчин, проводящих ночь вместе при обычных обстоятельствах. — Что, твой контракт истекает? — Что-то в этом роде, — напевает Хоффман, и Питер слегка приподнимается, когда протягивает руку, чтобы переплести их пальцы. — Я собираюсь покончить со всем этим, а потом уехать туда, где никто не знает моего имени, или моего лица, или слова «Пила». Питер сглатывает и представляет Хоффмана где-нибудь на пляже, в смехотворно коротких шортах и с грудью, блестящей от масла. — Это немногого стоит. — Может быть, и нет, — говорит Хоффман, снова поворачиваясь, чтобы посмотреть в потолок. — Но чего-то стоит, не так ли? Питер не отвечает. Затем наступает тишина, граничащая с неловкостью, и он, со старинным ощущением в животе, слушает, как Хоффман дышит. Он в ужасе от того, что понимает, что уйти от этого будет невозможно — теперь, когда Хоффман был его любовником три раза, каждый раз лучше предыдущего, — и от того, что он не хочет расставаться с этим. Питер никогда раньше не испытывал ничего подобного, и часть его знает, что, когда это закончится, а это должно случиться, он проведет остаток своей жизни в погоне за тем, что заставляет его чувствовать Хоффман. — Как бы то ни было, — повторяет Хоффман, — мне жаль насчёт Перез. Питер убирает руку и проводит обеими руками по лицу, пока кожа под глазами болезненно не натягивается. — Я полагаю, это стоит немного большего. Хоффман улыбается ему боковым зрением. *** Питер перекинул руку через спину Хоффмана, который лежит на животе лицом к нему. Их ноги переплелись, и Питер чувствует, как кровь стучит у него в ушах, а там, где кожа соприкасается с кожей, она слегка влажная. Он пристально смотрит на след от укуса на плече Хоффмана, красные вмятины от его собственных клыков, и его сердце кажется слишком большим и переполненным. — Марк, — выдыхает он, имя впервые на его языке становится горько-сладким и восхитительным, сердце подскакивает к горлу. Хоффман резко втягивает воздух. — Черт, — едва слышно шепчет он. — Останься ненадолго, — говорит Питер, внезапно впадая в отчаяние. Хоффман поворачивается к нему лицом, ища глазами. — Ты уверен? — Нет. — Скажи мое имя еще раз, — умоляет Хоффман. — Марк, — повторяет Питер, потакая его желанию, наклоняясь, чтобы прислонить их лбы друг к другу. Когда Хоффман целует его, у Питера перехватывает дыхание.