2:37
1 декабря 2023 г., 16:00
«Пак Чимин». Пощечина, которая оставляет пламенный пульсирующий след на коже. Водопад, прибивающий к каменистому дну и не позволяющий вынырнуть, насытить густеющую, гранатовую кровь кислородом.
Иногда я ловлю себя на мысли, что — без плоских шуток — не могу смотреть в его глаза. Не понимаю, как обычный парень может быть настолько магнетическим. Дело ведь не в сценическом образе. Пак Чимин — высоковольтный провод. Не смотри, не трогай, не думай, по возможности вежливо поклонись и ускользни на безопасное расстояние. Иначе придется писать гребаные очерки в 2:37 ночи, под четное количество бокалов виски, стремящихся сделать из тебя животное. Грязное, порочное. Не думаю, что мог когда-то претендовать на самое вакантное местечко у Бога за пазухой, но сейчас мои шансы даже на бесцельное шатание неприкаянным между двух миров равны нулю. Пак Чимин — это прямая, пронизанная нотами из «Реквиема по мечте», дорога в Ад.
Это профанация. Глаза сами обтекают каждый изгиб крупных мышечных волокон (читать как «крепкая задница»), сами цепляются за меланхоличные движения в кистях, ступнях и шее, когда это создание — божественное или дьявольское — потеет и оттачивает хореографию. Прожив четверть века, я впервые ощущаю подобные кульбиты во всем теле. Я вибрирую каждой ненавистной клеткой, когда замечаю его эфемерную тень, шорох подошвы, сладкое мурлыканье под нос. Пак Чимин еще где-то далеко, но мое воображение уже мажет кистями по холсту. Мой пульсирующий в солнечном сплетении желудок уже предвкушает, как я случайно коснусь, как на коже отпечатается мимолетная улыбка, как в ушах застрянет голос, называющий меня по имени. Обратись сегодня ко мне, попроси об услуге, заскучай на моем плече, посмейся над моей шуткой, иначе я воспламенюсь и унесу с собой наши жизни, и жизни людей, которых мы любим.
Самое ненавистное в этом влечении, которое кроме как «хворь» не назовешь, является то, что «вирус» поражает не только тебя. Он рассыпается в виде града на всех, кто касается взглядом или дышит чуть больше двух минут в одном помещении.
К тому же «вирус» не так-то прост. Да это и не вирус вовсе, а целая эпидемия. Ведь Пак Чимин — самое ласковое создание из всех, что мне удавалось повстречать в жизни. Создание ластится к тем, кого любит. Греется в объятиях, позволяет хомутать себя, а иногда так фривольно, что моя челюсть болезненно сжимается, а ногти впиваются в ладони, корежа важные для хиромантии линии.
Сегодня, отдыхая в общем доме, я наблюдал, как объект моей гиперфиксации вкладывает себя в руки Хосока. Падает спиной на грудь, откидывает голову на плечо, едва не подставляя шею под поцелуи. Я смотрел на это — сплетение их пальцев и конечностей, их перешептывания, чтобы не отвлекать никого от просмотра фильма — и жалел, что приехал на бесконечно долгие две недели. Я люблю каждого, находящегося в этом доме, и ненавижу то, что Он любит нас так же сильно. И одинаково. А вот я… а ко мне вопросов масса даже у меня самого.
Когда вечер опускается на малахитовые плечи близлежащих гор и цикады заводят излюбленную металлическую трель, Пак Чимин, наслаждаясь третьей по счету банкой пива, принимается дразнить Чонгука. Кусает за мочки ушей, просовывает непослушные пальцы под футболку, пощипывая живот и грудь. И когда, наконец, добивается своей цели — наказать младшего за отказ от видеоигр, — Чонгук рвет и мечет. Он догоняет, валит на пол, обрамляет татуированными пальцами загорелый затылок и начинает хлестать по заднице. Звонко, вульгарно, увеличивая размах. От этого зрелища невозможно отвести глаз — Пак Чимин со вздернутой задницей путается в смехе и криках. Видит Бог, если бы я мог не реагировать, я бы занял свои мысли чем-то менее первобытным. Но там, где не должно было колебаться, содрогнулось с вулканической силой.
Возможно, я окончательно потерял рассудок (читать как «ебанулся беспросветно»), но я подозреваю их всех. То, как Чимин прогибается под Чонгуком, создает в моем воображении впечатляющие эскизы. То, как он просачивается в объятия Намджуна, а старший загребает так, будто хочет защитить от всего мира — а может и просто «хочет». То, как он покорно и широко раскрывает рот, когда Сокджин без предупреждения передает еду — палочками, а иногда и руками. Как будто между ними давным-давно заключен пакт о покладистом поведении и, в следствии, приятном вознаграждении.
В моем желудке уже болтается миллилитров сто пятьдесят виски, когда парни начинают расходиться, а к Нему, сидящему на полу, подбирается Тэхён. Девяноста пятый лайн, нареченные завидным титулом «соулмэйты», — непонятные для меня существа. Им нужно очень много ласки, касаний, ухаживаний. Они вьются хвостиками рядом с людьми. Но если нежность Тэхёна сжимает мое сердце от желания позаботиться, как о младшем, накормить, отдать свою куртку, когда дрожит на холоде, потеребить его волосы, потому что очаровательный, то нежность Пак Чимина отзывается в недрах грудной клетки постулатами: укрой, спрячь, возлюби, подари, отдай, возьми… возьми и присвой!
Тонкие Тэхёновы пальцы вплетаются в шоколадно-медовые и взвинченные пряди. Чимин прикрывает глаза и откидывает голову. Я вижу, как он сглатывает. Слюна движется по глотке, вздымая бархатную кожу на шее, и заставляет подпрыгнуть кадык. Он безупречен. Даже без макияжа, припухший от сочетания жареной лапши и пива, в неряшливой огромной футболке и коротких спортивных шортах, перепачканных золой. Тэхён шепчет: «В душ надо», и Чимин покорно кивает. Возвращает себя в вертикальное положение, рыскает мутным взглядом, сталкивается с моим сканированием, и я снова ищу спасение на дне бокала. С меня хватит. Не могу думать, смотреть и слушать, как его касаются и уводят в душ. Ванных комнат в этом доме предостаточно, но их пальцы как сцепленные канаты, и они движутся друг за другом наверх. Я знаю, они будут там вдвоем. Прозрачные стенки запотеют, мокрые пальцы оставят на них полосы и следы от линий судьбы. Чьи бедра будут сжиматься, чьи вдавливать?..
Может, я просто пьян? А еще возбужден. Закрываюсь в кабинете и планирую поглощать виски до самого утра. И когда я усну — может, в семь, может, в девять часов — это поможет сократить время нахождения рядом с ним.
Пак Чимин. Оскомина, поражающая все мое тело.
***
Когда я выхожу из кабинета, чтобы ополоснуть лицо, я вижу Тэхёна. В фирменной пижаме в синюю полоску, с румяными щеками и мокрыми волосами. Он сонно улыбается. И я бы рад ответить тем же, но на моем лице, вероятно, набор эмоций, как у свиньи на рыночном прилавке. Одна копченая головешка, вокруг которой пляшут мухи. Тэхён быстро делится впечатлениями. Душ здесь — что надо. Напор бесподобный, места много (читать как «поебаться можно без затекших конечностей»). Я киваю, отодвигаю его в сторону и желаю спокойной ночи. Желательно, в одиночестве, и плевать я хотел, что комнату он делит с Чимином. Этого я уже, конечно, не говорю. Вода температуры талого ледника приводит в чувства, хотя какие там чувства. Оно единично и расползается на маленькие противные сперматозоиды. Оно клюет в темечко, протягивает костлявые пальцы к шее и шепчет на ухо, что мне пришел пиздец. Я смотрю в зеркало, вижу, как кривая улыбка рассекает лицо. Смеюсь, почти бесшумно, могильным цоканьем, потому что ну кого ты пытаешься напугать? Я варюсь в этом много лет. Даже порывался несколько раз уйти, сосредоточиться на продюсировании, может, записывать иногда микстейпы и не надеяться, что совершу ими революцию. Потому что быть астматиком по собственной воле, покладисто вдыхать аллерген — это что-то с чем-то. Даже поклонники шибари посмотрели бы на меня, как на пациента дурдома. Я уже говорил, что я пьян? Я пьян. Плетусь по коридору, он слегка разъезжается в стороны, но я все еще могу дать себе отчет в том, что вижу перед глазами. Открываю дверь в кабинет, вижу содрогнувшуюся тень и огромные щенячьи глаза. — Напугал! — бормочет моя уязвимость, а я только и могу, что дернуть бровями. — Чего ты так крадешься? Да, я пьян, но я все еще помню, что оставил исписанные размашистым почерком листы на рабочем столе. Сунул их неопрятно под клавиатуру, потому они и торчат, дразня мою психику. И на них кончики его пальцев — умеет ли кожа сканировать текст? Если да, тогда я труп. — Я работаю, уходи, — соскакивает с языка, а руки тянутся к двери. Прикрывают ее плотно, будто лучше меня знают, чего хочу на самом деле. Ты останешься? Пак Чимин пожимает плечами, ладонь соскальзывает со страниц, пальцы ведут к недопитому бокалу виски. Ты никогда не отличался скромностью. Он подносит спиртное к аккуратному носу, вызывающему желание поцеловать в кончик. Губы рисуют волнистую линию. Вроде это выражение называться «неплохо». И так оно и есть, ведь пышные губы припадают к граненому стеклу — и через секунду янтарного напитка и след простыл. Я выжидающе смотрю на этого наглеца, которому позволяю практически все. — Что? — во второй раз изгибаются губы. Говорил, что не умеет улыбаться «пошленько». Какая глупость. Кого ты пытался этим наебать. Прозрачная капля падает на висок, тащится по коже, наверняка оставляя холодный отпечаток. Его волосы такие же влажные, как у Тэхёна, и меня пробивает дрожью. Сжимаю остывшие пальцы в кулаки. Хочется разорвать обоих. Хочется выставить за дверь преступника, который даже и не подозревает, что за ним ведется охота. За каждым проступком. Сколько на его счету стонов, в стенах наших общих приютов? Сколько из них я хочу вырвать из миленькой глотки и присвоить себе? Все. Они должны были принадлежать мне, потому что я эгоцентрик и искренне считаю (читать как «с какого-то хуя»), что он — оскомина, объект моей гиперфиксации, пощечина, водопад, высоковольтный провод — должен принадлежать мне. Именно принадлежать. «Я не ревную, просто не люблю, когда трогают мои вещи». — Что ты делаешь? — низко хриплю, делаю шаг в его сторону и сую руки в карманы. Иначе, знаю точно, они натворят много глупостей. Рукавом сиреневой флисовой кофты он небрежно вытирает губы, затем облокачивается задницей на стол и снова касается пальцами моих исповедей. Неосознанно, но я слежу за каждым движением. Пак Чимин, не выписывай себе смертный приговор. — Выпить хотел со своим хёном, — беззаботно отвечает он. — Мне кажется, что мы как-то отдалились в последнее время. Ты все время работаешь, что-то пишешь, никого к себе не подпускаешь. Я… скучаю, хён. Костью в горле застревает это скромное «скучаю». «А я вот по тебе совсем нет», — хочется протаранить желчью его наивную светлую душу. Я знаю, что он честен со мной, но вот только кому сдалась эта честность, если «скучаю» может прозвенеть для кого угодно. Вчера он говорил, что скучает по сцене. Сегодня — по фиолетовым волосам Джина. А когда мы закидывали вещи в багажники минивэнов, он обронил это кому-то на том конце провода. Скорее всего маме или отцу, но факт остается фактом — это вписывается в гармоничную картину его естественного существования, но не в мою — порочную и шкурную. Я вытягиваю бокал из его пальцев, возвращаюсь к стойке с алкоголем, наливаю половину стакана — каков позор, но я не аристократ, — оставшуюся пустоту заполняю льдом. В голове провожу символичную параллель со своим сердцем и ухмыляюсь. — Что, не нашлось занятия интереснее? Думаю, если постучать в чью-то дверь, тебе всегда откроют, — оседаю на подлокотник дивана. Места в кабинете мало. Наши колени почти соприкасаются. А он в таком положении, прям напротив меня, что я могу разглядеть очертания паха сквозь такие же мягкие сиреневые шорты. Он не надел белья после душа. После душа с Тэхёном?.. — Что? Почему? — хмурятся брови, вижу их даже из-под челки. Но я продолжаю сканировать взглядом штаны, играя в экстрасенса. Пытаюсь понять, стояло ли там крепко еще десять минут назад. Тяну ноздрями воздух, чтобы узнать, пропитан ли он сексом. Но ты умный, Пак Чимин. Ты свежий, шелковистый, намытый. Не заявился бы ко мне со шлейфом пота и спермы. — С кем из них? — игнорирую его вопросы. — С кем из них — что? — упрямец какой. — Это Чонгук? — клацаю зубами по стакану, расплываясь в улыбке. Болезнь проникает в меня так глубоко, что остается лишь смех над самим собой. Господи, зачем я такой пьяный. — Хосок? Хосок, наверное, лучше всех, раз ты неоднократно болтал, что хочешь с ним жить… Но не сегодня. Сегодня у тебя был Тэхён. Смотрю на него, а под ребрами пионы распускаются и тут же плавятся в олове. Зрачки без разрешения скачут по моему лицу, пытаются связать слова воедино, придать им какую-то концепцию, но я этому не верю. Пак Чимин — это история, которую нагло слизал Ларс фон Триер и показал всему миру на Венецианском кинофестивале. Я снова улыбаюсь, только теперь открыто, в чужое лицо. Расплавляюсь так, что щеки давит. Какое дискомфортное ощущение. А затем тьма опускается занавесом на наше маленькое представление. Зрители хлопают и не видят нас, мы можем больше не притворяться. — Свободен, — отрезаю я. А потом пытаюсь понять: все же Пак Чимин — это умное создание или нет? Некоторые вещи мальчик с ангельской внешностью «нихт ферштейн». Иначе бы он не испытывал мое терпение, не дразнил, чтобы не оказаться поваленным на пол и отшлепанным. Нравятся тебе такие сюжетные твисты, да? Но он дергает меня за рукав, тараторит, что я слишком много выпил и понял что-то неправильно. Заводит по новой пластинку, что в последнее время все стало не так и не эдак. Хочу помочь тебе. Хочу выпить с тобой. Хочу поработать с тобой. Хочу твоего внимания, не игнорируй меня. Я скучаю, хён. Я же давно тебя не видел, хён. Декларация завершена. Отправитель: Пак Чимин. Дата, подпись, расшифровка. Я выражался весьма понятным языком. «Свободен» — это значит я не держу тебя, выйди за дверь и делай все, что душе угодно. Будь там и с тем, с кем угодно, но только оставь меня в покое. И когда юркие пальцы снова теребят рукава моей кофты, сил держаться уже нет. Это больно, когда шлепают по рукам и хватают за шею? Больно, когда грубо затаскивают на стол и впиваются ногтями в бедра? Хочу знать, почувствовать на себе, потому что физическая боль куда сноснее, чем душевная. Я бы ранил себя, казнил сотней ударов плетьми, чем задыхался бы от чьего-то присутствия. Мои губы сухие и обветренные, и я чувствую, как тонкая кожица лопается сразу в нескольких местах, выпуская кровь. Пусть она хоть по подбородку растекется, пусть жжет и мучает. Никому не позволю лишать меня этих страданий. — Больно! — шипит он так близко с моим лицом. Жмурится, дергается, пытается отодрать мою руку, но я ведь не лишаю воздуха, в отличие от некоторых. Я просто предостерегаю. — Ты совсем что ли?! — Кто из них, еще раз спрашиваю, раз ты не собираешься сваливать отсюда? — Да ты о чем вообще? Юнги, отпусти меня! — рычит, толкается, злится. — Давно ты бухаешь до бзиков? Да, да, да — скажи мне то, чего я не знаю. Я больной и сам себе противен, а ты — сама невинность. Чистая душа, чистые помыслы. — Чонгук трахает лучше Минсока? И вот оно — выражение лица на миллион. Его глаза, губы, брови — наконец-то я вижу искреннее понимание. Наконец-то никто не пытается выставить меня идиотом и играть в недотрогу. Движения меняются. Пальцы, пытающиеся себя защитить, скользят по вздутым венам моей руки. Я уже было решаю, что он смирился, но нет. Хлесткая пощечина выводит из равновесия. Я выпускаю шею из плена, прижимаюсь к горящей коже и безмолвно благодарю. Так куда лучше. Легче. Чем больнее он сделает физически, тем быстрее меня отпустит. Воздух заполняет легкие на восемьдесят процентов, а не на привычные двадцать — я могу дышать. — Ну ты и сука, — шепчут дрожащие губы. Грудь вздымается. Твое сердце колотится также сильно, как мое? — Что, подрабатываешь его адвокатом? Когда вы успели сдружиться? — Я ненавижу Минсока, и ты это знаешь. Мы же договорились честно, да? Пусть не афишировали этого, но я врать не намерен. Раньше Минсок меня не беспокоил. Еще одно имя. Еще одно место на сцене, занятое кем-то. Еще одна строчка в пибимпаб-плейлисте. Еще один голос, мешающийся с толпой. Но когда этот голос коснулся того, кем я не мог надышаться, когда эти пальцы-клешни заявили права на хрупкое тело и душу в золотой посыпке, мне хотелось сигануть с обрыва. Это было мучительно долго. Наверное, я мерзкий и гнилой человек, раз ждал разрыва. Я — агностик и вольтерьянец — в мыслях протер ткань джинсов, стоя на коленях и упрашивая богов, чтобы все закончилось. И вот оно закончилось, а Пак Чимин все равно не мой. Чей угодно, но не мой. — Какого черта тебе-то его ненавидеть? — злится, сверлит не ласковым взглядом. Я прижимаю росистый стакан к щеке. Выгляжу как нытик, но мне это необходимо. Там все еще горит. — Где уважение к старшим? Я первый задал вопрос, — дергаю бровями, снова ухмыляюсь и подаюсь вперед. — Так кто это? Может, Джин? Или Тэхён? — Намджун! — буйные веки распахиваются так широко. Он смотрит мне в глаза, я почти чувствую как электрические разряды прыгают между нашей кожей. — Просто обожает, когда я сверху. Берет меня за задницу и вбивается без гондона. — Продолжай… Уже не цежу, а заглатываю ледяные порции алкоголя. Ребра расширяются от глубоких вздохов. Я готов слушать, внимать, как и где, кто и почему. Потому что я мазохист, и раз номерки наших мест по жизни никогда не окажутся парными, почему бы и не узнать правду. — А еще, ты прав, это Чонгук, — пальцы обхватывают мои на бокале. Он тянет на себя, давит до ломоты в костях, но я не сдаюсь. Позволяю ему пить из моих рук. Мы разделим один вкус на двоих без надобности плести макраме из языков. — С ним все куда жестче. Ты записываешь? Запоминаешь? — выискивает он глазами, будто у меня в кармане диктофон. — Он любит без подготовки. Ловит удачный момент и нагибает. Это жесть как больно, но потом… потом великолепно! А еще знаешь кто?.. Юнги-я, знаешь? Мне страшно представить, что творится на лице. Душа крошится. Цепляюсь за столешницу, лишь бы не потерять равновесие. Больше не могу смотреть в его глаза, пылающие яростью, — готов уронить голову на колени и взмолиться. Ему хочется уколоть побольнее. Он правда думает, что я донесу этот смрад до чьих-то ушей? Холодные пальцы касаются моего лица, обрамляют скулы так нежно и мягко, что я уже чувствую подступающие слезы. Никогда в жизни не плакал из-за него. Никогда. Злился, ненавидел, кричал, швырял предметы в стены, но не плакал. А теперь дьявол кутает в целебную вуаль, и я подвисаю в амбивалентности. — Все… все, кому ты сегодня смотрел в глаза, хён. Он говорит чуть слышно, и я погружаюсь в темноту. Перед глазами все плывет. Это слезы или я и правда допился до исступления? Потому что я ненавижу так сильно, что хватаю за бедра и вжимаю в себя. У меня стояк. Понятия не имею, как давно, но если они все могут использовать мою обитель в своих целях, как им нравится, как хотят, без эмоциональной привязки, почему я не могу? Ты позволяешь себя трахать многим? Я буду лучшим среди них. Сдавленный, удивленный не то стон, не то вопль срывается с его губ. Тычусь ртом в шею, врезаюсь пальцами в волосы, прижимая к себе, и снимаю тканевые шорты, под которыми нет ничего. Дьявол — это я. Я обыграл, позволил поверить, что водишь тут ты, а потом — динь-дон! — шах и мат. Мне кажется, что его руки оплетают шею от страха. Кутают в тепло, стискивают от паники и непонимания, но я не чувствую сопротивления внизу. Опускаю взгляд и наблюдаю, как торопливо он двигает бедрами, затем коленям, голенями и, наконец, стопами, чтобы сбросить шорты вниз. Зрачки двигаются, словно через три-четыре ступени, находят кофейные бусины глаз и… — Хён, — едва не всхлипывает он, округляя грудь. — Я думал… Не продолжает. Смотрит с какой-то странной, неприкаянной надеждой и я окончательно теряюсь. Кто ты, лунный мальчик, сладкий мочи, рисовый пирожок… кто ты и что у тебя в голове? Я замираю на мгновение. Тянусь ладонями к лицу, ласково зачесываю сбитые карамельные волосы, давлю на губы, наблюдаю, как по ним движется кровь. Фужер иссякает, фужер наполняется. Хочу выпить его до дна. — Почему ты так меня ненавидишь… — он ведь даже не спрашивает. Утверждает. Оказывается, безграмотно трактовать чужие ходы умею не только я. Он думает, что это наказание? И принимает за чистую монету, подставляя свое тело? Не хочу, не могу и не собираюсь отвечать на безумную реплику. Жмусь к спелым губам, похожим на сонпхён с клубничным порошком, и целую с отчаяньем тысяч, оставшихся на Титанике. Нет, я не чувствую, как меня пронзают звуки лютни богини любви. Не чувствую, что это словно впервые и так особенно, будто перерождение. Ничего подобного не происходит, потому что я не способен распробовать — я втягиваю жадно, как шальной. Лижусь, вторгаюсь, вбиваюсь в аккуратные звездные зубки, которые давно очаровали миллиарды. Для целого мира мы — айдолы. Идеальные, безупречные, пластиковые. Но он видит меня истощенным, с пролегающими хроническими синяками под глазами, видит мои неаккуратные обгрызанные до крови ногти, хватается за шкирку кофты, в которой я сегодня проходил весь день — от нее наверняка несет костром и свиным жиром. Мои губы все еще шершавые, лопнувшие, а ноги покрыты лиловыми синяками в стилистике Ван Гога. Волосы на теле, кстати, тоже отрасли. Потому что на гребаные две недели я хотел стать обычным мужиком. Потому что я и есть такой. И он видит во мне шероховатости, видит что прямо сейчас я далек от звания мальчика с картинки, а его ноги все равно обхватывают мои бедра. Пак Чимин возбуждается быстро, и это то, в чем я никогда не сомневался. Подол кофты топорщится, капли чужого возбуждения ляпают мои серые штаны, и я падаю в пропасть, потому что Пак Чимин целует меня в ответ и пятками тянет резинку вниз. Ненасытный. Я тут вдруг вспоминаю, что в своем липком рассказе он забыл упомянуть Тэхёна. Как совсем недавно они наслаждались друг другом. Да плевать. Вожу ладонями по бедрам, словно по водной глади, скольжу под кофту, касаюсь вздрагивающего живота — как я хочу поцеловать его там, от одной мысли челюсть сводит, будто кислого нажевался. У меня так много слюны, я отрываюсь от губ, приподнимаю кофту и вижу, как краснеет и набухает плоть. Дайте мне минутку — я хочу, поверить, что это происходит на самом деле. Смотрю, пожираю глазами, будто члена в жизни не видел, а он елозит задницей, трется об мой стояк через штаны и сдавленно постанывает. Пак Чимин тактильный и требовательный, он нетерпеливый, поэтому сам стягивает мои штаны вместе с трусами и уверенно проходится ладонью сверху вниз. — Ммм… Чимин-а… — не могу сдержаться, голос совсем низкий, звучит как прокуренный. И коротенькие пальцы тут же берут меня в кольцо. Я глажу его по внутренней стороне бедер, двигаю тазом, потираясь о вставший член. Не могу отвести взгляда. Это как пение в унисон — я хочу погрузиться и наблюдать, как части наших тел будут сливаться. Чувствую, как он смотрит мне в глаза. Чувствую, но продолжаю созерцать работу ювелира. Мои пальцы все ближе и ближе к блестящей от естественной смазки коже, большие задевают бархатную твердую и горячую плоть, и он вздрагивает. Клянусь, мне не хочется марать его своими жалкими мозолистыми ладонями. А слюна все копится, потому что я готов вылизать все, что мне будет доступно, но я терплю. Продолжаю дышать через рот, облизываться и предвкушать. Он кусает меня за подбородок. Кусает вдоль линии челюсти, а потом проводит языком. Наверное, ему не нравится, когда обращают внимание только на руки и член. Ему хочется больше почтения, но в эту секунду я чувствую себя хозяином. Заставь меня посмотреть на тебя. Доведи меня, как доводишь других до состояния аффекта, в котором им хочется валить и трахать. Хочу, чтобы моя и без того шальная голова закружилась и отлетела к чертовой матери. — Хён, — почти хнычет он, ведь я продолжаю игнорировать. Тычется зефирным носиком в подбородок, больно сдавливает меня у основания, а я терплю. Терпел много лет и еще смогу продержаться. Молча снимаю одну руку с бедра и тянусь к среднему ящику стола. Нет ничего такого в том, что у меня под рукой смазка и парочка презервативов. Да, этот кабинет свободен для всех и каждого, но все и каждый уже поняли, что я — Южная Корея, а кабинет — мои острова Докдо. Сегодня я хотел провести время с пользой, но не ведал, что у пользы будет горячее, льнущее ко мне тело и непослушные губы. Что до презервативов — открою ли я кому-то Америку, если скажу, что ждал, жду и всегда буду ждать? Жить в надежде стать кем-то особенным и желанным. Стать чьими-то мыслями, чьим-то именем, сорвавшимся с губ, стать чьим-то обликом в фантазиях. Примечание редактора: «чьим-то» заменить на «Пак Чимин». Проворные пальцы выхватывают смазку. Крутят, вертят, словно диковинную вещицу. Я раскатываю резинку по длине и лишь спустя несколько взмахов ресниц до меня доходит. — Любишь персики? — хмыкает мое проклятье, и я решаю, что в комнате стало как-то менее напряженно. Не хочу этого. Хочу, чтобы Пак Чимин задыхался, стонал и умолял. Хочу, чтобы он не забывал условия контракта: я — дикарь и беру его от злости. Иначе, если он будет растекаться мыслями по углам комнаты, я никогда не оставлю свой отпечаток в воспоминаниях. Хотелось бы на сердце, но мы берем то, что нам преподносит жизнь. — А-а-а-й, блять! — звенит на ухо, когда резко толкаю на стол. Возможно, я перегибаю палку, но ему ведь нравятся подобные перфомансы. «Сначала больно, потом великолепно», разве нет? — Почему ты такой гру… а-а-ай! Холодная смазка капает на мой член, попадая и на впалый животик. Мириады мурашек расползаются по коже. Он ежится, прикрывается руками. Мне тошно видеть что-то вроде утраченных иллюзий на его лице. Вместо этого, Пак Чимин, я бы накрыл тебя всем телом, поцеловал бы и прошептал, что я конченый человек, который готов на все ради тебя. А пока я убежден, что эта игра в недотрогу ему скоро надоест. Стоит только перестроить неравномерно загорелое тело на высокочастотные вибрации. — Хорошенько попроси, если хочешь, чтобы я к тебе прикоснулся, — наклоняюсь и прикусываю кожу оголившегося плеча. Он снова вздрагивает, отводит взгляд, и груда камней сыпется на мою голову. Его желваки пульсируют, веки сжимаются, пятками он опирается на край стола и дарит мне свой лучший ракурс. — Давай уже, я растянут, — бросает он так, словно делился со мной секретами, а я не слушал. Я задел вашу гордость, милостивый господин? Больше не хочу задавать вопросы или ставить условия. Вторая увесистая пощечина прилетает мне уже не ладонью. Доказательство того, что Пак Чимин исстроган кем-то другим — передо мной. Готов, растянут, без энтузиазма примет еще кого-нибудь из свиты просто потому что может. И мне так тошно от этого, что жалость рассыпается песком, и северный ветер уносит ее далеко и надолго. Делаю пару резких движений, напоминая члену, что мы все еще здесь, подтягиваю влажное тело к себе и касаюсь уязвимого местечка. Пока не давлю глубоко, лишь пробую, надеюсь, что обманул по каким-то идиотским причинам. Но мышцы поддаются очень легко. И мое сердце, в который раз за сбитые со счету минуты, ухает вниз. «Дорогой дневник, сегодня я поставил последнюю галочку в списке. Мин Юнги, наконец, сломался. Не скажу, что это было классно, но свою цель я закрыл». Мне нечем дышать, когда я вхожу в него. У меня слезы застревают в глотке, в носу и в глазах. Я пьяный и расхлябанный. Желания на падающую звезду нужно загадывать, вероятно, как-то иначе. «Хочу Пак Чимина» и «хочу, чтобы мы были единственными друг для друга» — это разные вещи. Но звезды падают слишком стремительно, чтобы успеть надиктовать мечты как следует. Одна рука цепляется за столешницу, чтобы не срывать кожу с лопаток, вторая прикрывает рот, чтобы не разориться на стоны. Жадный. Он не даст мне насытиться им никогда. Я просто использую тело. Горячая кожа обжигает стужей, бесы, пляшущие в глазах, прячутся под веками, я трахаю Пак Чимина, но не занимаюсь с ним сексом и уж тем более не любовью. Я ощущаю, как сладостно внутри него, и одновременно зябну. В комнате почти как в морге. Лишь скрип столешницы, редкое пыхтение и хлюпающие звуки, с которыми я двигаюсь внутри. Его член все еще напряжен, и мне до остервенения хочется схватиться за круглые плечи и встряхнуть. Ему же нравится, ему же хочется, так почему он такой немой рядом со мной? Стакан все еще полон льда. Я двигаюсь динамично и одновременно пытаюсь продумать стратегию. Делаю глоток, беру зубами талый кусочек и мчусь к нему навстречу. Задираю кофту, вижу скопившийся пот ровной полосой, который плюхается в пупок, и наклоняюсь ниже. Вздрагивает. Ногтями больно в плечи, пытается увернуться, но я резко вхожу до конца и замираю губами со льдом на соске. — А-а-ах, блять, ты… ммм… — принимаю это за комплимент. Тащусь кубиком льда к другому соску, выхожу наполовину и снова вдалбливаюсь. — Хён! Амм… пожалуйста! Швыряю кубик в сторону — судя по звуку он бьется на десятки мелких — и вырастаю рядом с его лицом. Слизываю сухость с распахнутых губ, целую нежные щеки, кончик носа, глажу поясницу и снова вхожу резко. Он не может удержаться, он дрожит, потому что я попадаю куда необходимо, околачиваюсь возле ядра с наслаждением, проезжаюсь головкой и пудрю его мозги. Вижу, как он забывается. Снова тянет руки, обнимает плечи, карабкается ногой по моим ребрам, и я помогаю. Покрываю поцелуями кожу бедра, насколько хватает растяжки, а затем забрасываю на плечо. — Так лучше? — шепчу я, забываясь, что не должен справляться о его наслаждении. Но выразительные карие смотрят на меня до дрожи в коленях. И пытливо, и доверчиво, и устало. — Хён… — шелестит теплый голос. Не знаю, в чем причина, но блеск касается его глаз и я надеюсь, что свет так упал. Или ему хорошо, но не более. Подушечки, словно лепестки лилии, дотрагиваются до моих скул. Ведут линии к подбородку и снимают костяшками воду. Я не сразу понимаю это, только когда тянусь к запястьям. Молнии долбят в позвоночник, нервно сглатываю и касаюсь своих щек. Мокро. Как давно я плачу? Почему я плачу? Вот, что значит потерянность в глазах и нежность в руках? Жалеть меня не нужно. Мы здесь не за этим собрались. Потому единственное, чем я могу отвлечь эти взвинченные зрачки, — наслаждение. Выпускаю его пальцы и обхватываю сочащийся, брошенный и горячий ствол. Пак Чимин снова выгибается дугой. Путает и без того торчащие волосы, загребает воздух ртом и подается вперед. Его движения сбивчивы и резки, он хочет толкнуться в мой кулак и сильнее насадиться на член. И меня от этого вида прошибает током. — Нет-нет, тише… — вздрагивает он и распахивает веки. Силится с тем, чтобы опереться на локоть и заглянуть мне в глаза. Не может. Тянется рукой, жестом просит, чтобы я подался вперед. Давит пальцами в загривок, вздыхает около моих губ. — Дверь… не закрыта. Мы… кто-нибудь может услышать. Меня одолевает странное чувство. Либо я дурак, либо пленку зажевало. Смотрю в его магматические глаза и не понимаю, почему нам должно быть до этого дело. Или он из тех лицемеров, кто обещает каждому любовнику небо в алмазах? Прячешь нас друг от друга, Пак Чимин? Скрываешь, что подкладываешься под любимых мемберов и братьев не по крови? — Не любишь групповушки? — замечаю язвительно, и он снова сереет хуже грозовой тучи. — А ты любишь? — отбивает не задумываясь. Не нахожу ничего остроумнее, кроме как отрицательно помотать головой. Что он делает со мной? Почему так тяжело выводить на чистую воду? Он сжимает меня внутри. Сильно. Я готов поднять весь дом на уши. Только вот крохотная ладошка быстро накрывает губы, заставляя циклично мычать и жмуриться от боли. Клянусь, на секунду мне показалось, что плоть навсегда останется в недрах гладких стенок, о которые так фантастически приятно тереться. Когда он расслабляется, то опускает ладонь и накрывает губы своими. Я не жду, что это будет романтично, нежно и вообще как в сказке — он просто хочет залепить мой клапан, — но язык давит на зубы и делает именно это — ласкает. Губы требуют мой собственный язык наружу, а затем сладко посасывают. И мне крышу рвет, и бабочки сносят ребра, потому что только вдуматься, что творится. Он пошлый — широко лижет мой рот, продолжает вбиваться в мой кулак, ладонями нащупывает задницу и крепко сжимает. Это эйфория — быть окутанным Пак Чимином. Он везде и всюду, с виду по-уютному маленький, а на деле словно осьминог засасывает и поглощает. Я ведусь на это. Позволяю его зубкам прикусывать и оттягивать, позволяю капать слюной между нами, и тогда чувствую, что больше не могу держаться. Меня снова баюкает меланхолия. Я хочу кончить внутри этого дикого тела, пусть и в гребаный латекс, но с другой стороны — все закончится так быстро. Не готов его отпускать, не готов делить с кем-то, не хочу терять, даже если знаю, что он бессовестная шлюха. Боги и люди проклянут меня, когда узнают, как низко я пал. Быть шавкой по вызову, когда господину станет скучно? Я готов. Я не могу променять эту контуженую вселенную на тысячи других, где я обретаю счастье, богатство, успех, но никогда не касаюсь его. Хочу, чтобы его язык вальсировал на моих губах, даже если это возможно раз в столетие. Хочу его касания, его шепот, его дрожь, его вкус, цвет и запах. Замираю, когда замечаю, как тревожно начинает дергаться его живот. Веки слабеют, губы иссыхают, соски темные и острые, ногти вонзаются в мою шею. Оставь там послание для потомков, Пак Чимин. Пусть все знают, что я запятнанный тобой, и мне даже не будет стыдно. Обратно я не вернусь. Помнишь, я заражен? И у меня плохие новости: это неизлечимо. — Не останавливайся! — умоляет он, и слезные мешочки переполняются. — Сильнее, хён. Пожалуйста, еще сильнее… Как я смею сопротивляться? Я пойду на все ради принца. Доведу до точки кипения и отпущу, потому что больше не знаю, чем его удержать. Утешаю в своих руках, дрочу до жжения в запястье, толкаюсь в пульсирующий вход. — Хён! — кажется, ему уже и самому плевать, насколько это громко. И я рычу, и стол под нами осыпает известку на пол первого этажа. — Ебнуться, как хорошо, Чимин-а… я сейчас кончу! — А-а-ах, Юнги-я, внутри… — бормочет в самые губы, пытается ловить, но безуспешно, — тесно… я чувствую тебя! Хочу… быстрее! Мы бьемся друг о друга словно кометы. Больно и сладко. Я, наверное, лишился рассудка и ранил его. Вбивался из последних сил, сжимая веки от напряжения. Теперь мне открыто новое знание, новая грань. Он пахнет ванилью и паровым пирожком без начинки. Домашний, сладкий, родной. Не могу выпустить из объятий, не могу перестать дышать ему в грудь. Не могу смотреть в глаза. Если мы встретимся, он все поймет. Примет мои слезы за слабость, поэтому я дышу и плачу в мягкую ткань кофты, ощущая, как подрагивают его ноги, и как пальцы щекочут затылок, копошась в волосах. Он ублажает нежностью, варит меня в густом карамельном сиропе. Сочтет ли он слабостью и те слезы, что я не заметил? Не знаю. Надеюсь, что примет за удовольствие. Когда в моменте так хорошо, что хочется взреветь от благодарности. Пусть будет так, я не хочу признаваться, как глубоко и надежно увяз. Не хочу получить утешительный приз в виде поджатых губ и дружеских похлопываний по плечу. Вроде как «слушай, было классно, но я сейчас не готов к чему-то серьезному, поэтому… да. Но мы можем пересечься как-нибудь, повеселиться, отвлечься…» — Хён, — голос выводит из транса. Правда толку в этом мало. Я и сам знаю, что хорошо бы отпустить, отчистить, помочь. — Сейчас… секунду… я… — Я не об этом, — все еще роется в моих волосах, дышит в макушку. — Ты же понимаешь, что я соврал? Шмыгаю и даже хватает сил на ухмылку. Удиви меня. — Поконкретнее. — Я не спал с ними… ни с одним из наших парней, это же полный бред, — спокойно рассуждает Чимин, и я чувствую, как дыбятся мои волосы. — После Минсока я вообще… ни с кем еще и ни разу. Липкие от слез щеки разгораются словно поджаренные на солнце. Таймер начинает отчет до моего триумфального фиаско. Выпрыгну со второго этажа — сломаю себе что-нибудь, но не умру точно. Мы же договорились честно, да? Он бы не соврал мне в таких вещах. Что затмило мой разум — алкоголь или то самое чувство? Если первое — тогда мои губы больше не коснутся выпивки. Второе — тогда мне лучше никогда не чувствовать «это». Оно притупляет, рассеивает внимание, селит тебя в разуме с набором теорий и изводит. «Ты простишь нам грехи наши?» (Читать как «да, я подумал, что ты легкомысленный и подкладываешься под всех, но я очень извиняюсь»). Я весь дрожу, когда отлипаю от него. Мне уже, ей-богу, не интересно, что он подумает, когда увидит распухшие глаза. Худшее, что я мог сделать, я уже сделал. Трепал, терзал и калечил его тело. Вел себя как мразь, издевался и хамил. Зачем ты позволил мне, Пак Чимин? Если я проклят, зачем же ты так уперто стремился в бездну за мной?.. — Ни с кем и ни разу… — повторяю я в забвении, хочу осесть на корточки, потому что что-то мне не хорошо, но вспоминаю, что я — ебучая ты жизнь — все еще в тебе, а ты все еще в кон… — Хён? — тревожишься за меня? Тревожься за себя, потому что ты совершил огромную ошибку. Ты доверился не тому человеку. — Что происходит? Все хорошо? Киваю, вынимаю, снимаю, завязываю, кидаю в мусорку. Двигаюсь на автомате: достаю влажные салфетки, пытаюсь протереть его кожу, но он отбирает и бормочет, что сделает все сам. Даю свободу. Лишь натягиваю трико, поднимаю с пола чужие шорты и прошу никуда не уходить в течение двух минут. Когда смотрю на свое отражение в зеркале, тошнота подкатывает к глотке. Давлюсь, сглатываю и борюсь. Да, я мразь. Но мне и жить с этим теперь всю оставшуюся жизнь. Что-то забудется, что-то замылится, но если наши будущие дети спросят: «а когда вы, наконец, сошлись?» на моем нёбе вырастут кровоточащие язвы. Они не позволят забыть, как Пак Чимин — лунный мальчик, сладкий мочи, рисовый пирожок — доверился тому, кто так долго мечтал о нем, а тот, кто так долго мечтал, грязно трахнул его на столе, на котором наверняка трахались еще с десяток раз. Как я мог подумать, поверить, что его воздушность и тактильность результат блудливого нрава?.. — Жалеешь? — не заметил, как он вошел. Обычно за версту ощущаю, а сейчас совсем растерял ориентиры. — Я не хотел… то есть, если ты подумал, что я давлю своим признанием, то я не давлю. Ты ничего не должен, хорошо? — Пак Чимин-и… — оборачиваюсь, оббегаю его махровый, ангельский облик. Он стоит передо мной совершенно невинный и маленький. Если бы я захотел, он бы поместился в моем кармане. — Нет, хён… послушай, — делает шаг ко мне, но почему-то обнимает себя за плечи. Глазки-бусинки мечутся, бьются о светлую плитку. — Знаю, что между нами натянуто. Не знаю точно, почему ты меня недолюбливаешь, но я надеюсь, что… ты только пообещай, что произошедшее не сделает все хуже, ладно? Я просто не могу потерять тебя окончательно. Только не тебя, пожалуйста. Можно, я прижму тебя к груди и никогда не отпущу? Можно, попытаюсь все исправить и защитить? Можно, я закрою глаза, а когда открою — тебя не будет в ванной, и все начнется сначала. Давай с того момента, когда «что ты здесь делаешь» — «я скучаю по тебе». Тогда я схвачу тебя и повалю на диван. Сначала расцелую каждый миллиметр кожи, а потом прошепчу «я всю жизнь по тебе скучаю». — Не потеряешь, — сбрасываю я гранату себе под ноги. — Это ничего не испортит, — раскрываю ладонь и вижу в ней чику. — Мне надо поработать, ложись отдыхать, — три… два… один… БУМ! Прохожу мимо, ощущаю всем телом хрупкую ауру. Надеюсь, что он будет в порядке. Переживет, отпустит, забудет. Не могу даже представить себе, что конкретно толкнуло его на такой глупый шаг, — поддаться моему напору — но искренне верю, что причина не настолько весомая, чтобы свести его с ума. Так будет лучше для всех. Для него. — Хён, — окликает, и я неохотно оборачиваюсь. Не успеваю нацепить маску безразличия, потому что мое сердце таранит улыбка. Жуткая. Даже на самых дерьмовых интервью он не был настолько фальшивым. — Я рад, что это ничего не испортит. (Читать как «то, что ничего не значит, неспособно ничего испортить»).***
Я не вижу его несколько месяцев. Через два дня он досрочно заканчивает наш желанный двухнедельный отпуск. Вердикт: аппендицит. На виллу он больше не возвращается. Пишет в общем чате, что остается дома под присмотром родителей, затем восстанавливается еще три недели. Мы тренируемся без него, живем без него, ездим на интервью без него. Хочу навестить, написать, позвонить, но не появляюсь даже на общих походах к нему домой. Пару словечек в чате — мое кредо. Когда думаю, что большим кретином быть уже невозможно, приходит уведомление о дате возвращения, и я пишу своему агенту. Спрашиваю, какие заявки на коллаборации так и не были отвечены и, клянусь, я скоро стану фаталистом, приходит официальное приглашение из Италии. Не могу уехать просто так, посреди рабочего процесса, пусть и в относительном режиме «лайт», но уверяю директоров, что модный итальянский бренд нам сейчас смерть как нужен. Еду в командировку. Это еще пару недель. Buongiorno, Min Yoongi. А затем я вынужден вернуться домой. Лечу прямым рейсом в Сеул и понимаю, что больше тянуть невозможно. Сколько еще я должен придумать поводов для своего отсутствия? Нанести себе увечье? Нет, я, конечно, псих, но не до такой степени. Двух месяцев должно быть достаточно. Я ведь планировал дать ему время забыться и себе тоже. Хорошо, в основном себе. Почти за десяток лет бок о бок не было такого длительного промежутка без связи. Чтобы ни голосом, ни в живую. Кстати, а излечившиеся люди обдумывают вещи вроде «интересно, сколько раз Чимин открывал чат и пытался написать? Может, хоть один раз?» Стою на парапете с резными колоннами. Мне поправляют макияж, но я вижу, как поднимается Он, и неосознанно отталкиваю гримера. Делаю шаг. Каким нужно быть идиотом, чтобы по-настоящему поверить, что сердце не ёкнет? Несколько лет воздыханий против двух месяцев. Теперь его волосы купаются в темном серебре. Он одет во все черное, отливающее синевой — футболка, брюки, пиджак, ботинки. Белоснежная кожа, никаких лишних аксессуаров, кроме серебряных аккуратных сережек. На его лице фоновая улыбка, он слушает Хосока и одновременно набирает что-то в телефоне. — О-о-о… Юнге-е-е! — взмывает в воздух шкодливое Хосоково, и я понимаю, как безбожно скучал по ним. Все это глупости — отвлечься, уйти, заняться продюссированием, — мой дом там, где они. Вот, моя семья. А потом я вижу Его глаза. Вижу по-новому. Они безмятежные, в них нет озорства, радости или облегчения. Он смотрит так, как никогда не смотрел раньше. Будто я лишь оболочка, знакомая ему в прошлом. Я встретился со всеми, но не думал, что с ним будет настолько невыносимо. Что душу скрутит в узел и захочется снова бежать. Мы не разговариваем без надобности после прохладной встречи. Он все больше времени проводит в телефоне, а я быстрее растрачиваю накопленную стойкость. Мне не помогло. Я не вылечился, Чимин. Прости меня. Спрашиваю у Хосока, потому что он всегда номер один для него. Ему все тайны, все страхи и радости. И нам тоже, но ему всю душу как на блюдечке — красивую и не очень. — Минсок снова объявился, — вздыхает Хосок, складывая руки на груди. Мы смотрим в одном направлении — на Пак Чимина, который слушает команды режиссера и выстраивает удачный ракурс со смартфоном в руке. — Пока ничего не понятно, но мне это все не нравится. — Тогда скажи ему правду, — шевелю губами, пытаясь скинуть ответственность на кого угодно, лишь бы не брать ее на себя. — Ты бы на его месте послушал кого-нибудь? — зрит в корень. Едва не закатывает на меня глаза, чем жутко веселит. Без ума от его манеры в стиле «Дрянных девчонок». — Он любил Минсока, такое не проходит бесследно. Да и плохое быстро забывается, особенно когда бывший напоминает о себе здоровенными букетами. Я заколебался, в доме шагу не сделать. — Все еще живете вместе? — закидываю ногу на ногу, когда вижу вежливую улыбку и поклон. Он закончил и, вероятно, с минуты на минуту подойдет к нам. — Все еще… — задумчиво повторяет Хоби и потирает шею. — Не пойми неправильно, я его люблю всем сердцем, но планировал разъехаться в этом году. Хочется уже как-то… ну ты понимаешь, надо взрослеть, сепарироваться. А тут этот хер с Пукхансана свалился. Куда я Чимина дену? Передам из рук в руки? Нет уж, поживем пока так, я не собираюсь для кого-то благоприятную среду создавать. Шальная мысль прилетает мне в голову, но я ее тут же отметаю. А если хорошенько подумать? Пак Чимин — символ моих неврозов — находится в шаге от принятия самого глупого решения в жизни. Он мягкий, доверчивый и незлопамятный. Им воспользоваться — как раз плюнуть. Минсок, гребаный червь, знает, на какие кнопки нужно давить, чтобы снова охомутать. Я уже поступал дерьмово сотню раз. С меня разве убудет в сто первый? Сбить с курса, не дать провалиться в старом. Даже если мне после этого ничего не перепадет — фу, как грубо, я хотел сказать «если я не заполучу мечту». Могу ли я спасти его от боли? Предостеречь и укрыть от страданий? Могу ли я показать, как его можно любить на самом деле?.. Эти вопросы не дают мне покоя ровно до 3:19 ночи. А потом я пишу о-о-очень длинную эсэмэску со словами о том, как жалею, что меня не было рядом, какая я псина, осел, олень и другие животные по нарастающей. Пишу, вычитываю, выверяю до 3:37, а потом стираю. — «Прокатимся завтра в Born & Bred. Я заеду в 19:30. Отмени планы». — «Выпиваешь?» — я ухмыляюсь. Какой он проницательный, а где доверие? — «Нет, я уже три месяца не пью. Выйди, пожалуйста, из игры и ложись спать». — «Слушаюсь, папочка». Мне почему-то до глупого тепло в душе становится. Трепетно и тревожно, аж ладони потеют. Чимин все еще Чимин, и у нас состоялся самый длинный и самый очаровательный разговор за бесконечные месяцы тоски. Когда тонированная машина подъезжает к его дому, меня бьет дрожь уже вовсе не шуточная. Откровенно — я нихрена не спал, хреново ел и выгляжу наверняка хреново. Но это пустяки по сравнению с тем, как сильно я хочу его увидеть. Когда серебристая макушка проскальзывает в автомобиль, я пытаюсь принять максимально сдержанный вид. Пусть думает, что мы едем на деловую встречу, пусть думает, что я все еще холоден как тот кубик льда, опаляющий его нежную кожу. Боже, как я скучаю. Готов выть на луну. Пак Чимин — сама безупречность. Вместе с ним в машину проникает запах нового парфюма. Я чувствую ноты апельсина и водяной лилии, меня не проведешь в этом. Он немного взъерошенный, будто сушил волосы в последние минуты, на нем дерзкая кожаная куртка — и снова у нас «тотал блэк». Снимает очки подстать запаху, с апельсиновыми стеклами, стягивает маску и откидывается на сиденье. — Прости, что задержался, — признается и поворачивается ко мне. Он никогда не говорит «опоздал». Это больная тема. Я вижу его добрые глаза без макияжа. Как хорошо, что он снова здесь. Рядом. Мне плевать, сколько продержат бронь, я заплачу любую сумму. — Хотел вздремнуть перед встречей, чтобы в тарелке не уснуть. Короче, я только тон нанести успел. — И волосы плохо просушил, — без разрешения тянусь к его металлику, давно хотел вспомнить это ощущение. Пряди мягкие и влажные, но не липкие. Без геля обошелся. Машина отвозит нас в пункт назначения. Мы обмениваемся странными репликами, как в старом анекдоте, но я чувствую себя спокойно. Устал напрягаться, устал думать, что все испорчу. Я сделал это очень давно и тот факт, что Пак Чимин не отклонил мое приглашение, говорит о многом. Он лучше, чем кто-либо может представить. Я не сомневался в этом, но не удивился бы вежливому сливу. Когда мы вдвоем за широким столом, я хочу сжать его до размеров атома, потому что даже если вытяну руку, то вряд ли достану до него. Но смущает это только меня. Пак Чимин уверен и спокоен как судак в озере. Выбирает пиво, пулькоги, лапшу, извиняется, что заказывает так много, потому что голоден, а я не знаю как объяснить на словах, что готов переписать на него имущество, лишь бы ни в чем не нуждался. Для справки: я люблю деньги, деньги приносят мне очень много позитивных эмоций, но еще я немного безумец и фантазер. Хорошо, машину бы свою переписал, загородный дом тоже, без проблем. Но сейчас не об этом. Любимую улыбку я вижу только спустя пару бокалов пива. Не знаю, что с ним происходило все эти месяцы, почему он так зажат и не только со мной, но сейчас я счастлив. Когда его глаза превращаются в щелочки, я неосознанно глажу себя по сердцу, потому что… а я говорил, что счастлив? Мы вспоминаем, как я впервые напоил его, после ссоры с Тэхёном — смеемся как дети, — вспоминаем, какого-то хрена, величайший позор нашей карьеры — American Hustle Life, гори она синим пламенем. А потом переходим к воспоминаниям из отпусков. Начинается все достаточно невинно — Северная Европа, Гавайи, Мальта, затем Новая Зеландия и, наконец, самые уютные и теплые выходные в Корее, во время съемок In The Soop. Я по неосторожности кидаю глупую фразу, что мы так хотели повторить атмосферу этим летом, только без камер, и он теряет свою улыбку. Кивает, поддерживает, что парочку дней все равно было здорово, даже умудряется вспомнить момент, когда пьяный Тэхён упал в золу от костра и обжег руки. Я дополняю эту историю новой информацией о том, что остаток недели Чонгук перевязывал его раны и кормил с ложки. Он единственный не раскусил, что Тэхён мог справляться своими силами, а мы, старшие, решили, что он должен набивать шишки с хитростью Тэхёна самостоятельно. — Он знал, что Тэхён может есть сам, — прячет улыбку за бокалом пива, но я все равно ее вижу. — Просто Чонгук — это Чонгук, он может быть занозой в заднице, но ему искренне не сложно делать то, о чем мы просим. Даже если он понимает, что каждый из нас может чудесно справиться сам. Ему нравится быть нужным. А мне нравится в Пак Чимине, что он прост только с виду. Озорной, привлекательный, миловидный. Уверен, что есть люди, которые воспринимают его «блондинкой» группы, но это далеко не так. Он умен и внимателен к деталям — особенно тем, что касаются характеров и повадок. Он расскажет о каждом из нас куда лучше, чем сообразили бы мы сами. — Я так и не понял, почему вы провели там только неделю, — интересуется Чимин, и мне нечего скрывать. Странно, что кто-то не объяснил ему это простым языком. — Почему мы не продержались там две недели без тебя? — Прекрати, — отмахивается Чимин. — Я выдаю голые факты, — пожимаю плечами и откидываюсь на спинку стула, — это не моя интерпретация. Мы не смогли отдыхать там без тебя. Не стоит сравнивать поездки под камерами, где у нас особо выбора не было: кто-то выпал? снимаем дальше! А тут мы первые сутки не могли выпустить из рук телефон. Все время были на связи с твоими родителями. Приезжать нам запретили. Потом тебя перевезли домой, и это было странно — ужинать, играть в игры. Тэхён-и сильно скучал, Хоби весь извелся… в общем, так мы и разъехались по домам. Он кивает, а после возникает долгая пауза. Я знаю, чем ее следует заполнить, он знает, но никто из нас ничего не говорит. Ладони снова потеют, я тру их о брюки, наблюдаю, как Чимин ковыряет мясо и осознаю важную вещь: если продолжать молчать, «то самое чувство» меня просто сожрет однажды. Я сотворю очередную глупость, или дождусь, когда у него наладится личная жизнь, и тогда моя неврастения будет расти в геометрической прогрессии. — Я скучал по тебе, Чимин-и. Подпирая кулаком линию челюсти, он как-то неохотно или сдержано кивает. Хорошо, что официант не может вломиться просто так — предложить нам счет и внести лепту в его скорейшее исчезновение. — Я скучал, Чимин-и. В первый день. Во второй. Когда не поехал навестить тебя, когда не написал тебе лично, когда… — Хватит, — он протыкает меня своим острым взглядом почти насквозь. — … когда улетел в Италию и пропустил твое возвращение. Я скучал по тебе, когда в прошлом году ты заболел и выпал на неделю. Скучал, когда ты улетел в Бангкок… с Минсоком… — Хён, — грузно вздыхает Чимин. Он нацелен на меня, словно ястреб, а мне терять больше нечего. Я либо пан, либо пропал. Как говорят великие умы современности: «Если бы ты был церковью, я бы стоял перед тобой на коленях». — Для чего этот ужин? — Не совершай ошибку, — прошу я со всей искренностью. — Ты знаешь, что он снова сделает тебе больно. Ты же умный, Чимини-и. Не давай ему шанса. Пожалуйста… Глаза его становятся совсем europian size, и следующее, что он делает, вытирает губы и снимает с коленей салфетку. — Так, ну это уже слишком… — Чимин, — я не забочусь о салфетке, она падает под ноги, потому что мне важно не отпускать. Не касаюсь, но преграждаю путь. — Последние несколько лет я только и делал, что лажал с тобой. И не мне судить Минсока, я понимаю. Но ты даже представить себе не можешь, насколько высоко я тебя оцениваю. Он тебя не достоин. Фыркает и разражается хохотом. Смеется искренне, потому что мои слова — неплохая шутка, я понимаю, как это звучит. Но мы все еще не врем друг другу. Больше никогда. Обещаю, Пак Чимин. — Кто из них подослал тебя? Хосок? — нервно зачесывает челку, облизывает губы. — Смешно. С чего он вдруг решил, что именно ты повлияешь на меня? Тебя даже рядом не было. Думаешь, у тебя есть какие-то привилегии? — Никто меня не подсылал, Чимин-и… Я просто не смогу наблюдать за тем, как ты растрачиваешь себя не на того человека. Не смогу, Чимин-а. Прыскает от смеха. Нервный, дерганый, весь как на иголках. Его нужно обнимать и успокаивать, но я не притронусь. — Я спрошу еще раз, ладно, хён? Тебе какое дело? Ты ж меня ненавидишь. У нас предельно ясные отношения — никакие. Ты отвернулся от меня, когда узнал, что я встречаюсь с Минсоком. И с тех пор… господи, больше года ты вел себя как свинья. Честно? Я сломал голову. Думал, что ты просто не мог смириться… что тебе противно! А потом… случилось нечто. И ты снова оставил меня одного, ничего не объясняя. Давит на меня своей правотой, ждет, что я оступлюсь, проявлю свой знаменитый эгоцентризм. Но я не сделаю этого, как бы ни хотел. — Чимин-а… — руки просто тянуться к его предплечьям. Я не могу себя удержать, а он снова дергается и делает шаг. — Я не мог вести себя как раньше. Если бы не возненавидел тебя, тогда бы мне пришлось признавать неприятную правду… А я не мог себе ее позволить, понимаешь? Ты мой младший, мой коллега, друг и брат… — Я вообще уже ничего не понимаю. Признавать какую правду?.. Пару абзацев назад я писал, что «если бы он был церковью» и все дела... Так вот я падаю ниц прямо здесь и сейчас. Коленями в пол, склонив голову. Руками не трогаю, не достоин. — Что я люблю тебя, Чимин-а. Тишина застилает мои уши. Либо я оглох, либо ему нечего мне сказать. Потому что он не любит меня в ответ. С какой бы радости это произошло, если он прав — в последний год я только и делал, что отталкивал. — Это не любовь, хён… — срывается с его губ и простреливает мое сердце. — Когда любят, не делают больно. И в чем он не прав? Это не любовь. Это одержимость. Это сумасшествие. Но светлое чувство тоже существует во мне. Оно погребено под слоями пыли, которая образовалась из боли, тревоги, страданий и злости. Есть ли хоть крошечный шанс, что я достану любовь из-под зарослей ядовитого плюща?.. — Дело не в этом… Чимин-а, я позвал тебя не ради себя. Можешь ненавидеть меня, клянусь, я буду вести себя покорно. Но никогда не допущу, чтобы ты вернулся туда, где больно. Ты достоин любви. Красивой и чистой. Достоин того, чтобы с тобой обходились, как с принцем. Оберегали, заботились, а не игрались и вытирали ноги, когда надоест. Решаюсь поднять глаза, но это худшее решение в жизни. Его мягкие ладони в кулаках. По бархатным светлым щекам бегут слезы. У него костяшки сбиты, а я осознаю, что совсем ничего не знаю о его жизни. Пак Чимин — мое представление, эфемерная тень, порождение больного рассудка. Поднимаюсь на ноги, чувствую легкое головокружение, но знаю, что сосредоточусь на нем и все пройдет. Обнимаю пальцами исхудалые скулы — сколько времени он опять провел на диетах? — едва касаюсь, чтобы стереть слезы. Мне хочется втянуть в себя всю его соль, лишь бы она не тревожила его больше никогда. — Когда я задыхался от боли в квартире Хосока. Мне хотелось, чтобы кто-то пришел и убедил меня, что я «достоин лучшего», — горько шепчет он дрожащими губами, глядя в сторону. — Когда пришел к тебе той ночью, я хотел убедиться, что твои глаза не врут. Ты и правда смотрел на меня так, будто тебя тоска и любовь пожирают… — Зачем… ну зачем ты мне позволил!.. Упираюсь лбом в его висок. Мой черед задыхаться от боли, а тебе — уходить. Только вот теперь, когда все карты раскрыты, могу ли я просто взять и отпустить?.. — Ты был моей первой любовью, — чувствую, как расползаются его губы. Изгибаются в улыбке. Слезы все еще срываются с белоснежных склонов, а я костенею. Вырываю себя из запаха волос и смотрю в родные печальные глаза. — Я всегда заглядывал к тебе в рот, ходил хвостом, старался учиться, прислушиваться. Говорил, как ты, перенимал повадки. Ты так нравился мне, хён, и я быстро понял, что это не просто любовь к старшему брату. Но из этого ничего и никогда не могло получиться, правда? Он посмеивается, оттаивает. Трет глаза тыльной стороной ладони и отходит от меня. Расхаживает по помещению, разглядывает антураж, будто он его на самом деле интересует. — Потом я повзрослел. Понял, что мне нужно успокоиться и переключить свое внимание. Тогда и появился Минсок. Дальше ты знаешь. Знаю. Но меня до сих пор колотит от мысли, что объект моего обожания, моя погибель, мой причал любил меня когда-то. Пусть детской, наивной любовью. Но он любил меня. И я мог защитить его от разочарований… — Но когда я заметил как ты на меня смотришь… У меня все внутри перевернулось. И я подумал, а, может, это судьба? Может, спустя столько лет ты и правда каким-то чудом увяз во мне? Я доверился, зная, что вспомню, как сильно любил. И я вспомнил, — он обернулся, чтобы заглянуть в мои глаза, но, и без необходимости сталкиваться, я уже знал, что он скажет. — И ты оказался хуже Минсока. Никогда бы не подумал, что ты из тех людей, кто просто поимеет и выбросит. Мне хотелось кричать, но слова застряли комом в глотке. Все что я мог — сглатывать, сглатывать, сглатывать бесконечное количество раз, чтобы открыть доступ к звуку. Нельзя было оставлять его с этой верой в сердце… что мне плевать, что я воспользовался и выбросил. Мне хочется орать, что я бы никогда так не поступил с ним, но я сделал именно это. — Я никогда не прощу себя… — признаюсь честно, без пафоса. Не потому что «смотрите, какой я хорошенький и понимающий». Плевать мне, каким останусь в его сердце, лишь бы он не думал, что с ним так можно поступать. — Чимин, нет ни одного способа попросить у тебя прощения так, чтобы это что-то исправило. Ни одного… И я все равно шагаю в его сторону. Все равно подхожу ближе, почти закрываю собой свет от лампы, и он будто сжимается. — Но если ты позволишь мне остаться рядом… просто рядом… я клянусь, что сделаю все для тебя. Я смогу показать, что моя любовь не ужасная, не злая… просто я так сильно запутался. Я — взрослый, воспитанный моей драгоценной матерью человек — запутался в своих чувствах и сотворил ужасное от страха, — я подхожу еще ближе, уже могу чувствовать апельсином шлейф, складываю ладони в молитве. — Пожалуйста, можно я останусь рядом? Пальцем тебя не трону, в сторону твою даже не посмотрю, пока не разрешишь. Я просто буду рядом и подхвачу, как раньше, помнишь? Тебе будет спокойно и легко, пока я буду за спиной… Его пальцы нежнее пены, их хочется прижать к губам и заснуть. Оплести, укрыть все тело и заслонить от любой катастрофы. Мне плевать, будет ли это ядерный взрыв или кто-то попытается пробраться в его сердце и больно стиснуть. Я буду рядом. Пускай моя кожа расплавляется, пускай мое сердце будет измято, пускай душа будет выпотрошена. Он рисует завитки на моих щеках. Проводит шелковой лентой касаний по губам. Задумчивый, заплаканный, хмурый. О чем только думает. Какие дилеммы тревожат его сердце? — Ты не получишь меня так просто… — Даже если никогда. Не страшно, — шепчу я и прикрываю глаза от того, как нежно касается моего лица. — И что, всю жизнь будешь вот так? Торчать возле меня, пока не скажу «можно»? — Если разрешишь. Хмыкает и я раскрываю глаза. Смотрю в его карие, теплые, и не могу прочесть иронию. Если хочет отомстить, поиграть и выбросить — пусть так. Я и это приму, потому что заслужил. — Ты и правда меня любишь. Но любовь твоя все равно больная. — Я не буду тебя этим беспокоить. Обещаю. — Сильно меня любишь? — шепчет он и сам тянется к губам. Зарывается пальцами в волосы, мнет, поглаживает кожу. — Сильно. Безумно. Несколько лет не могу прийти в себя. Все время думаю о тебе… хочу себе присвоить, чтобы никто даже не посмел в твою сторону смотреть. — Тогда заставь меня забыть всех и думать только о тебе. Язык беззастенчиво пробегается по моим губам, и я снова плыву. Но я вовсе не пьян. В эту ночь я одурманен только единственным пагубным напитком — Пак Чимином. Он позволяет целовать его. Подается всем телом, когда руки лезут под кофту, нащупывают легкий рельеф татуировки, зыбистые ребра, темные соски. Я знаю, что они темные, как часто я видел их, как часто я мечтал коснуться их языком. Сегодня коснусь. Сегодня буду гладить, целовать, обнимать каждый миллиметр кожи. Сегодня буду говорить, как восхищаюсь, шептать, как мое тело горит от каждого взгляда и как сильно хочу заботиться, быть ласковым и грубым, только если попросит. Но пока я насильно отрываюсь от самых фантастических губ. Еще раз быстро целую, обхватываю лицо ладонями, зачесываю пряди, затем поправляю куртку, стираю блеск с его губ. Я зову официанта и наспех расплачиваюсь. Оставляю хорошие чаевые, потому что если бы хоть что-то отвлекло нас друг от друга, мы бы никогда не шагнули в вечность. А мы шагнем. Я беру его за руку. — Тебе придется поехать ко мне. Это необходимо, чтобы выполнить твою задачу. Улыбается сладко-сладко. Говорил, что не умеет улыбаться «пошленько». Пусть и дальше говорит, но никому не показывает. Только мне. — Думаешь, после этого у тебя появится шанс? — Думаю, поговорим об этом, когда проснешься в моих объятиях. (Читать как «я больше никому и никогда тебя не отдам, Пак Чимин»).
