Ты отпустишь?

Шторм отчаянно бил корабли, пока волны хлестали берега. Черновод склонился, оседая на плакучем утесе. Точно выточенный из колотых кусков обсидиана, заклинатель, он неспешно ожидал часа своего вознесения. Ждал, когда небесный колокол пробьёт в его честь. Ждал, когда тело охватит неслыханная лёгкость. Ждал, когда все страхи и невзгоды существования в личине человечной разобьются на тысячи и сотни золотых червонцев. Развоплощение демонов отнюдь не вознесение. Хэ Сюаню плевать. Он маится, трясёт головой и воет на тучные волны черной воды. Они собираются под его крики, тянутся к небу и разбиваются о белоснежные скалы. Воды тянутся снова и пеной поднимаемой едва касаются густой серости небес. Словно некто отпустил годами вздернутый чёрный занавес и тот неудачливой рябью спустился ниже к самой земле. Хэ Сюань отчаялся. Отчаялся давно, когда держал в руках прах своих драгоценных родителей, что плавился в мокрых его пальцах, а в серости кожи был подобен просеянному песку. Он отчаялся, когда белое тело исхудавшего Цинсюаня утренний прибой оставил у его ног. Ветер неподвластен никому более. Он отчаялся, когда вновь ощутил поднимающийся в недрах голод больной, не человеческий. Хэ Сюань рвётся. Куда — не понимает. Поступь позади неумолимо грозовой тучей надвигается. Цзынь. Цзынь. Блестят серебряные наручи и в водном блеске отражаются. Хэ Сюань хочет их сорвать. — Чего ты хочешь, Хэ Сюань. — «Чего хочу? Чего хочу» Черновод глаза поднимает медленно, дерзко смотрит из-под колтуна мокрых волос и снова воет. Вой его поднимает волну за волной, подобно слоям дорогой ткани. И из-под тканей этих рвётся к небу рыбий скелет, сотканый из боли его, страха его и ненависти его. Что существовал столетия и под толщами воды, что на жизнь свою право не имел во имя чужого спокойствия. Сейчас все по-другому. Теперь все по-другому. Хуа Чэн и бровью не ведёт, лишь хмурится пуще и хватает Сюаня за голову. Сжатые щеки словно в тисках лопаются и кости трещат, ломаются. Хэ Сюань больше не ненавидит, больше не боится. Он тянется к свободной руке Хуа Чэна и вкладывает в чужие холодные пальцы лёгкий перламутровый шарик, размером с горошену. Хуа Чэн зубы стискивает, но молчит. Выглядывается в белоснежный жемчуг и ждёт. — Мои владения заберёшь в уплату долга. — шипит Хэ Сюань, но взгляд его до того преисполнен спокойствия, что воды перестают биться с прежним усердием. — Ты уже расплатился. — Не смей!! — благовение в глазах испаряется и ярость затмевает все в пустом сердце. Хуа Чэн переводит взгляд на бушующие с прежней силой, чёрные воды. Он вовсе не собирался исполнять волю Хэ Сюаня, не собирался бить жемчуг, не собирался прибирать к рукам Чёрные Воды. Они ему ни к чему. Белоснежная горошена с лихвой покрывала любой долг, даже если для Хуа Чэна она ценности не имела никакой в абсолюте. И тем не менее, Хэ Сюань сцепил зубы, глухо рыдая. — Разбей, Разбей! — Хуа Чэн схватился руками за хилые тонкие волосы, вплетая пальцы и ими же впиваясь в скальп. — Угомонись. Я не стану лишать тебя тела, пока ты воешь в истерике. — и Хэ Сюань умолк, слабо хватаясь за алые полы ханьфу. В конце концов он вернул себе самообладание, однако желаний своих не изменил. Вновь обратился, хрипло дыша. — Я вручил тебе свою жизнь, — — И мне же решать, когда она оборвется. — Хэ Сюань взревел. — Я хочу закончить это, позволь мне. — Хуа Чэн повёл плечами. — Ты не переродишься. — Уж лучше так чем то, что я имею по сей день. — Искатель цветов мельком взглянул на него, а затем вновь наклонился, собирая пальцами чужие чёрные колтуны. — Собираешься бежать как трус? — Да. Как самый мерзкий и подлый трус, коим я и являюсь. — Хуа Чэн отчего-то улыбнулся губами, а затем отвернулся на запад. — Будь счастлив и не сожалей о вечности, Хэ Сюань. В руках его щелкнула перламутровая скорлупа. Хэ Сюань вспомнил, как нужно дышать. Тело его трещало и покрывалось узорами разнообразными, непонятными но идеальными отнюдь. Твёрдые, гнилые куски его плоти сыпались и разбивались об утес. И пока последняя частица прежнего тела не обратилась в пыль на ладони Хуа Чэна, Хэ Сюань вопреки пронзившему его холоду ощущал расплывчатый жар, заботливо укутавший ноги. Хуа Чэн взглянул с немым вопросом, Хэ Сюань, кажется, впервые улыбнулся. Мягко, особенно. — Не больно. Словно поздние июньские грозы в мае. — Хуа Чэн молчал, позволяя ветру ехидными порывами таскать прах туда-сюда. — И ты. И ты будь счастлив в объятиях бога своего. Хуа Чэн проводил взглядом уходящий куда-то под глубину, голос.