Белая ночь

Диаваль ищет плюсы, Малефисента мёрзнет и дуется. «Всё не так плохо! — заверяет он. — Мы справимся!» «Мы» — как будто Малефисента собиралась этим заниматься. Диаваль отламывает от вросшего в окно дерева ветку и начинает выметать сугроб с порога, пытаясь улучшить их положение. Малефисента хмурится. Её хандра лишь обострилась с заселением в этот чахлый домик лесника. Он стар и гнил, как и сам лесник, давно захороненный где-то в чаще. Изба покосилась, по окна просев в землю, а соломенная крыша, казалось, в любой момент съедет вбок, открыв окно в белое-белое небо. Сквозь щели в старых ставнях, где они вообще были, свистел ветер, задувая в дом снежинки. Было холодно и одиноко. — Диаваль, это худшее место, куда ты мог меня притащить. И идея твоя с этим отдыхом худшая, и... — Уж извини, Госпожа, что в твоём лесу, кроме обросших льдом пещер и одного единственного заброшенного дома, больше крова нет! — внезапно воскликнул Диаваль, взглянув на неё то ли обиженно, то ли рассерженно, и вновь вернулся к попыткам вымести сугроб на улицу и закрыть, наконец, дверь. Малефисента аж опешила. — Хочешь, пошли в замок! Там камин и мягкие перины! Но ты же не хочешь. Фея насупилась и, сильнее кутаясь в мантию, проворчала: — Мерзкая птица. Диаваль пропустил это мимо ушей, хотя, возможно, и просто не услышал, потому как всё ещё пыхтел с реденькой веткой в руках над кучей снега у них на пороге. Малефисента коварно улыбнулась пришедшей в голову мысли и обратила его. Опустившись на четыре лапы, ворон недоуменно посмотрел на себя, а после оскалился в её сторону, злобно прорычав. — Это волк, а не пёс, — она победоносно задрала подбородок, предугадывая причину его недовольства. — И так явно будет быстрее. Диаваль издал ещё много непонятных звуков, фырча их под свой массивный клюв, но спорить не стал. Волчьи лапы действительно лучше справлялись с работой, что Малефисента подмечала с нескрываемой гордостью за саму себя. Когда снега в избе совсем не осталось, она вновь обратила Диаваля человеком. Тяжело дыша, он навалился на дверь и со скрипом закрыл её. — Видишь, как быстро мы справились. — О, да, «мы»! Я и блохи! Малефисента сощурилась. — Неблагодарная птица. Диаваль вскинул брови, смотря на неё возмущённо. — Я должен быть благодарен за то, что теперь весь чешусь и вымок с головы до пят?! Вот! Вот, посмотри сама! — дабы доказать свою правоту, ворон спешно подошёл и сунул мокрые рукава своей черной рубашки ей под нос. — Я простыну! А ты знаешь, что для воронов простуда может быть смертельна??? Я умру! Фейри закатила глаза, отклонившись назад и поторопившись обратить его вороном, скрипучие карканья которого, однако, было также неприятно слушать. Её почти клюнули в лицо, совершенно точно хлестнув по щекам крыльями. Малефисента злобно зыркнула на Диаваля, вышвырнув его в окно магией. — Осмотри местность и найди еды! — крикнула она вдогонку, наслаждаясь долгожданной тишиной. Его идея — вот пусть сам и выкручивается. Малефисента всего лишь захандрила, всего лишь не спала и часто вздыхала, всего лишь каждый день тоскливо смотрела на небо, а он уже надумал себе невесть что! «Тебе необходимо проветриться, госпожа!» «Тебе не помешает смена обстановки, госпожа!» «Это пойдёт тебе на пользу, госпожа!» Тьфу. Малефисента вздохнула, подперев голову рукой и постучав ногтём по рогам. Найденный Диавалем домик за Терновой стеной — подальше от болот — навевал только больше тоски, нежели залечивал душевные раны. Фея уже говорила, что здесь холодно? Так вот, здесь холодно. Стены сырые, промозглые и старые. Её лес, её родной лес, далеко. И воздух здесь совершенно другой. И здесь тихо, слишком тихо. Хоть с недавнего времени Малефисента и коротала дни в затворничестве, никто не мешал ей наблюдать за жизнью сказочных существ, населяющих болота. О, а их жизнь вновь становилась шумной и радостной в её отсутствие. Спрятавшись в тени, она смотрела, как они продолжают вести свой быт, и это на какой-то миг позволяло ей представить, словно ничего не произошло. Словно она всё ещё крылата, словно она всё ещё не враг собственным собратьям, словно её единственным компаньоном не остался ворчливый ворон. Последнее, впрочем-то, не сказать, что было со всех сторон плохим. Иногда его болтовня, его резкий язык и харизматичное лицо, которое просвечивает все мысли, отвлекало её. Иногда у них даже мог выстроиться полноценный диалог, однако не лишенный колкостей в адрес друг друга. Возможно, за те шестнадцать лет, что новорожденная принцесса Аврора будет дожидаться своей смерти в замке, они смогут стать неплохими партнёрами. Малефисента моргнула. Господи, что за мысли! Нет. Нет-нет-нет-нет. Что-то в этом доме на неё плохо влияет. Она уже собралась дружить с Диавалем! Не прошло и года с их знакомства! Фея поднялась и быстрым шагом направилась в соседнюю комнату. Хоть какое-то отвлечение — побродить по жилищу, крошащемуся под ногами! Ох, если хоть одна дощечка хрустнет, она общипает эту нерадивую птицу. Под каблуком хрустнуло, стоило ей сделать шаг. Малефисента сморщилась и, раздражённо отодвинув шторку перед собой, вошла в чулан. В пыльный, полуразрушенный, заросший мхом чулан. Он был единственной комнатой, которая отгораживалась хоть чем-то, остальные же не имели между собой ни дверей, ни порогов, ни тех же пыльных, оборванных шторок. Фея сощурилась и медленно обвела взглядом каморку. Покоцанные кем-то вроде мышей дубовые полки устало навалились друг на друга боками. Их деревянные крошки рассыпались по полу, смешавшись с битым стеклом, возможно, от тех банок с плесневым вареньем, что в трёх, или пяти, экземплярах сохранились в темных углах холодного чулана напротив входа. От потолка по стенам ползли высохшие коричневые вьюнки дикого винограда, а косяки забил зелёными подушками мох, взращивая на своей поляне маленькие грибы. Фея постояла ещё немного и развернулась, собираясь посмотреть остальные помещения. К чулану примыкала лестница на второй этаж. Малефисента повела плечами, чувствуя нарастающее нытьё свежих шрамов на лопатках. О, прогулку по чердаку определённо стоит подарить Диавалю. Вся правая часть дома предположительно была кухней. Малефисента распахнула магией ставни двух небольших окон, пролив свет на деревянный стол, почти такой же, какой стоит в гостиной, где она сидела до этого, только меньше, покосившиеся полки, шкафчики и запыленные кисетики на стенах, обёрнутые паутиной. Наверное, всё-таки можно признать, что когда-то здесь было довольно уютно. Из открытых окон и разковыренных щелей неприятно повеяло холодом. Фея поёжилась и посмотрела на дверь. Диаваля уже давно не слышно. Хоть они и были знакомы относительно недолго, какой-никакой график его полётов уже вырисовывался: он улетал утром, выслушивать вечерние вести вчерашнего дня, и улетал в обед, к мессе, когда особо много сплетников собиралось в одном месте. А после каждого прилёта уделял внимание долгим и долгим рассказам обо всём, что видел. Фее казалось, что его болтовня имеет невероятную длительность, однако, вспоминая, сколько полезной информации он приносит, она сглатывала и терпеливо выслушивала птицу. С наступлением зимы Диаваль бывал в Персефоресте всего раз, в середине дня, всё остальное время они посвящали созданию тропинок в непроходимых сугробах, поиску пищи и уходу за дикой природой болот. Сейчас же, «когда ты, госпожа, явно хандришь, я не могу оставлять тебя на долгое время без присмотра!» — его полёты вовсе перестали быть, и всего себя Диаваль принялся посвящать ухаживанию за Малефисентой. Как будто бы его кто-то просил. Как будто бы в этом вообще был какой-то смысл. Фея фыркнула и вышла на улицу, широкими шагами пробираясь по жёсткому скрипучему снегу, в котором тонула по самые колени. В нескольких метрах от домика она остановилась и, скептически изогнув бровь, очертила его взглядом. Им повезёт, если за зиму эта хижина окончательно не потонет в земле. Раздалось знакомое карканье, и Малефисента подняла голову, посмотрев в серо-белое небо, которое разверзнула черная клякса. Она дождалась, когда он будет над деревом, и обратила человеком. Ругательное гарканье Диаваля сотрясло лес. Он рухнул всей тушей сначала на одну еловую лапу, затем отпружинив на вторую, следом на третью, пока не пробил собой кучу снега под деревом и затих. Малефисента с упоением вдохнула свежего воздуха и прикрыла глаза. Вот оно, доброе утро. — Не притворяйся мёртвым, Диаваль, я слышу, как ты хрипишь. Черная макушка высунулась из продавленной ямки, и следом черные глаза злобно сверкнули в её сторону. — Что? — Малефисента состроила почти искреннее недоумение. — Это подняло мне настроение, разве не этого ты хотел? Диаваль поджал губы, явно стараясь браниться безмолвно, не выпуская ни единого слова наружу. Он опустил по себе взгляд, оценив ущерб, и натужно выдохнул, принявшись отряхиваться от вбившегося в него, как перья в подушку, снега. Фея последовала взглядом за его руками, с беспокойством отметив, что одежда, одолженная когда-то пугалом, совершенно вымокла, а шнурки на вороте рубашки, оказывается, куда-то пропали, отчего его грудина так и осталась открытой миру ещё с тёплых времён. Прокашлившись и опустив глаза, Малефисента зашагала обратно в дом. — Ты нашёл еду? Она услышала шорох и хруст снега, а затем и пыхтение Диаваля за своей спиной. — Эм, как сказать… — Уж постарайся как-нибудь. Вновь с трудом заперев дверь, ворон присел на подоконник, рыская глазами по пространству и раздувая щёки. — Нашёл, — после долгого молчания и долгих вдохов-выдохов, наконец, изрёк он. Малефисента важно и с достоинством опустилась на шатающийся стул в гостиной. — Но? Диаваль поджал губы в последний раз, всё-таки подняв на неё взгляд. — Н-нооо… Кажется, только для себя… Фея подняла подбородок, смотря на него высокомерно. — Оу… То есть слуга будет сыт, а хозяин слуги будет голоден? Интересно. Диаваль виновато опустил голову и обнял себя руками, быстро сделав вид, что просто скрещивает их. Можно даже сказать, что он выглядел чутка обиженным её заявлением. — Слуга бы с удовольствием поделился, если бы его госпожа могла съесть слегка разложившуюся тушу кролика. По гортани Малефисенты поднялся ком, и что-то подсказывало, что, не сглотни она, он не задержался бы во рту. Чёртов падальщик. Фея оскалилась. — Тогда передай моему слуге, чтобы после трапезы он вычистил пёрышки, потому что поджаривать на костре вымазанную в крови птицу у госпожи нет желания. Ворон закатил глаза, однако заметно съёжившись. Малефисента закинула ногу на ногу, облокотившись о спинку, но стул опасно покачнулся, и она спешно ухватилась за край стола, пытаясь сохранить равновесие. Взгляд Диаваля хихикнул. Малефисента прищурилась. — Иди, осмотри второй этаж. Диаваль охотно скрылся за поворотом лестницы, провожаемый убийственным взором феи. Когда над головой послышался скрип его шагов, она выдохнула, возможно, слегка радостно, что не ей пришлось забираться наверх. Живот заурчал так громко и не вовремя — очень сильно хотелось есть. Малефисента посмотрела в сторону кухни ещё раз и с обречённостью осознала, что банка плесневого варенья, или иссохшие травы её не спасут. — Диаваль, ну что там? — нетерпеливо крикнула она. Раздался грохот: то ли сам слуга свалился, то ли что-то уронил. Затем шуршание и наконец голос: — Пыль и мыши! И снова грохот. И вскрик. Малефисенту стало это раздражать. — Ты пытаешься поймать одну, или что? Спасибо, Диаваль, не стоит, уж лучше я умру от голода! Она могла представить, как он цокнул, и как закатил глаза. Но не могла представить, что там творилось, потому что вновь где-то над её головой что-то рухнуло. Или кто-то. Резко поднявшись, фея заспешила к лестнице, но от первой ступеньки отшатнулась, как от огня. Грохот раздался вновь. — Диаваль! Безмозглая ты птица, да что там происходит?! Создавалось впечатление, что ворон забирался на груду корзин для того, чтобы в следующий миг упасть вместе с ними, потом строил башенку заново, снова поднимался и снова падал. И делал это намеренно. После её слов по полу что-то прокатилось от одного конца дома до другого. Диаваль глухо ругался, Малефисента скрежетала зубами. — Диаваль! Живо спустился ко мне! Она была готова лопнуть от злости, вызванной собственным бессилием, но и вот так взять и перебороть новообретенный страх в одночасье ради Диаваля она не собиралась. — Госпожа, похоже, что это тебе придется подняться и чуть-чуть помочь мне… Малефисента стиснула зубы. — Безмозглая птица. Дотронувшись носком туфли до ступени, она порывисто ощупала её и несмело ступила. Подняв глаза на поднимающуюся ввысь череду остальных, фея зашипела. Чёртова безмозглая птица. Лопатки жутко ныли, а раны стягивали кожу, пока она бегом взбиралась на второй этаж, стуча каблуками по дереву. Стиснув в кулаки и придерживая на весу подол, Малефисента бросала беглые взгляды за перила: пол становился всё дальше, а вот уверенности не прибавлялось. После недавней потери крыльев, чувствовать что-то похожее на страх в такой ситуации было странно и даже больно. Ведь она ещё помнит, как легко и грациозно парила над облаками так же, как и помнит сны, приходящие к ней каждую холодную ночь вот уже несколько месяцев, в которых она летит-летит-летит, а затем падает. Как камень, так беспомощно и бессильно, кричит, вскидывает руки, пытается поймать ветер, но нечем его ловить — у белых облаков вокруг неё лишь бежевые перья, а спина горит, такая голая и холодная, а она летит — летит камнем вниз, такая пустая, обессиленная и беспомощная. — Госпожа! Надеюсь, ты скоро? Не то, чтобы я сильно торопил... Но, Госпожа, ты ведь уже идёшь?? Малефисента нахмурилась и перешагнула последние несколько ступенек. Голос Диаваля звучал хрипло и испуганно, но, видимо, он старался сохранять самообладание, — это настораживало. И беспокоило, самую малость. Толкнув дверь, она заглянула внутрь. Боже, ну что за нерадивая птица... — О! Госпожа! Ты тут! Я так рад! В смысле... Не могла бы ты немножко, ээм... Фея, как могла, пыталась скрыть прорывающихся наружу смех за ехидной ухмылкой, но при виде Диаваля, запутавшегося в рыболовной сети и повисшего посреди комнаты в достаточно искривлённой позе, это казалось выше всяких сил. Расправив плечи, Малефисента вальяжно прошагала вдоль сваленных корзин, а глухой стук её каблуков степенно ударялся о пожухлые стены. — Так-так... Кто тут у нас опять запутался в силках? Она дразняще провела пальцем по верёвке у его покрасневшего лица. Покрасневшего — возможно — лишь от обиды. А потом отошла на шаг, любуясь его унизительным положением. Диаваль дёрнулся. — Прекрати! Я не знаю, как так вышло! Освободи меня! Его возмущению и испугу не было предела, что забавило лесную фею, однако, она вполне понимала его чувства как во́рона. Должно быть, Диаваля ещё стоило похвалить за такую отважную сдержанность. Хмыкнув, Малефисента очертила взглядом узлы: кручённая верёвка плотно обвила его ноги и руки, а на шее алел продолговатый след — возможно, поэтому черные зрачки Диаваля и были настолько молящими, а голос охрипшим. Фея подняла руку. Диаваль громко вдохнул: — НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ, ТОЛЬКО НЕ В ВОРОНА! ТОЛЬКО НЕ В ВОРОНА! Она сморщилась, заморосив золотой магией на кончиках пальцев, пока слуга отчаянно извивался в своём плену. — Полагаю, это окончательно убьёт твою гордость? Что ж, придётся смириться, ведь во́рона выпутать легче, чем человека. И она превратила его в эту самую несносную птицу, совершенно не ожидая, что его теперь маленькое чёрное тело начнёт барахтаться в сетях ещё сильнее. — Да погоди же! Малефисента пыталась коснуться верёвки у его крыльев, но Диаваль рьяно пытался хлопать ими, чтобы взлететь, и каркал — боже, как же громко он каркал! Фее хотелось оторвать себе уши, лишь бы не слышать этот сумбурный гаркающий крик. — Да помолчи же! Она думала, что птицу выпутать легче, — что ж, она ошибалась. Спешно обратив Диаваля вновь человеком, Малефисента предупреждающе заглянула в его ошалелые глаза с укором, чтобы он и не подумал её пристыжать. Но, кажется, он и не думал. Только, наконец, замер, вдыхая глубоко и часто, и глядя на неё, как на предательницу. Что за... непонятная птица. Малефисента не стала выдерживать зрительный контакт и скользнула взглядом вниз по ещё туже затянувшимся верёвкам. В каких-то местах его одежда порвалась, а где-то даже кожа истёрлась. Она с беспокойством и чёртовым чувством стыда заметила на узлах у его тела кровь. — Будет легче срезать, чем распутывать. Фея спешно отвернулась и побежала глазами по раскиданным корзинам и кулькам. Найти нормальный нож было задачей нереальной, но она наткнулась на разбитое стекло и, подобрав самый крупный осколок, вернулась к своему непутёвому слуге. Стараясь не заглядывать в его явно обиженное лицо, Малефисента коснулась острым краем верёвки, принявшись натирать её. Тот, кто сплёл эту сеть знатно постарался, потому что фея потеряла всякий счёт времени, подолгу вошкаясь с каждым узлом. Стало легче, когда руки Диаваля освободились, и он мог помогать. — И как тебя только угораздило, — шикнула Малефисента, рассматривая слугу с головы до ног. — Будто собаками коцанный. Она протянула руку к продолговатому красному следу на его шее, и на кончиках пальцев заискрилась магия. Диаваль дрогнул от прикосновения и покосился, но когда все ссадины и раны чудесным образом зажили, всё-таки поджал губы и прочистил горло. — Спасибо, Госпожа. — Что опять вытащила тебя из силков? Всегда пожалуйста. Она махнула рукой и отвернулась, пройдя к двери. Диаваль выгнул бровь, когда на её лице отразились неуверенность и опасение, каких он видел только если госпожа пробовала коснуться железа. Подойдя ближе, он выглянул из-за её плеча, стараясь держать расстояние между ними. — Всё хорошо?.. Она смотрела на уходящую вниз лестницу задумчиво, а после его слов заметно стиснула зубы и начала спускаться. Медленно. Очень медленно и очень осторожно. Диаваль не понял, но старался держаться ближе. — Здесь есть, чем обогреться? — фея поёжилась, приобняв себя руками. Диаваль потёр затылок и пожал плечами. — Я не видел камина, да и если б он был, сомневаюсь, что работал бы. — Ну, значит, придумай что-нибудь, — слегка злобно процедила она. В конце концов, кто из них здесь был услужливой птицей? Уж точно не она. У неё и крыльев-то теперь нет, так что даже не косвенно, Диаваль мог не надеяться. Что-то пробурчав себе под нос, ворон огляделся, но первый этаж был по-прежнему пуст и не обжит. Он потоптался на месте и двинулся обыскивать дом на наличие хоть чего-нибудь, что могло подарить тепло, а Малефисента уселась на свой уже нагретый стул и принялась наблюдать за слугой. Так прошёл час, если не больше, и фея была в шаге от того, чтобы чувствовать на себе иней, пока Диаваль натурально дрожал, подняв плечи и вжав локти в рёбра. Так его поиски выглядели ещё более жалко и беспочвенно. Малефисента устало вздохнула. — Полно. Ты уже мозолишь мне глаза. Диаваль поднял на неё взгляд — такой жалостливый и несчастный — и шмыгнул, поджав синие губы. — Простите, госпожа... — Ещё поплачь мне тут, — фея подозвала его к себе и встала, отстегнув мантию. Ворон отшатнулся и округлил глаза так, будто она собиралась раздеваться перед ним и дальше, а он, конечно же, был свят и непорочен смотреть на такое. Малефисента закатила глаза и обратила его медведем: просто огромным, чёрным, устрашающим, но, главное, тёплым. Диаваль понял команду и лег на пол у стены, фея же села в лунку между его лап и, укрыв мантией их обоих (хоть и медведю это уже было не так нужно), прилегла на его мохнатый бок. Тепло, даже жар, буквально сочилось из тела слуги. Так они быстро задремали, но Малефисента не упустила возможности сказать: — В следующий раз я тебя общипаю и будет мне тёплая подстилка из чёрных вороньих пёрышек. Диаваль сглотнул и поёжился, но в новой шкуре страх был не так заметен, как в человеческом обличье, когда Малефисенту очень забавляли сумбурно и отчаянно скачущие на его лице эмоции. В целом, по прошествии времени фея уже не могла причитать, насколько ужасна идея Диаваля спасти её от хандры таким вот образом: поселившись в заброшенном домике лесника, где-то на перепутье между границами Персефореста и Топких Болот — в месте, где она была и не дома, и не на чужбине, где ничего, по идее, не могло бы напоминать ей о крыльях, которых она лишилась совсем недавно, или о Стефане, который её этих крыльев и лишил. Более того, сейчас, сегодня она могла бы сказать, что здесь было вполне неплохо. Диаваль расчистил снег вокруг домика и сделал тропинки к речке, сортиру и сараю. Она магией подлатала крышу, окна, и теперь по комнатам не гулял ветер. Получилось-таки найти печь и кое-какую посуду, а брезговать уже не приходилось, поэтому они могли спокойно открыть пару банок заплесневелого варенья и каких-то закруток. Впрочем, Диаваль научился находить под снегом ягоды и изредка разорял чужие кладовые (у белок и ежей обычно собиралось всё самое вкусное), так что они питались достаточно разнообразно. Только иногда ночью или по утрам было холодно настолько, что скрежетали зубы. Мороз покрывал узорчатым слоем окна и гнилые половицы начинали скрипеть сильнее. Но тогда Малефисента снова превращала слугу в медведя, и они грелись вместе, лёжа на полу. В целом, как бы язык не поворачивался это признавать, но Диаваль оказался прав: фея действительно стала меньше вздыхать и смотреть на небо с тоской, меньше задумчиво молчать, глядя в никуда. Её окружили какие-то заботы, о существовании которых она раньше и не подозревала, и это действительно отвлекало. — Не брыкайся. Ох, а вот и одна из самых приятных таких забот: чистка перьев Диаваля. Как-то раз она увидела, как он прореживал оперение, а как-то позже сама случайно выдернула пару (никогда она не видела на птичьем лице столько эмоций), так и пошло-поехало, закрутилось... Нельзя было сказать, насколько Диаваль был этому счастлив, но Малефисенте определенно нравилось вытаскивать из его кожи по пёрышку, а потом ещё и набивать его пухом подушку. — Диаваль, ещё раз дёрнешься, и я буду выдавливать их из тебя, а не выщипывать. Но Диаваль дёрнулся, а Малефисента, почему-то, до сих пор не изверг. Она столкнула его со своих колен и обратила человеком. Слуга возмущённо смотрел на неё снизу, неловко потирая ушибленное бедро. Она скрестила руки. — И чего брыкался? — фыркнула Малефисента. — Ты дёргаешь неправильно! Наглая птица. Фея поджала губы, возможно, даже обиженно. Она не противилась, когда он помогал ей с обрезкой рогов, хоть это явно было более болезненно (и хоть помогать ей — это его прямая обязанность). Когда охватывал жар после, позволяла ему менять холодные повязки на своём лбу. В целом была лояльна к его излишней щепетильности, когда он не отстал от неё даже после прямых посланий за мхом в соседний лес. Она не просила, и он не отстал. Теперь он не просил, и она также не собиралась сдаваться. Хотя бы из светлого чувства мести. Ведь это приносило пользу им обоим: после прореживая перьев он мог быстрее и выше летать, а после обрезки рогов она, по крайней мере, не мучалась со спиной. Малефисента прошла на кухню и подобрала со стула мантию, пока Диаваль, следуя за ней, не собирался затыкаться. Он говорил что-то о чувствах и ощущениях, которые каким-то образом связаны с выдёргиванием из него перьев. Как будто, если бы Малефисента его по-настоящему любила и ценила всё проходило бы более безболезненно. Бред. Птичий бред. Следуя его логике, если бы чувства Стефана к ней были не остывшими, ей было бы не так больно лишиться крыльев? Она сомневается. — Ты. закроешь. сегодня. клюв? Диаваль кашлянул, поправив воротник рубашки, и, наконец, наступила тишина. Он следил взглядом за тем, как фея встряхнула мантию и повертела её в руках, а затем постучала ногтём по птичьему черепку-застёжке. Ворон сглотнул и отвёл глаза к окну. Малефисента заметила. — Что? Он же не вороний. Возмущение вспыхнуло на лице Диаваля. — Всё равно мало приятного! — Если бы ты носил на груди человеческий череп, я не была бы против. — Я... Ммгх, начнем с того, что я бы никогда не нацепил на себя человеческий череп. — Почему нет? Ворон вскинул руки, а затем зажал пальцами виски. — Хотя бы потому что это ЧЕРЕП! Малефисента свела брови. — Ты буквально поедаешь разлагающиеся, воняющие, искорёженные трупы животных. Диаваль слегка стушевался, но был всё ещё достаточно упрям, и упёр руки в бока. — Во-первых, это не всегда выглядит настолько плохо. Ладно, почти всегда. Но это всё находится внутри! — То есть, ты признаешь, что соскребаешь со стенок нечто омерзительное и, при этом, считаешь эти стенки малоприятными? — Я не... — Полно, Диаваль. И она отвернулась. В конце концов это звучало даже почти как оскорбление. Он что, имел что-то против её одежды? Да в этой мантии больше ценности, чем в нём. (Хоть ворон и прервал её на размышлениях о том, что в пору найти что-то более тёплое.) На самом деле, она собиралась наколдовать мех, или что-то в этом роде, но теперь даже захотелось оставить мантию в былом великолепии. С этим симпатичным птичьим черепком на груди. Но в ней действительно сейчас уже было слишком холодно. Особенно когда Диаваля не получалось обращать медведем или запрячь растапливать печь: слуга — это всё-таки полезная штука, но один слуга хорошо, а два лучше, как говорится, — или так не говорится?.. Впрочем, Малефисента бы всё равно не отказалась. Диаваль заметно не поспевал за всеми её приказами, а в процессе ещё и, отчего-то, сильно уставал. Всего одна стирка в замёрзшем проруби, и он уже простыл! Всего полдня в облике кобылы в лес по дрова и обратно, и у него уже ноги не ходят! А баня! Господь, как он ныл! То ему было холодно, то ему стало слишком жарко. Малефисента вздохнула и присела за стол, поманив пальцами золотистые искры. Диаваль расценивал это, как издевательство. Над его ранимой душой и над его природой в целом. Безликий череп какого-то несчастного создания на её груди — ещё терпимо, но подарить ему кольцо с непосредственно вороньим черепом!.. Прямая насмешка. Плевок в лицо. Хоть оно и красиво сидело, почти полностью обхватывая палец, хоть оно и переливалось чёрно-сине-зелёным, подобно его собственным перьям — это всё ещё был вороний череп. Диаваль остался зол и обижен такому подарку. Устроившись в углу у окна, он наблюдал за тем, как она колдует, превращая свою летнюю мантию в зимнюю. Черный мех ложился на предполагаемые плечи, по всей длине запестрели позолоченные заклёпки, а подол украшали вышитые узоры. Фея выглядела довольной, хоть и, возможно, лишь своей шалостью, но всё же довольной. Диаваль, кажется, со дня знакомства не видел её такой. Она усмехалась, насмехалась, иронизировала, издевалась над ним, но кроме ухмылки, злорадства или оскала, радость никак не отражалась в её мимике. Сейчас он видел именно ту радость, ради которой и уговорил её переселиться в этот заброшенный домик лесника: ей было приятно и тепло от собственной шутки, Малефисента была довольна ей. Диаваль взглянул на свою ладонь в глубокие впадины вороньего черепа на кольце. Ну, возможно, он и не был так сильно обижен её подарком...