Когда наступает конец

Ризли протягивает руку и замирает взглядом сквозь падающие снежинки. Те, кружась, приземляются на полуперчатку и остаются там всего пару секунд, прежде чем безвозвратно раствориться, подобно жителю Фонтейна в водах первозданного моря. Что ж, сказочные переливы этих вод одно время сильно занимали мозг Ризли. Но не более, чем чужие острые глаза, взирающие исподлобья, но как будто сверху вниз. Ризли стряхивает руку. Путешественница держит ладонь на предплечье, касается вопросительным ненавязчивым, но с подтоном тревоги взглядом медовых глаз — теплых, как объятия матери — в неживых декорациях гор, объятых кричащим об опасности алым. Он мотает головой, мол, не важно. Прячет тоску в очередной раз, грубо заталкивая на глубину души. Взгляд остаётся непроницаем. Но лишь до первого воспоминания. Драконий хребет отыгрывается на отряде со всей хваленой мощью. Страшная буря закончилась пару часов назад, задержав экспедицию ещё на несколько дней. Сейчас они вереницей двигаются вдоль склона — пока горы смиловались и подарили лёгкие снежинки с почти неощутимым ветерком. Под ногой хрустит — Ризли тяжело вздыхает и вместе с рассыпчатым снегом убирает ногой поломанную кость. Небольшую, мелкого животного. Сапоги — высокие, надёжные, но снег все равно забивается под ремни, кажется, сквозь дорогую кожу ощущается его пронзающий холод. Ветер задувает в уши порывами. Холод кусает за щеки, сковывает движения и затрудняет дыхание. Редкие деревья, подчиняясь, склоняются с каждым разом всё ниже, к обледенелой земле. Где-то далеко слышится вой. Отчаянный и безнадёжный. Ризли хочется завыть в ответ. Кажется, путешественница вновь угадывает его мысли. Смотрит виновато, со светлой улыбкой. Ризли и хотел бы отвернуться, да не может. Душу скребут кошки, вновь и вновь возвращая к воспоминаниям. Душа, кажется, уже протерта в дыры. Путешественница разбивает одним движением агат и пару секунд Ризли ощущает нехарактерное и затрудняющее мысли тепло. Взгляд не фокусируется то ли от красного свечения, то ли от чего-то ещё. Девочка в красном, с которой Ризли поделился накидкой, неплохо управляется с луком и уже пятую минуту пытается раздробить лёд, скрывающий проход в ущелье. Ризли косится на свои металлические перчатки. Они тяжёлые и бесполезные в царстве вечного холода. Как и он. Для Ризли — загадка, зачем путешественница настояла на его компании. Он хмурится и в противовес болезненно улыбается. Здесь его охватывают знакомые чувства. И всё-таки, это не тот холод, к которому он привык. Ризли вспоминает равнодушный взгляд и ровный изгиб губ. Величественную осанку и сцепленные в перчатках пальцы. Мягкие пряди, покрывающие плечи, вымеренные и идеально уложенные. Невиллет похож на статую. Похож и образом и холодом, который обычно распространяется от мрамора. Правда, Ризли не пробовал обнимать каменные фигуры. Неуместное солнце показывается из-за облаков. Снег под ногами переливается и блестит, как блестит брошь на скрытой слоем одежды, недоступной шеи Невиллета. Ризли напряжённо смотрит, следит, как невидно вздымается грудь от ровных вздохов. Ризли ловит чужой взгляд и осознает, что Невиллет все понимает. От этого — страшно и больно. Ему хочется совершить абсурдные вещи. Подойти и дёрнуть за белый воротник, прижаться к чужим губам, насильно их раздвинуть и выжать хоть каплю тепла, взаимности, жизни. Но его удел — лишь подчёркнуто ровный тон, ни на грамм не отличающийся от официального. Ризли хватает того, что ему позволяют. Позволяют быть собой, сносят шутки и бесполезные минуты в компании, когда его присутствие будто и не нужно вовсе. После выполнения очередного дела Невиллет может позволить ему остаться на пару лишних минут. Привязывая этими лишними минутами до следующего задания. Ризли был одержим. Подмечал микроскопические мелочи, искал подтекст и верно исполнял приказы в обёртке просьбы. Он позволял Невиллету раз за разом сажать себя на цепь и держать подле, но на расстоянии. Он гордился безусловным доверием в виде грязных дел, которые поручал ему верховный судья. Он гордился, что имеет право видеть его чаще других. Он мучился, просыпаясь посреди ночи от очередного кошмара, где знакомые глаза преследуют его вплоть до момента его самоубийства. Он — лишь верный пёс, не имеющий свободы в этих отношениях. От шага в первозданные воды его удержала мораль. Мораль того, что жизнь не принадлежит ему. Что тяжёлая цепь — в руках в синих перчатках. И только ему решать, ослабить ее или натянуть. Вот, что такое настоящий холод. Ризли был готов броситься в нетронутое снежное поле, нырнуть в ледяные воды или прижаться щекой к стеклянной глыбе — это будет теплее, чем спокойный взгляд искреннего равнодушия. Он гасил пылкую любовь и подавлял угнетающую боль, оставляя лишь белую снежную пустошь. Ризли склонял голову, признавая власть. Над ним, кроме его взгляда, ничто не властно. Пока Ризли приносит пользу — он может видеть верховного судью. Может, когда-нибудь, он станет на шаг ближе? Прижмется губами к ладони и увидит отражение своего, безнадежно влюбленного взгляда? Поднимется с колен, перестав валяться в чужих ногах? Путешественница наносит добивающий удар ветром. Стирает пот с лица и кивает. Ризли послушно подходит, осматривает трупы врагов, против которые его элемент крио был совершенно бесполезен. Кажется, проступивших когда-то слез на глазах никто не замечает. Ризли выдыхает белый пар и запрокидывает голову. Он чувствует себя невозможно усталым. Голубое небо близится к закату. Отдает знакомым оттенком холода. Он снова вспоминает изящные черты лица и палитру темно-голубого, в которой он тонул безвозвратно очередной год. Но в душе больше ничего не отзывается.