И стоит туман над рекой Невой

      —Да похуй мне, — невозмутимо выдаëт Думский, отворачиваясь и с огромным интересом рассматривая облезлые обои. Перехватывает сигарету большим и указательным пальцем, с наслаждением затягивается и театрально выдыхает в потолок, задирая голову. Чувствует, как тëмные спутанные кудри тянут вниз и как натянулась бледная кожа на шее, очерчивая тонкие вены и кадык. Думает про себя: «Чудесно выгляжу» и вспоминает про завешенное пледом зеркало. Он уже и забыл вопрос, который задал ему Миша и давно не слушает нотацию, разверзающуюся посреди его тихой обители. Тихой и грязной. Посмотрите-ка, сам Московский пожаловал. Что это не оглядывается с отвращением вокруг и не убегает при первой возможности? Миша замолкает, — на что Шура настолько искренне радуется, что даже готов дать приказ зарядить салют по этому случаю, — и почти жалобно вздыхает, взывая к остаткам совести. Хотя кто, кого тут ещё взывает.       —Михаил Юрьевич, а хотите анекдот?— Шурочка откровенно потешается, хитро щурит глаза, и не дожидаясь ответа, давит довольную лыбу.—Коммунизм — это, когда вооружены до зубов, а зубов нет.       И заливается хохотом, откидываясь назад. Фальшиво. Громко. Останавливается только, когда чувствует лëгкую тошноту и острую боль, бьющую по вискам, снова горбится на своём стуле и устало трëт пальцами глаза.       Миша анекдот не понимает. Мише не смешно. Мише хочется кричать. А ещё кинуть стулом (по вкусу) в себя (по возможности).       —Шура, — Миша неловко перебрасывает новое имя на языке, обдумывая свою мысль.       Думский, вспоминая про спрятанный в шкафу на верхней полке грамм и ощущая почти физически, кончиками пальцев, витающий в воздухе мыслительный процесс и споткнувшийся на первой же букве вопрос, раздражается, прерывает его: —Вот и нахуй ты пришёл?       Миша молчит. Ответ прост: поговорить хочет. Хотя и готовился к худшему, шёл сюда даже с уверенностью, что проведёт вразумительную беседу. Сочинял тираду, что-то о вселенской, страдальческой любви, искренних извинениях и светлом будущем, надеялся на капризного, надменного Сашу, со сложенными на груди руками и гордо вздëрнутыми бровями, и представлял великое прощение и воссоединение, а нашёл это. Ну то, что осталось от Романова. Думский. А не осталось ровным счётом ни одной одинаковой буквы.       Шура достаëт ещё одну сигарету и передвигается к подоконнику, усаживаясь на него и вглядываясь в даль. Выдавливает тихую улыбку. Город за окном не радует. Потускневший, разбитый, из-за тумана дальше вытянутой руки не увидишь.       У Миши на руках вся страна в таком же состоянии осталась. В агонии. А он сидит в Питере, сверлит чистыми влажными глазами худощавую спину и покорно молчит.       Моторола Шуры разрывается от звонков битый час, но тот, как будто и не собирается обращать на неë внимание. Затягивается как-то жадно, ковыряет сломанными ногтями побелку, а сигарета всё не кончается.       —Говорят, тем, кто медленно курит, нечего терять, — Думский усмехается, видимо, что-то вспоминая. — Мерзость.       Питер удивительно метко бросает окурок в пустую банку из-под пепси и стекает с подоконника. Снимает трубку, когда Миша уже хочет кинуть несчастный телефон об стенку.       —На проводе. А, помню, — Шура кидает косой взгляд на Московского и отходит на пару шагов. Не далеко, но и не рядом. Миша не слышит разговора по другую сторону, но по тому, как меняется интонация и разглаживается морщинка между бровями, определяет — или собутыльники, или шлюхи.— Ну как договаривались. Я знакомого с собой приведу. Не убей с непривычки. Всё, гудбай.       Москва морщится. Знакомого. Ладно, переживëт. Пока не незнакомец и хорошо.       —Собирайся, — кидает ему Думский прежде, чем с грацией удалиться на зов долгожданного грамма. Миша красноречиво выгибает бровь, но со стула тут же вскакивает: —Куда?       Питер замирает на месте. С полминуты молчит, будто вспоминая, где он сейчас находится, а затем с треском щёлкает рубильник настроения, и Шура издевательски улыбаясь, выдаёт: —На концерт.

***

      Думский даже не пытается расслышать что там говорит ему взволнованный Миша, стараясь переорать ревущую толпу. В подвальном помещении, переделанном под сомнительный клуб, душно и накурено. Угашенные тела на танцполе перед сценой бились одним громким пульсом, тасуясь между собой, как карты в руках хитрого крупье. Московский растëгивает вторую пуговицу из слоновой кости на модной фирменной рубашке и обмахивается воротником. Искусственные синие искры освещают его золотистые волосы, лоснящуюся от пота шею и блестящие глаза, и Шура невольно сравнивает Московского с синим огнëм конфорки. Однако, иронично, что с огнём.       Питер хлебает своë ультрамариновое пойло, откидываясь на спинку дивана, закидывая голову, и рвëт пальцами бумажный зонтик на краю фужера. Всë классно. Он тянет это мгновение через цветную трубочку, смакует на языке и выплëвывает прямо в лицо Мише. Пусть помолчит немного. Ему полезно.       Дружки Шуры трещат на перебой, звонко ставя рюмки на стол, заменяют ими точки в конце предложения и предпринимают попытки затянуть в разговор и его, но тот только непривычно искренне улыбается, то ли наслаждаясь атмосферой, то ли ловя новый приход.       Группа на сцене сменяется, и компания Думского начинает громко улюлюкать и гудеть. Шура с видом победившего эту жизнь вальяжно встаёт из-за стола и лëгкой походкой направляется в самую гущу людей, еле касается пальцами танцующих, с улыбкой Чеширского Кота что-то им говорит, и те покорно расходятся в стороны. Волшебство не иначе. Московский озадаченно моргает, пока не начинает понимать, что толпа образует круг, оставляя в самом центре свободное место. О, так вот оно что. Слэм. Однако, неожиданно.       На первых аккордах Питер, как будто что-то вспоминает, перекладывает вещи из треников в олимпийку и снимает её, почти кидая Московскому. Миша польщëн. Какая честь, ему доверили олимпийку, как барышни доверяют кавалерам свои перчатки.

Косые взгляды, пустые лица Вчера не пил, но всё же тянет похмелиться

      —Жги, Шура! — дружки Питера свищут, закладывая пальцы в рот, явно наблюдая такое зрелище не в первый раз, а у Миши в голове никак не укладывается, как такое вообще возможно. Отрываясь от соотношения прошлого и настоящего, он прислушивается к словам песни и чувствует, как по спине предательски ползëт холодок.

В Неву прицелилась Адмиралтейским шприцем

Моя культурная дождливая столица!

      Люди, прыгая от нетерпения устроить беспорядок, заслышав нарастающее напряжение, бросаются в бой не на жизнь, а на смерть. Думский, улыбаясь широко и весело, разгоняется на месте и кидается плечом вперёд в самый центр толпы, как волна, разбивается о жестокий гранит. Его сразу же утягивает в поток горячей непокорной воды, и Питер настолько наслаждается общим настроением и ритмом песни, посвящённой ему, что Миша почти на физическом уровне чувствует, как Шуре сносит крышу напрочь.

Ты видишь эти тени, детка?

Это Питер рок-н-ролл!

      Думскому в хаосе неосторожно с силой дают по носу, и тот даже на секунду останавливается, глядя на капли крови, но в этот же момент одним движением растирает багровый росчерк по лицу и с новыми силами ныряет глубже. Московский, испугавшись, порывается за Шурой, чтобы вытащить его из этого дурдома и за ухо отвести домой, но его быстро ловят за локоть и усаживают назад. —Сиди. Не видишь, человек может единственный раз в жизни кайфует по-настоящему, — кто-то из компании, объясняет Московскому простые вещи, так, как будто тот ребёнок. — Не обламывай его, мужик. И Миша почему-то слушается. Может он и прав. Пусть переместит невыплаканные слëзы в необузданную агрессию.

Ты слышишь эти крики, детка?

Это Питер рок-н-ролл!

***

      Думский, мокрый и усталый, тянет Москву за руку на воздух, и как только слышит хлопок двери за собой, молниеносно поджигает сигарету. На улице ветер дикий, но туман рассеялся, и город мерцает тысячью неоновых огней. Ночная прохлада колко обхватывает и забирается под одежду, щекоча рëбра. Шура ëжится, стоя в одной футболке, и оборачивается на Мишу, выискивая в его руках свою олимпийку. —Оставил внутри, — отвечает на немой вопрос Московский, снимает с себя дорогущий пиджак и набрасывает на плечи Саши. Он, на удивление, не противится, просовывает руки в рукава и кутается, запахивая полы пиджака плотнее и поднимая воротник, чтобы укрыться от ветра. Курит торопливо, мечтательно глядя в небо и улыбаясь чему-то своему. Кровь на лице Питер всё ещё не вытер, и Миша мягко разворачивает его к себе лицом, глазами спрашивает разрешение, и получая утвердительный кивок, ласково большим пальцем оттирает следы бесовства с бледной кожи. Под светом одинокого фонаря, в пиджаке на два размера больше, растрëпанный и счастливый, Александр выглядит очаровательно нелепо, и Москва ещë никогда не хотел поцеловать его так сильно, как сейчас.       Романов усмехается и сам тянется к его губам.

Вдохни же полной грудью, детка..

Это Питер, рок-н-ролл!