Доминанта

Не то чтобы у него были какие-то определённые ожидания. Просто в его понимании «ухаживания» — это про различного рода подарки. Как-то раз одна из кадетов оставила ему целую коробку шоколада, и ему было почти жаль от неё избавляться, но есть из чужих рук было себе дороже. Особенно на военной базе Фатуи, простая предосторожность. Но с тех пор именно с чем-то подобным у него и ассоциировалось понятие «ухаживаний». Так что озадаченность не была чем-то странным, когда, спустя ещё несколько встреч, он осознал, что Чжун Ли… не пытается ему ничего дарить. Даже наоборот, каким-то образом выходило так, что это Тарталья задаривал его с ног до головы, просто потому что имел привычку таскать в кармане кошелёк вне дома. О Чжун Ли такого сказать было нельзя, и всякий раз, когда такое случалось, он делал столь озадаченно-смущённое лицо, что Тарталья в самом деле задумывался о том, что всё по-настоящему. Хотя язык не поворачивался называть подобную особенность «нормальной», тем более что Чжун Ли на память точно не жаловался. Видимо, она была прекрасной, когда касалась истории Ли Юэ и Гавани, в частности, но никак не бытовых вещей. Тем не менее, хоть подарков и не было, — Тарталья не жаждал их, просто испытывал лёгкий интерес, — всё же ощущался какой-то подтекст. Что именно это за подтекст, Тарталья сумел разгадать только на четвёртую встречу, к своему небольшому стыду. Его отвели в театр. И, как обычно, его ожидания не оправдались, поскольку «театр» оказался освещённой небольшой площадкой на верхнем этаже одного из домов. Сцена, увешанная полупрозрачными тканями, что легче ветра, стояла в самом центре из большого широкого круга из столиков и стульев. Тарталья оглядывался, перед внутренним взором видя огромный зал театра в столице Снежной. Определённо, они сюда не балет пришли смотреть, но это… чересчур отличалось от того, что он привык понимать и наблюдать. — Что Вас смутило? — спросил Чжун Ли спустя пару минут, пока они обходили этаж. Тарталья пожал плечами, провожая взглядом девушку в этом красном облегающем длинном платье из Ли Юэ, название которого он никак не мог запомнить. Таких как она он успел насчитать здесь пять. — Думаю, неужели Вам нужна помощь театра, чтобы рассказать мне о чём-то, — отвернулся, теперь глядя на Чжун Ли и усмехаясь. Тот слегка позабавлено вскинул брови и покачал головой. — Мои навыки не столь хороши, чтобы я мог сравнивать себя с актёрами. Вы были такого высокого мнения обо мне, я даже удивлён. — Не могу сказать, что Ваши рассказы были бесполезными, — прозвучало гораздо искреннее и благодарнее, чем он бы того хотел. Но правда действительно заключалась в том, что небольшая тайная экспедиция на могилу морского божества не прошла напрасно. Оставалось лишь до мелочей продумать план. Хотя использование древнего Бога было слишком рискованным, и Тарталья предпочёл бы прибегнуть к этому лишь в крайнем случае. — О чём пьеса? — быстро спросил он, отводя взгляд от возникшего на лице Чжун Ли удовлетворения. Вновь это опаляющее кожу чувство — чужое внимание было горячим и всепоглощающим. Обычно незаметное, но порой такое, будто бы Чжун Ли находился всего лишь в шаге от непоправимого. И это вызывало вдоль спины Тартальи мелкую, пробирающую дрожь. Как такая подавляющая сила скрывалась в простом консультанте, он не мог понять, начиная подозревать, что его где-то обманули. Или кто-то просто ужасно сделал свою работу, потому что всё не могло быть так просто. — «Гнев Хай Шань», — Чжун Ли ответил спокойно, обыденно, разве что не отпускало чувство, словно он видит каждое мгновение чужого замешательства, перерастающего в смущение. В груди так невовремя гулко застучало сердце, что Тарталья взялся рукой за перила, глядя на уходящую в объятья ночи Гавань. Это его не спасло. — Слышали об этом что-нибудь? — Не помню, чтобы Вы мне об этом рассказывали, — отозвался он, делая вид, что его очень интересует разглядывание города. А все мысли в его голове вились горячим вихрем. Краем глаза он увидел, как рядом с ним на перила кладут ладонь и попытался выпрямить спину, как если бы это могло вернуть ему вновь нарушенный контроль. — Лестно, — издал смешок Чжун Ли. — Вы слушаете только то, что рассказываю Вам я? — Какой бездны Вы творите? — сорвался на шёпот Тарталья, стискивая пальцами перила и вдыхая. Вдыхая и запоздало понимая, в чём дело. Запах. Он не слышал ночной свежести, не слышал ароматов глазурных лилий, распускающихся в небольших горшках по всей террасе, не слышал ничего, кроме Чжун Ли. — Напоминаю, — ответный шёпот не был дрожащим. Полный мягкости, он коснулся слуха и отозвался едва заметной дрожью в коленях. Сглотнув вновь скопившуюся во рту слюну, Тарталья повернул голову, глядя в золото чужих глаз. Чжун Ли склонил голову, спрашивая. — Могу задать личный вопрос? — Попробуйте, — фыркнул Тарталья, всё же справляясь с собой. Его всего лишь застигли врасплох. Разве что на языке горечью разливалось поражение. Это было абсурдно. — Я Ваш первый предназначенный? — Чжун Ли чуть сощурил глаза. Несколько мгновений Тарталья вглядывался в его лицо, но так и не увидел ни намёка на издёвку или насмешку. Его точно не пытались как-то задеть или унизить. Помолчав, он вздохнул: — Зачем Вам знать? Это что-то меняет? Чжун Ли несколько удивлённо моргнул, как не поверив, что Тарталья ответил именно так. Он опёрся о перила и сказал: — Нет, лишь праздный интерес. — А если честно? — выгнул бровь Тарталья, усмехаясь и расслабляясь. Хотя запаха опускающейся ночи до сих пор не слышал. Вероятно потому, что Чжун Ли стоял слишком близко. Так, что мог бы коснуться, совсем чуть-чуть наклонившись вбок. На мгновение Тарталья задержался взглядом на его руках — перчатки не скрывали длину и аккуратность его пальцев. — Вам интересна моя откровенность? — Чжун Ли едва заметно качнулся на месте, и Тарталья хмыкнул, возвращая взгляд к его лицу. — Если хотите, чтобы я был с Вами честен, то Вам придётся быть честным со мной. Достаточно просто, не так ли? — он беспечно пожал плечами, чувствуя предательский жар, расползающийся по затылку. Не до конца понимая, что именно сейчас делает. — Действительно ли всё так просто? — недоверчиво и полунасмешливо выгнул бровь Чжун Ли. — Вы были весьма категоричны в своём отказе мне. — Возможно, я стану более снисходительным, если мне понравится сегодняшний вечер, — предположил Тарталья, только после понимая, как это звучит. Как всё это выглядит. Невольно он стиснул перила пальцами, отворачиваясь и хмурясь. Вдохнув глубоко, понял — возможно, его дурманит запах. Потому он и начинает нести бред. Повисло небольшое молчание, после которого Чжун Ли качнул головой, спрашивая: — Господин Тарталья, мне кажется, Вы немного запутались в том, чего хотите. Это прозвучало так неожиданно по-наставнически, что Тарталья на секунду опешил. А затем опустил голову в мгновении слабости и усталости. Подняв руку, он бесцеремонно толкнул Чжун Ли в плечо и даже не удивился, когда встретил отчётливо сопротивление. Не сдвинув его ни на шаг, он просто сжал пальцы и сказал: — А Вы желаете мне помочь понять? Это ведь Вы вторглись ко мне со своим намерением ухаживать, — он вздохнул, поднимая взгляд и глядя в спокойное лицо Чжун Ли. Следующий вопрос оказался неожиданным для них обоих. — Зачем Вам Предвестник в пару? — Что ж, — Чжун Ли медленно вдохнул, не отводя взгляда, и усмехнулся. — Честно сказать, Ваша работа не вызывает во мне беспокойства. Вы мне интересны из-за того, кто Вы есть. — Лжёте ведь, — Тарталья снова пихнул его в плечо, но уже слабее, опуская руку и облокачиваясь о перила. — Я просто предназначен Вам. Поэтому Вас ко мне тянет. — Вы не мой первый, господин Тарталья, — неожиданно в голосе Чжун Ли возникло раздражение, столь явное и заметное, что Тарталья усомнился в услышанном. Однако он не ошибся, поскольку это же раздражение появилось не только в голосе — оно возникло на лице Чжун Ли, скользнуло в изгибе его губ и даже заставило золото радужки слегка потемнеть. От этого сердце налилось тяжестью и больно ударилось о рёбра, заставляя Тарталью сделать маленький, бесполезный успокаивающий вдох. Раздражение не исказило лицо Чжун Ли до неузнаваемости, но неожиданно придало ему странной жёсткости, от которой в груди отозвалось глупым томлением. — Почему же Вы тогда не повязали кого-то? — спросил Тарталья, заглядываясь на складку меж тонких бровей и сжатые губы. Чжун Ли подарил ему взгляд, где было больше задумчивости, чем всё того же раздражения. — Над этим я думаю последние полторы недели, — он коснулся собственного подбородка, возвращая себе самообладание, и Тарталья ощутил отголосок странной тоски по чужой эмоции. Ещё бы немного, и он бы поддался желанию разозлить Чжун Ли, чтобы вновь посмотреть на его выражение лица. — Есть догадки? — спросил он, улыбаясь собственным мыслям и пытаясь представить это красивое лицо в гневе. Или злости. Или… властности. Он моргнул, сгоняя наваждение. А шею вновь пекло жаром. — Полагаю, что ни один из них просто не отвечал всем моим требованиям, — легко ответил Чжун Ли, как если бы это была самая очевидная вещь во всём мире. Тарталья выгнул бровь, искренне не понимая. — А я отвечаю? — он оскалился, наклоняя голову вбок. — Мечтали об убийце в собственной постели, господин Чжун Ли? К его удивлению Чжун Ли рассмеялся. Это не был краткий смешок, это был настоящий, долгий, мягкий смех. Он не смеялся грубо, как делали это командиры во время кадетства Тартальи, не смеялся сдержанно или заливисто — его голос разлился в воздухе, став частью всеобщего шума, но не слившись с ним. Негромкий и посвящённый только Тарталье. Чжун Ли чуть опустил голову, прикрыв глаза, а когда закончил, то посмотрел на него довольно, с отчётливым интересом и желанием. В том желании не было ни капли похоти, как бы Тарталья ни силился её там найти. То, что испытывал и давал увидеть Чжун Ли, полнилось чем-то настоящим, не опороченным присущей каждому человеку мерзостью. Будто бы его цель была чем-то большим, чем превращение Тартальи в свою собственность. — Почему только в постели? — спросил Чжун Ли, позволяя просочиться игривости в вопрос. Прошло мгновение, и Тарталья так погрузился в мысли о смехе и чужих намерениях, что пропустил это лёгкое движение, окончившееся дыханием возле его уха. — Господин Тарталья, для простого убийцы Вы слишком очаровательно краснеете шеей при смущении, а я ведь ещё не сделал ничего особенного. Вздох встал в горле под сбившийся ритм сердца. Тарталья отшатнулся, но было уже поздно — от него отстранились и направились прочь. Лишь напоследок Чжун Ли оглянулся, улыбаясь с толикой очевидного превосходства. — Представление начинается. Нам стоит занять свои места. Тарталья резво отвернулся, и ужас скрутился ледяным шаром где-то в животе, когда он ощутил, как под вечерним, прохладным ветром пылает лицо. Бесполезно потёр щёку, сквозь ткань перчатки чувствуя собственное смущение, которого не должно было быть. Всего этого не должно было быть, он здесь на миссии, а не ради какой-то бездумной интрижки. Да и с кем — со много о себе мнящим консультантом из похоронного бюро! В Чжун Ли не было ничего особенного, кроме его странной, непоколебимой уверенности в том, что Тарталья обязан был принять его приглашение. Это нагло, невоспитанно и очень, очень эгоистично. Возможно, не Тарталье за это ругать Чжун Ли, поскольку он не мог назвать себя образцом для подражания, но ведь должны же быть хоть какие-то границы. А его так… подавляют? Дрожь пробежалась вдоль позвоночника, и Тарталья крепче прежнего, до боли в пальцах, вцепился в перила, слыша, как за спиной рассаживаются на свои места зрители. Лихорадочно облизав губы, он набрал как можно больше воздуха в грудь, как если бы это могло хоть немного притушить внутренний огонь. Ему удалось выпрямиться и развернуться. Придётся сидеть за одним столиком с Чжун Ли пару часов, но во время выступлений не говорят — это спасёт его от словесных провокаций. На лице чуть не возникла горькая усмешка, поскольку он действительно опасался того, что мог придумать Чжун Ли. Это было глупо. Чжун Ли был человеком. Да, умным, да, с Глазом Бога, да, работал на Фатуи, что точно не говорило о нём как о добросовестном гражданине Ли Юэ, но всё это в совокупности никак не характеризовало его как того, кто мог подавлять одного из Предвестников Царицы. Пусть и самого последнего по номеру. Ненормально. На столике уже стоял чайник, пара чашечек и небольшая корзиночка с баоцзы. Опустившись на свой стул, Тарталья тут же прикипел взглядом к украшенной, но лишённой какого-либо действия сцене. И постарался не так очевидно стискивать пальцы в замок на коленях. Он не нервничал. Его совершенно не сбили с толку разговор и собственная реакция. Всё под контролем. Краем глаза всё равно видел, как Чжун Ли разливает им обоим чай, и чудилось, будто чужой взгляд слишком откровенно скользит по его телу. Могло быть как плодом его воображения, так и правдой, учитывая, насколько на самом деле Чжун Ли оказалось всё равно на нормы приличия. К его счастью им не пришлось очень уж долго сидеть в тягучей тишине, которую не могли разбавить даже переговоры других зрителей. Казалось, что их столик накрыло непроницаемым куполом, ловушкой. Тарталья силился дышать ровно, не допуская ни единой лишней мысли о том, кто сидел на расстоянии короче вытянутой руки от него. Но затем заиграла тонкая, дрожащая мелодия, и Тарталья сумел-таки отвлечься. К моменту, как полупрозрачные ткани вскинули невидимые руки, а за ними загорелись спрятанные за стеклом ламп огни, сумерки окончательно сгустились. Темнота словно бы окутала весь этаж, текла рекой меж зрителей, но не приближалась в пляске синего и фиолетового цветов — по сцене меж тканей носились человеческие тени, по ушам ударила музыка, и все сумасбродные и полные замешательства мысли сгинули, как маленькая шлюпка в бушующем море. Тарталья запоздало понял, что на его вопрос о пьесе так и не ответили. Впрочем, сейчас это не так важно. Хоть затянувшаяся песнь в большинстве своём оставалась для него резким, неразборчивым звуком, однако догадаться о сюжете не составило труда. Особенно, когда на сцене, будто по волшебству, из ниоткуда появился корабль. А точнее, его небольшое подобие. Это напоминало старые детские сказки о богатырях, которые ему рассказывала мама. Храбрые, сильные люди всегда почему-то противостояли самому ужасающему злу в этом мире. Тарталья подпёр голову кулаком, глядя на сцену с пересудами актёров, — «ах, как же так, погибель наша в море завелась!», — разрозненно вспоминая о несбывшейся детской мечте. Не ему быть главным героем очередной легенды о храбром богатыре со снежных земель. О фатуи не снимают пьес, даже в Снежной — Её Величество не пыталась сделать их героями. А сами фатуи точно кто угодно, но не герои. Скорее… фанатики? Невольно поморщившись, Тарталья потянулся к столику и отхлебнул чая, силясь утопить ненужные мысли. На сцене продолжалась бурная пляска — капитан корабля, напоминающая ему, по какой-то причине, смутно знакомую женщину, заливисто смеялась под всё продолжающуюся песнь. Актёры всплёскивали руками, перебивали музыку, взмахивали тканями, имитируя волны и порывы ветра вокруг корабля, а пираты — именно они, внезапно, оказались главными во всей этой постановке, — взмахивали саблями, притворно испивали алкоголь, сражались со «злодеями», и всё это неожиданно задорно и даже… весело. Не то чтобы Тарталья считал Чжун Ли унылым. Хоть у того и была некая зацикленность на истории Ли Юэ, на коллекционировании безделушек — иногда очень дорогих, но иначе как «безделушкой» нельзя было назвать большинство лежащего на прилавках, неизменно притягивающих янтарный взгляд, — на чае… Всё это было совершенно отличным от того, к чему Тарталья привык, однако он был полностью уверен, что поймал волну Чжун Ли. Так что ему казалось, что вкусы того не включают в себя яркие постановки с порой даже похабными шутками, от которых воздух ненадолго наполнялся смущением зрителей. Тарталья с интересом покосился на Чжун Ли, не поворачивая головы, и тот, вроде как, сидел вполне спокойно и с интересом взирал на то, как капитан пиратов с бутылкой в руке взмахивает саблей, а её противник падает «за борт» фальшивого корабля. Первая часть пьесы закончилась несколько внезапно, но, на взгляд Тартальи, иначе и быть не могло — в тканях за пьесой поднялась огромная, монструозная тень, и затяжная, тревожно-героическая нота лопнула натянутой струной под резко наступившую тьму. Слабый фонарный свет с улиц едва ли дотягивался до верхнего этажа, и в потёмках с трудом проглядывались мельтешения скрывающихся со сцены актёров. Прошло не более минуты, прежде чем вновь зажгли свет и объявили о коротком перерыве, после чего Тарталья неожиданно для себя громко выдохнул, как если бы до этого не дышал вовсе. Столь впечатлился? — Всё в порядке? — конечно, это услышали. Мягко повернув голову, Тарталья с лёгкой неловкостью улыбнулся. — Да, конечно, слегка удивился. — Удивились появлению монстра? — чуть склонил набок голову Чжун Ли, беззлобно усмехаясь. И смотря как-то… очень внимательно. Тарталья сделал быстрый вдох, прогоняя ощущение сгущающегося в щеках жара. — Нет, у меня лишь создалось впечатление, что Вам больше нравится нечто более лиричное, а не пафосное и героическое, — озвучил он мысль, складывая руки на животе и позволяя себе расслабиться. Вокруг с небольшим шумом покидали свои места зрители, рекой потянувшись в сторону стола с небольшими закусками в виде лотосового печенья, рисовых шариков и пампушек, и ещё чего-то, названия которого Тарталья пока что не знал. Появившаяся на лице Чжун Ли уже более открытая улыбка заставила его слегка нахмуриться в непонимании. Во-первых, это было несколько неожиданно — Чжун Ли улыбался так, словно был рад словам Тартальи, хотя тот определённо не пытался сделать тому комплимент. Во-вторых, в свете горящих ламп проявилась небольшая мелочь в виде чересчур заострённых для человека клыков. — Что? — Тарталья поспешно увёл взгляд от чужих зубов, про себя сокрушаясь от запоздалого осознания: янтарные глаза тоже не у каждого встречного бывают. Это же страна адептов, с чего он взял, что в венах Чжун Ли нет ни капли божественной крови, если, очевидно, тот обладал настолько выделяющимися чертами? — Мне нравится, что Вы уже постепенно понимаете мои предпочтения, — проговорил Чжун Ли, и Тарталья чуть не задохнулся — от возмущения, но ни в коем случае не от смущения. Ни разу. — Опять Вы за своё, — он отвернулся, скорее пряча взгляд, чем пытаясь показать своё недовольство. Тело вновь его предавало: сердце в груди стучало слишком отчётливо, а по коже бежали волны мурашек. Жар пронёсся по шее, и Тарталья коснулся её, тут же отдёргивая руку и сжимая её в кулак. — О чём Вы? — невинность в вопросе Чжун Ли заставила Тарталью не слишком культурно фыркнуть от смеха. Покачав головой и кое-как собравшись с духом, он посмотрел в ответ и как можно более твёрдо произнёс, не допуская разоблачающей дрожи в голос: — Всё время переворачиваете мои слова. Вас послушать, так это я пытаюсь за Вами ухаживать. — Я определённо был бы не против такого, — ответил Чжун Ли, хитро сощурив глаза. Тарталья сжал губы в линию, почти до боли, но не дал вырваться грубости. Тем более, что спустя небольшое промедление Чжун Ли уже без игривости в голосе добавил. — Однако не строю иллюзий. Мне просто хочется, чтобы Вы от наших встреч получали удовольствие. Неужели такое моё желание на самом деле преступно? Самое ужасное во всём этом, так это то, что Тарталья не мог возразить, при этом не поступившись обыкновенной логикой и не выставив себя дураком. При всех откровенных желаниях Чжун Ли, тот в самом деле не пытался как-то переступить особенную грань дозволенного. Все его слова от начала и до конца хоть и полнились полунамёками и открытой симпатией, но не несли в себе цели оскорбления. Что плохого сделал Чжун Ли за все их прошедшие встречи? Ничего, поскольку на деле он оказался исключительно полезен. Что должно было бы злить Тарталью, ведь лишало его такого чудесного повода прекратить эти встречи, а приятным бонусом могло послужить ещё и обвинение Синьоры в её некомпетентном подходе к выбору информаторов. Но в итоге они здесь. Тарталья не может даже солгать о том, что ему всё это не понравилось. А желал ли он придраться к тому, что его вечер был украден и превращён в типичное свидание, против его воли, поскольку хоть постановка и веселила, но не несла в себе никакой полезной для его миссии информации? Конечно да. Вздохнув, он спросил, немного скалясь и глядя на Чжун Ли снисходительно: — Вы привели меня сюда, так как решили, будто мне понравится пьеса? — опять же, ничего преступного в этом не было, ни на каплю. Но лучше уж Тарталья будет ратовать за бесполезность подобных вечеров, чтобы свести их к минимуму, чем позволит себе проиграть. Особенно после того, как его так нагло подавили перед началом спектакля при помощи одного запаха. — А Вам понравилось? — спросил Чжун Ли. Осветившая его лицо искренность чуть не заставила Тарталью пожалеть о том, что он хотел сказать дальше. — Понравилось. Это всё, за чем я здесь? Чтобы удовлетворить Ваше желание побыть со мной рядом? — он увидел, как по лицу Чжун Ли пробежала тень понимания. А затем, к озадаченности Тартальи, Чжун Ли разразился смехом — знакомым, но не таким громким, как раньше. Он спрятал его в ладони, спустя пару секунд вновь смотря с хитростью и вниманием. — Я рад, что Вы оценили. У меня было две причины привести Вас сюда, — он сделал жест рукой, показывая два пальца, и Тарталья невольно проследил их длину, после моргая и возвращая взгляд ко всё такому же светлому, полному удовольствия лицу. Чудилось, что тягучий янтарь глаз засиял ярче, будто переливаясь под лучами солнца. — Первую вы угадали. Учитывая известное о Вас, мне показалось, что Вам скорее понравится пьеса, полная сражений, нежели философская постановка о вещах эфемерных и сложных. — Какого Вы плохого обо мне мнения, — усмехнулся Тарталья, и Чжун Ли тут же покачал головой, впрочем, отвечая ему всё той же лёгкой и довольной улыбкой. — Речь о предпочтениях, а не о Вашей способности воспринимать мир и понимать сложные сюжеты, — Чжун Ли чуть вздохнул, пожимая плечами. — По какой-то причине я не сомневаюсь в том, что мы можем подискутировать о различных парадоксах или философских дилеммах, но вопрос в другом: будет ли этот разговор Вам приятен? — Зачем Вы делаете это? — спросил Тарталья, искренне не понимая, и, увидев вопрос в чужом взгляде, объяснил. — Зачем пытаетесь ставить именно меня во главу угла? Вам же ведь точно понравится разговор о парадоксах, не так ли? Но всё, чем Вы занимаетесь, так это искусственно заставляете меня испытывать к Вам интерес. — Вы испытываете ко мне интерес? — переспросил Чжун Ли, неожиданно чуть понизив голос. Закатив глаза, Тарталья отвернулся, чуть не прикусив себе язык за оговорку и продолжив: — Он искусственный. Вы делаете вид, что знаете меня, но это на самом деле не так. Всё это, — он обвёл рукой зал, задерживаясь взглядом на пустой сцене, затем возвращаясь им к Чжун Ли, — фарс, причём фарс ради исключительно Вашего удовлетворения, а не моего. И при этом Вы пытаетесь меня убедить в том, что всё ровно да наоборот, но я не просил ни о чём из этого. Повисло молчание, и Тарталья не смел отвести взгляда. Чжун Ли смотрел на него в ответ, с едва заметным изумлением, с каждым проходящим мгновением перерастающим в нечто… иное. Глубокое, заставляющее только было сияющую радужку густеть. Взгляд Чжун Ли постепенно темнел, прежде чем стать непроницаемым и фальшиво-спокойным. Тарталья был готов к холоду на его слова, однако ответом ему была уже знакомая открытая улыбка с демонстрацией заострённых клыков. — Господин Тарталья, я определённо испытываю наслаждение от разговоров на трудные темы, но Вы упускаете кое-что из виду, — его взгляд медленно скользнул ниже, вдоль всего тела, до самых ног. Тарталья заставил себя остаться на месте и не ёрзать, хотя грудь и сердце обожгло от столь красноречивого внимания. Медленно Чжун Ли вернул взгляд вверх, продолжая. — Определённо, я движим эгоизмом в отношении Вас — всё же, я уже успел выразить претензию на Ваше сердце, а Вы позволили мне это, хоть и отказали в начале. Я всего лишь следую своим словам, пытаясь узнать Вас лучше, в ответ знакомя Вас с собой. Это так удивляет? Тарталья смог разве что цокнуть языком от досады. Взъерошив волосы, он сказал: — Господин Чжун Ли, я не горю желанием тратить время лишь на то, чтобы ходить с Вами в театры или ещё куда исключительно ради «обоюдного знакомства». — Вы очень жестоки, — усмехнулся Чжун Ли, но так, будто это его совершенно не смущало. Даже наоборот, в его всё таких же потемневших глазах сквозило одобрение, и отчего-то у Тартальи пробежали мурашки вдоль спины. — И столь несправедливы. Говорите такие вещи, лично дав добро. — Просто мои требования достаточно высоки, если подписались, то придётся соответствовать, — безжалостно отсёк Тарталья, с удовлетворением видя, как дёргается уголок губ Чжун Ли в намёке на гримасу. Или то был сдерживаемый смех? На мгновение Тарталья озадачился, но тут же прогнал лишнюю мысль, спрашивая. — Ладно, это уже Ваши проблемы. Что за вторая вещь, из-за которой Вы привели меня сюда? Эта пьеса имеет какое-то отношение к моей миссии? — О, это очень занимательная деталь. Мне казалось, её заметно сразу, но Вы меня приятно удивили, — легко согласился на смену темы разговора Чжун Ли, но что-то во всём его виде показывало, что каждое слово, сказанное здесь, он отложит в своей идеальной памяти. А возможно, и не только слово. Он слегка качнул головой в кивке, указывая на передний ряд из трёх столиков. Секунду поколебавшись, будто если отвести взгляд, то на него тут же набросятся, Тарталья всё же посмотрел в предложенную сторону. И слегка нахмурился, увидев там статную женщину в золото-белом платье и длинными светлыми волосами, часть которых была собрана в пучок на затылке, а часть спадала белым водопадом по спине почти до самого пола. Она слегка повернула голову, разговаривая с какой-то девушкой, и Тарталья застыл на месте. Искренне не понимая, каким образом он не сумел заметить саму Волю Небес среди зрителей пьесы ранее. — Госпожу Нин Гуан часто видят здесь, всё же, «Гнев Хай Шань» посвящён её самой близкой подруге, капитану Бэй Доу, — размеренно проговорил Чжун Ли, доливая в свою опустевшую чашечку чай и беря её в руки. Отпив глоток, пока Тарталья пытался переварить информацию, он добавил. — Прекрасное место для неофициального знакомства с одной из глав группировки Цисин, не так ли? — Вы с самого начала… — пробормотал сбивчиво Тарталья, не веря тому, что произошло и продолжая наблюдать за тем, как самая влиятельная женщина Ли Юэ просто сидит в первом ряду и ждёт продолжения пьесы. — Конечно, мне же нужно быть полезным Вам, — ответил Чжун Ли спокойно. Не сдержавшись, Тарталья уставился на него, глядя на эту лёгкую, чуть издевательскую улыбку на красивом лице. Чжун Ли опасно сощурил глаза. — Всё ещё думаете, что теряете со мной время? На счастье Тартальи, ему не пришлось отвечать. Свет мигнул, оповещая о продолжении постановки. Поднялся шум — зрители возвращались на свои места. Чуть дрожащей рукой Тарталья налил себе чаю и тоже отпил, пытаясь вместе с ним проглотить и шок, и смущение. Потому как он был столь поглощён своим вниманием к Чжун Ли, что буквально чуть не проморгал свой шанс на сближение с Цисин. Абсурд. Всё это было абсурдом. И сердце в груди стучало также бешено-абсурдно.

***

Это точно не было какой-то игрой ради удовлетворения собственного эго. Поступал ли Чжун Ли эгоистично? Безусловно. Поступал ли он так только потому, что желал оставить под линией рыжих волос, на бледной шее с крапинками слабо заметных веснушек след от своих зубов? Не совсем. В самом деле, ещё не опускался он столь низко, до простой, типичной и уродливой похоти. Стройся все его чувства исключительно на этом желании, то они бы не продержались столь долго. Это скучно — просто кого-то «желать» в плотском удовольствии. Тарталья же с самой первой встречи не имел ни шанса обратиться в его глазах лишь куском мяса, который можно съесть и не подавиться. И в каком-то смысле Чжун Ли даже испытывал стыд за собственное удивление. Как так получилось, что он всё глубже грязнет в чувствах к тому, чей век столь мал и ограничен? Будто бы с самого начала, где-то на подкорке своего сознания, он никогда и не рассматривал человека как достойную себе пару. Мысли не вслух, очевидно, лишь подсознательная убеждённость, что если и связывать жизнь, то с кем-то из Предела — хоть и нечасто, а новые адепты рождались из стремлений, веры или силы духа. Так что, на закостенелый взгляд Чжун Ли, ему в пару больше подошла бы дочь Божественного Зверя, Ян Фей, за чьим взрослением он буквально наблюдал, чем Предвестник Фатуи, прибывший ради его убийства. Именно за такое пренебрежение в его сердце и начали распускать цветы? И какие ведь: с тёмными, будто ночь, стеблями и глубокой синевы лепестками. Да так, что с каждым днём он думал скорее уж не о скромной клумбе, а о разрастающемся саде-лабиринте. Куда же он мог его завести? Может, к пропасти, может, к новому взлёту. Всё то не так уж важно, на самом деле, когда он об этом задумывался. Всё происходящее должно было быть лишь играемым им реквиемом перед собственноручно вырытой могилой для его божественного статуса. Гео Архонт сгинет без следа, и останется лишь скрывающийся под личиной смертного Верховный Адепт. Случилось ли так, что его жажда Тартальи основывалась на потаённом желании сохранить Сердце Бога ещё ненадолго? Или же то, наоборот, его попытка подготовиться к обычной жизни, где есть семья, любовь и мир? Что ж, для последнего ему тогда стоило выбрать кого-то без запаха крови на коже. Для первого — кого-то из адептов. Означало ли это, что тогда он идёт исключительно на поводу собственных низменных инстинктов? Нет, до встречи с Тартальей он вполне легко с ними управлялся. Всё могло быть гораздо проще — неудачное стечение обстоятельств, в котором Тарталья возник в его жизни столь поздно, что ничего уже не поменять. И всё же он постарается, дабы в его ладонь добровольно легла другая, бледная и вечно спрятанная в серую полуперчатку. Не как Гео Архонт, но как Верховный Адепт, как Моракс, он мог удовлетворить того зверя в человеческой шкуре, которого от него и ото всех остальных неэлегантно пытались прятать. — Мне кажется, Вы не воспринимаете меня серьёзно. Вот так тема о каменном лесе посреди океана сменилась. Опешив, Чжун Ли замолчал, немного запоздало закрывая рот и глядя в пронзительные, синие глаза. В них всё ещё не было даже намёка на искру, на отголосок жизни, но то всё было и не нужно. В случае Тартальи не глаза отражали его душу. За них это делал запах, сейчас так и полнящийся густым, горячим негодованием, из-за чего оттенок крови в нём становился резче, и при вдохе невольно чудилось, как он оседает на языке железистым привкусом. Чжун Ли подавил клокот зарождающегося в груди довольного рычания и в искреннем непонимании спросил. — Я как-то оскорбил Вас сейчас? — хотя был уверен, что за последние два часа их встречи не сказал ровным счётом ничего «не по делу». На это Тарталья просто опустил пустой взгляд к столику между ними, с чайным сервизом, с небольшими закусками, а затем уставился на открывающийся с их места вид — на всю начинающую гореть в своём вечернем великолепии Гавань, утопающую в закатном солнце. От понимания Чжун Ли не сдержал смешка и поспешно прислонил пальцы к губам, подавляя более отчётливую и откровенную реакцию. На следующем вдохе пробуя знакомый ему оттенок пылкого раздражения. — Вас оскорбляет то, что наша встреча проходит в таком живописном месте? — губы сами по себе растягивались в улыбке от того, как исказилось чужое лицо в открытом недовольстве. И уязвимости. Если бы сейчас Чжун Ли прислонил ухо к якобы мерно вздымающейся груди, то без труда услышал бы дикий ритм чужого сердца. Тарталья точно не был лёгкой добычей. Да и добычей в принципе. Какой интерес создавать пару с тем, кого считаешь собственной жертвой? Это звучало… недостойно. Так что Тарталья скорее был молодым хищником, нуждающимся в большем времени этого мира и опыте. И всё это, конечно, Чжун Ли мог подарить ему в обмен на доступ к его сердцу. Справедливая плата, не так ли? — В чём смысл? — проговорил Тарталья медленно, и их взгляды пересеклись. Видимо, о каменном лесе на сегодня можно было забыть, что не могло не радовать. Была тема интереснее и откровеннее. — В чём смысл ухаживать за Вами? — переспросил Чжун Ли, и Тарталья слегка взмахнул рукой, будто имел в виду нечто иное. Поджав губы и всё же уведя взгляд в свою чашечку с чаем на столе, он глубоко вдохнул и сказал: — Я Предвестник Фатуи, господин Чжун Ли. И Ваше желание всё ещё кажется мне бездумным, — он слегка нахмурился, затем невесело и даже немного опасно усмехаясь. — Или Вам просто хочется острых ощущений? Почему Вы улыбаетесь? Океаны его глаз резко похолодели, и удивительно, что не покрылись льдом. Чжун Ли же ощущал, как в его сердце, будто бы абсолютно пустое до этого, начинает литься жгучая лава, наполняя до краёв и заставляя гулко, тяжело пульсировать. — Искренне радуюсь, что Вы вновь решили напрямую поговорить о моих мотивах и складывающихся между нами отношениях, — ответил он предельно честно, заставляя и так резкий запах крови стать насыщеннее. Ярость сгущала чужой аромат, и Чжун Ли, вероятно, должен был задыхаться в нём, но, к несчастью Тартальи, он мог пить пронизанный им воздух как лучшее в своей жизни вино. Лишний раз доказывая, что эта их связь становится лишь совершеннее с каждой встречей. Чжун Ли посмотрел на разделяющий их столик, ощутил лёгкое покалывание на кончиках своих пальцев, будто наружу рвались когти, и предложил, поднимаясь со своего места. — Давайте пройдёмся, господин Тарталья. На него посмотрели с подозрением. Вполне оправданным и справедливым. Однако Тарталья не был бы собой, не прими он этот завуалированный и простой в своей сути вызов. Вместе они покинули маленький ресторан, минуя двери и спускаясь по лестнице, сворачивающейся змеёй вокруг дома, затем останавливаясь на небольшом пролёте. До земли всё ещё было далеко. — Зачем мы здесь? — спросил Тарталья, опираясь о перила, складывая на них руки и, видимо, сам того не желая, изгибаясь в спине слишком провокационно. Чжун Ли задержался взглядом на пояснице, скрытой под складками одежды, и через силу заставил себя отвернуться, вставая рядом и глядя на наполняющиеся вечерним шумом улицы. — Мне хочется быть честным с Вами, и потому я попрошу у Вас этого в ответ, — проговорил он. Тарталья поморщился, уже не пытаясь держать лицо. То ли устал, то ли попросту надоело. Поведя плечами, он заметил: — Используете мой приём против меня же, — он поднял на него взгляд, затем неожиданно мелко вздрагивая. Спустя секунду он выпрямился, выглядя гораздо более хмурым, чем до этого. Чжун Ли не мог его винить — всё же, глядеть на Тарталью сверху вниз было… приятно. Но, очевидно, даже такое мимолётное действие задевало гордость воина из Снежной. — Верно, но чуть увеличу цену: за Вашу честность расскажу ещё одну тайну тюрьмы Архонта Вихрей, — легко согласился Чжун Ли, немного лукавя. Тарталья на мгновение стиснул пальцами перила, качнулся из стороны в сторону, раздумывая. По его лицу пробежала тень, от чего Чжун Ли проглотил рвущийся наружу довольный смешок — ему не хотели отказывать. Не зря ведь он все встречи доказывал свою исключительную полезность. Да и сам Тарталья несколько дней назад сказал ему, что из каменного леса фатуи вернулись с печатью адепта. — Разве там есть ещё, что прятать? — выгнул бровь Тарталья, в бесполезной попытке убедить самого себя в не такой уж и сильной необходимости идти на сделку. В попытке не глупо и не позорно отступить. — Так ли Вы в этом уверены? — мягко спросил Чжун Ли, спустя мгновение видя, как Тарталья сожалеет о собственном вопросе. Помолчав, тот вздохнул. — Хорошо, давайте я буду… честен. А его раздражение будто бы заставляло воздух пульсировать. С каждым разом Тарталья всё сильнее напоминал готовый проснуться вулкан — на дне его зрачков уже тлело. Отчего-то это же заставляло Чжун Ли внутренне плавиться, тая от столь бурной реакции. Конечно, он не хотел гневить своего предназначенного почём зря, но путь через яркие эмоции, пусть и столь злые, чудился наиболее подходящим вариантом. Учитывая, что Тарталья пытался казаться хладнокровным. Неизвестно даже почему, ведь гневом он мог бы жечь врагов на поле гораздо эффективнее и… восхитительнее, иное слово просто не шло на ум. — Вы сказали, что Ваше сердце не занято, — медленно заговорил Чжун Ли, прослеживая мигом проявившееся в сжатии чужой челюсти напряжение. — Сказали, что в таком плане я не интересен. Но… Вы напрямую не подтверждали этого, однако сделаю вывод, что для Вас — я первый встреченный предназначенный. Если же мои слова верны, то скажите: отчего так категоричны? Помедлив, Тарталья облизал губы, как пытаясь при помощи столь малого действа вернуть себе контроль. На секунду его самообладание треснуло, но Чжун Ли мог лишь жалеть о том, что не сумел в точности разглядеть чужие чувства. Хоть и не отрывал взгляд от манящей синевы, сейчас мерцающей в лучах фонарей ночной Гавани. — Судя по всему, у Вас на всё есть своё мнение, потому лучше сами поделитесь, — ответил Тарталья, пожимая плечами, как пытаясь стряхнуть собственную скованность, но та уменьшилась лишь на толику. — Видимо, мне стоит простить Вам такое увиливание, — с тихим смешком сказал Чжун Ли, затем видя, как Тарталья слегка закатывает глаза. Дав себе мгновение на любование, он пошёл на уступку. — Страх. Мне кажется, всё дело в страхе. В следующую секунду Тарталья разразился от начала и до конца фальшивым, но оттого не менее приятным слуху смехом. Чжун Ли улыбнулся, прикрыв глаза и вслушиваясь, распознавая знакомые фальшивые нотки и ненадолго погружаясь в фантазию о настоящем, красивом и заливистом смехе. В фантазию, где причиной искренности этого смеха мог быть он. — Страх? Я боюсь Вас? — притворное веселье совершенно не сгладило остроту тона. Чжун Ли моргнул, возвращаясь в настоящий миг, и утонул в двух ледовитых морях, чьи воды разом заморозили воздух в его легких. Тарталья мог быть пылким, яростным, а ярость его напоминала огненную бурю, и чудо, что пока что всё это удавалось видеть лишь отголосками, пусть и достаточно яркими. Однако же истинная злоба Тартальи походила на лезвие ледяного, зазубренного клинка, вонзающегося под рёбра и раздирающего мясо в клочья. Под остриём же этого клинка Чжун Ли как никогда ощущал тяжесть и жар своего сердца. Как же долго оно не полнилось таким желанием, таким контрастным, самосжигающим его чувством. Таким, что голову невольно посещали мысли о собственной жизни, которую Тарталья ведь стиснет в пальцах и превратит в месиво, не моргнув и глазом. — Надеюсь, что нет, — чуть хрипло ответил Чжун Ли, чуть сильнее сжимая рукой перила, слыша едва заметный хруст дерева под пальцами и ощущая, как ткань перчаток опасно натягивается на кончиках пальцев под выступившими когтями. — Мне не нужен Ваш страх, господин Тарталья. Я здесь определённо не за этим. — Тогда чего же я боюсь? — выгнул бровь он, с вызовом, со всё тем же холодом. С будто бы намерением броситься в бой. — Сближения, — ответил Чжун Ли, утихомиривая рычание в собственном голосе и делая маленький шаг, даже скорее просто наклон. Тарталья не отшатнулся — крепче вцепился в перила да взглядом резанул, слишком очевидно желая вскрыть чужое горло. Но сдерживался. Потому Чжун Ли подступил, продолжая. — Близости. Нашей связи. Того, что она может значить. Знаете, почему чаще всего люди боятся именно темноты, господин Тарталья? — Это тут причём? — прошипел тот, хватаясь за последние слова так, будто бы они опровергали всё, что было до них. Сжимал губы в тонкую нить, стискивал челюсти и острого-преострого взгляда не отводил. Даже не дрожал, лишь чудилось, будто внутренне приготовился к прыжку, и тихий гул его готового к битве Глаза Бога на поясе лишь подтверждал это. Где же был Тарталья все эти шесть тысяч лет? — Потому, что тьма — это неизвестность, а неизвестность — древнейший страх всего живого, — перешёл на шёпот Чжун Ли, оказываясь столь близко, что мог бы прочувствовать чужое сердцебиение собственной грудью, ещё чуть наклонившись вперёд. — И Вы боитесь той неизвестности, что сулит наша с Вами связь. Сделает ли Вас слабым любовь ко мне? Или испытаете ли Вы унижение лишь от того факта, что позволили себе чувствовать нечто личное к кому-то другому? — Любовь? — фыркнул Тарталья, всё также не двигаясь ни на дюйм, но сбиваясь в дыхании, слишком долго набирая грудью воздух. Чернильные зрачки расширились резко, затапливая собой ледяную синеву, и в них Чжун Ли видел своё отражение. — Вы просто хотите меня, не так ли? — моргнув, во взгляде Тартальи пробежало осознание, и он издевательски усмехнулся. — Вы не собираетесь меня повязывать. Вам просто хочется позабавиться. Нагнуть Предвестника Фатуи — конечно, это ведь так круто, особенно для простого консультанта похоронного бюро! Последнее вышло у него ядовитым шипением, и Чжун Ли чуть не отступил, ощутив кратковременную вспышку боли, уколовшую его прямо напротив яремной вены. Устояв, он скосил взгляд — водяное лезвие упиралось ему под челюсть, обещая при одном неверном движении лишить жизни. — Вы заблуждаетесь, — ровно ответил Чжун Ли, возвращая взгляд к яростному взору Тартальи. Яростному взору, полному самообмана. — Вы весьма самокритичны к себе, если считаете, будто я вижу в Вас лишь развлечение. — Неужели? — Тарталья сощурил глаза, а его рука так и не дрогнула. — Я обещал быть с Вами честен, — улыбнулся Чжун Ли, ощущая край лезвия, под которым пульсировала его жизнь. По лицу Тартальи проскользнула насмешка, и он добавил. — Вы слышите мой настоящий запах, господин Тарталья. Как я слышал в Вашем гнев, так и Вы услышьте в моём искренность. Всё та же насмешка проскочила во всём естестве Тартальи, и он не был бы собой, не решив в самом деле проверить. Убедиться лично в обратном. Потому сделал глубокий вдох. Вновь Чжун Ли смотрел в его глаза, словно в зеркало, видя отражение и бездонную пустоту, утягивающую его за собой. Тарталья неловко моргнул, делая уже меньше вдохов, и с каждым разом на его лице всё отчётливее проступало непонимание. Озадаченность. Замешательство. Неверие. Он уставился на Чжун Ли уже без намёка на язвительность — в искреннем, неприкрытом изумлении. Чжун Ли чуть двинул головой, за что лезвие едва царапнуло его кожу. — Почему же Вы так страшитесь ощутить опору в чужих руках? — спросил он медленно. Отчётливо сглотнув, Тарталья не мог оторвать от него взгляда, и первая дрожь пробежалась в его сжимающей водяной клинок ладони. — Что насчёт Вас? — сумел-таки собраться с мыслями, разве что вызов в его вопросе не звучал столь хлёсткой и беспощадной плетью как раньше. — Тоже боитесь? Чжун Ли не смог не расплыться в улыбке от этой маленькой, разоблачающей оговорки. Запах Тартальи уже не оседал у него на языке пеплом, он струился в воздухе подобно лёгкому шлейфу. Всё такой же полный подозрения и странной горечи. Не солёной, а рождённой из знакомого ему гнева. То Чжун Ли мог назвать лишь одним словом — «отрицание». — Отнюдь, — ответил он, глуша рокот в груди. — Сказать честно, я даже пробовал. — Может, тогда без вопросов ляжете под меня? — Тарталья вспыхнул на мгновение и тут же стушевался, точно не ожидав от самого себя такого предложения. Чжун Ли оскалился, пропуская сквозь зубы краткий смешок. — Как показывает практика, лучше всего мне даётся контроль. — То же могу и о себе сказать, — слабо огрызнулся Тарталья, до сих пор мечась среди собственных чувств и путаясь в них не хуже, чем в крепкой паутине. И это замешательство ослабило его внимание, его решительность, когда Чжун Ли слегка наклонился вперёд. Водяной клинок впился ему в шею, рассекая кожу, но то продлилось всего какую-то секунду — лезвие испарилось из руки Тартальи, и он застыл, даже не моргая. То ли не верил своему решению, то ли действиям Чжун Ли. А тот склонился, обдавая своим дыханием его губы, получая ответный выдох, и прошептал: — Просто Вы ещё не бывали в моих руках. Вся самоуверенность, вся гордость, всё то желание независимости, какое он источал, крошились в мелкий-мелкий песок. Тарталья внезапно ослабел, упираясь спиной в перила, как если бы из него попросту вынули стержень. Ещё раз сглотнув, он протянул руку, и Чжун Ли слегка дрогнул, когда ранки на шее коснулись пальцами. — У Вас кровь… — невпопад пробормотал Тарталья, но в противовес видной слабости его пальцы впились в челюсть Чжун Ли и наклонили ниже. Впрочем, тот даже не пытался сопротивляться, ныряя в предложенный и такой манящий его океан. Сухость неровных, обкусанных губ обожгла его в поцелуе, заставляя трескаться, ломаться его выдержку. Тарталья шевельнулся неумело, компенсируя это вновь разливающейся в его аромате и движениях яростью. Однако та ярость уже была совершенно иного тона — насквозь пронизанная отчаянием и неожиданным, очевидным облегчением. Чжун Ли вжался в него, наконец напрямую ощущая его жар, его бешеный, несуразный стук сердца в груди, пробуя его пахнущее цветочным чаем дыхание, слыша стон страдающих под пальцами перил. Под веками взорвалось алое зарево, и он не сумел сдержать себя, теперь впиваясь в тело, а не дерево. Крепкое, горячее, ослабшее и сдавшееся в это кажущееся вечным мгновение лишь ему. Сминая одежду, он полз ладонями по тяжело вздымающимся бокам, выше, дальше, по спине, в итоге обвивая и запоздало чувствуя, как его будто бы в бреду обвивают в ответ. Язык жгло от предвкушения не хуже, чем от самых острых специй, когда он слишком нагло вёл им по подрагивающим губам Тартальи. И рычание всё же прорвалось из его глотки наружу, когда они лишь сильнее сжались, не пуская. Жажда наполнила лёгкие пламенем, иссушая дыхание, иссушая рациональность в его мыслях. В новоявленной пустыне его сознания остались лишь ослепительно-яркое солнце откровенных желаний да выжженная беспощадными лучами земля самоконтроля. В безудержном, длинном поцелуе он скользнул ниже, крепче обвивая тело Тартальи и приподнимая его, почти усаживая на перила. Слуха коснулся тихий стон, а в волосы вцепились болезненной, неконтролируемой хваткой, когда он обдал обжигающим вздохом яремную впадину. Скользнул носом вдоль послушно изогнувшейся бледной шеи, собирая губами редкие, почти невидимые рыжие крапинки веснушек. И глубже вдыхая аромат у самого его источника, слыша отчётливый, тягучий, сладкий оттенок возбуждения и точно такой же нужды. Стиснув ладонями плоть упругих бёдер сквозь одежду, он вернулся к обкусанным губам, вновь целуя их и в награду получая вряд ли хоть сколько-то осмысленные поглаживания по шее, по ушам, по щеке. В поцелуй горячо выдохнули, и Чжун Ли приоткрыл глаза, встречая два покрытых туманом океана. И это же стало причиной их обоюдного пробуждения. Тарталья моргнул раз, моргнул второй. Чжун Ли успел пожалеть об утрате восхитительных мгновений жаркого забвения, когда в его шею вновь упёрся водяной клинок. Теперь дрожащий, отражающий панику и замешательство, какие скрывались где-то в глубине бесконечной пустоты широко раскрытых синих глаз. — Отпустите меня, — сипло прошептал Тарталья, перестав напоминать воина и давая разглядеть в себе эту хорошо спрятанную грань обыкновенной, не разочаровывающей человечности. Чжун Ли протяжно выдохнул, присмиряя самого себя, задавливая жестокое желание отказать и в моменте полностью подчинить. Утащить его отсюда, как можно дальше от света фонарей, сейчас превращающих рыжие волосы в неистовое пламя, от людского шума. Подмять под себя в своём доме, на своей постели, овладеть, игнорируя протесты, и, наконец, впиться зубами ему в шею, глубоко войдя в его тело и наполняя семенем. Иногда Чжун Ли искренне сожалел о том, что такие поступки вызовут у него лишь отвращение и огорчение после их свершения. Вынужденно он разжал пальцы, всё ещё даже сквозь перчатки ощущая фантомную пульсацию желаемого им тела. С ноткой удовлетворения он проследил за тем, как Тарталья сползает с перил, и как его ноги слегка трясутся при соприкосновении с полом. Водяное лезвие в его руке уже не так отчётливо дрожало, и он перекинул его в ладони удобнее, стискивая крепче. — Хватит с меня, — пробормотал он скорее себе под нос, уводя взгляд и делая шаг прочь, вниз по лестнице. — Тарталья, — позвал Чжун Ли тихо, перехватывая его за локоть лишь слегка. За что поплатился моментально — клинок вонзился ему в руку, пронзая насквозь и разрывая плоть, вырывая из него крик удивления. Кровь потоком хлынула на лестницу, пачкая и так алое дерево. Когда он поднял взгляд, зажимая пульсирующую рану, слишком остро чувствуя боль из-за человеческого тела, Тартальи уже не было. Он бесследно растворился в тенях лестницы. Словно с самого начала был лишь миражом, и напоминанием об исполнившемся желании остался лишь слабый чайный привкус его дыхания у Чжун Ли на языке.

***

Он не считал себя бездушным. Да и бессердечным тоже. Что бы с ним ни случилось в Бездне, что бы его ни заставили пройти во времена кадетства, а он оставался человеком. Не таким нормальным, как подавляющее большинство, однако тем не менее. Его человечность измерялась его чувствами к собственной семье, в умении беспокоиться о них и в той небольшой занозе, колющей его каждый раз где-то в самой глубине души, когда он ощущал напряжение за семейным столом. Всё это было частью его непотерянной человечности, которой он не стыдился. Нет ничего постыдного в наличие слабости, постыдно не уметь её вовремя защитить. И насколько было бы проще, предстань его предназначенный тем, кто угрожал бы его семье. Будь Чжун Ли не эрудированным, красивым и галантным мужчиной, чья харизма очаровывала всех торговцев в этой Гавани, то Тарталья сумел бы в кратчайшие сроки взрастить в себе ненависть. Искусственную со всех сторон, но в итоге цветущую в его душе. Сейчас же, как бы он ни силился себя убедить, — «он манипулировал мной, он заставил меня», — а даже в мыслях всё походило на жалкое и недостойное Предвестника блеяние. Чжун Ли не должен был оказаться тем, кто был способен подавить и подчинить себе волю Тартальи при помощи одних лишь слов. Это было неправильно. Это было унизительно. И Тарталья ничего не мог сотворить со своим поражением, из раза в раз вспоминая, как под пальцами ощущалась линия челюсти, как на губах оседало тёплое дыхание, и как эти вечно спрятанные в перчатки ладони удивительно-нагло сжимали его тело. Тарталья должен был ненавидеть. Обязан был, поскольку все его планы нарушили, прекрасно ведь зная о них. Его воля была проигнорирована, а кто в итоге первым обмяк под чужим давлением и пожелал поцелуя? Оттого ненависть чахла, скукоживаясь в чёрный, противный росток у самой земли. Зрелище неприятное и жалкое, оттого взгляд скользил от него прочь, на то, что незаметно для него самого успело прорезаться, пустить корни и раскрыть тёмные, будто жжённый сахар или густой янтарь, лепестки, являя середину из чистого золота. Меньше суток прошло с того вечера: буквально на следующее утро Тарталья держал в руках бежевый конверт, с чуть витиеватым «Одиннадцатому Предвестнику, господину Тарталье». Будто бы ничего и не случилось. Поджимая губы и злясь на каждое движение собственных пальцев, Тарталья вскрыл конверт, вытаскивая письмо. То оказалось не таким уж и большим — ни слова о случившемся на лестнице. Как если бы Тарталье лишь приснились порхающие по его шее лёгкие поцелуи. Стыдился ли Чжун Ли своего порыва и оттого растерял свою любовь к излишним словам? И как смог не изменить почерк, если был ранен в ведущую руку? Тарталья склонился над письмом, разглядывая внимательнее, ища хоть мельчайший намёк на дрожь или неровность в буквах, но в итоге лишь отпрянул. Тягучий, тяжёлый запах расползся в воздухе, захватывая внимание, вторгаясь в нос и буквально заставляя дышать им. Ранее от Чжун Ли тянуло лёгким цветочным ароматом. До вчерашнего дня, когда Тарталья не мог нормально дышать, пока его тело покрывали, пока его трогали и обжигали кожу поцелуями. Даже сейчас, находясь в совершенно ином месте, Чжун Ли влиял на него при помощи этой мелочи. Тарталья сглотнул сгустившуюся во рту слюну и тряхнул головой, силясь прогнать уже оседающий на кончике языка густой, слегка землистый аромат. Помогло ужасно, и он быстро скользнул взглядом по тексту, после тут же возвращая бумагу обратно в конверт и запечатывая. Откладывая, застыл. Новое письмо замерло над стопкой ровно таких же бежевых конвертов с его выведенным витиеватым почерком именем. Не столь высокой, на самом деле, всего шесть писем, и все — приглашения на встречи. На свидания. В ресторан, чайную, на прогулку, в театр. Как он позволил всему этому произойти? Посчитал себя слишком умным, слишком хитрым, но оказался пойман так легко в чужие сети, будто глупая, только что родившаяся рыбёшка. Почему решил, что Чжун Ли — не пламя, с которым опасно играть? С чего он взял, что не начнёт гореть? И теперь он держит в руках письмо с исполненным обещанием. С наградой за столь предельную, уязвимую честность, какой Тарталья так безрассудно поддался. Умышленное ли указание на его поражение, или же он просто сдержал слово? Знал ли Чжун Ли о том, что могло произойти и с самого начала поставил на свою победу? Тарталья смял конверт и небрежно бросил поверх невысокой стопки, отворачиваясь. Взгляд упёрся в чуть приоткрытое окно — снаружи уже давно занялся день, и с улиц лились целые потоки голосов занятых своими делами жителей Ли Юэ. Что ж, важных дел было не столь много. Тем более, что следование наводкам информатора буквально было его работой. Ему бы хотелось отвлечься от ненужных и бесполезных размышлений. Но они напоминали паразитов — лезли и лезли, цеплялись за его разум, вгрызались в него, вновь и вновь заставляя его мысленно возвращаться во вчера, собирать обрывки ощущений и собственных чувств. И, как назло, находить во всём этом мерзкий, сердечный отклик. Хотел ли он такого исхода? Определённо нет. Нужен ли ему Чжун Ли как некто больший, чем найденный Синьорой информатор? Тем более. Тарталья чувствовал себя прекрасно и без этого жара в груди, без навязчивых тягучих образов и желаний, которые его заставили испытывать. А раз ему всё это было ненужно, то почему сейчас он не может избавиться от этого, как от мешающегося под ногами мусора? Ответ искал в плесках волн, пока небольшую лодку несло в сторону песчаного берега Гуюнь. Его даже не смогли должным образом отвлечь миллелиты, приставшие к нему в порту и задавшие несколько подозрительных вопросов. Положение дел с Цисин, очевидно, до сих пор было шатким, несмотря на вполне тёплое знакомство с Нин Гуан после «Гнева Хай Шаня». Тем не менее, то было лишь начало и до очевидных поблажек было слишком далеко. Ему удалось впечатлить Волю Небес, уже хорошо. Благодаря Чжун Ли. Конечно же, всё благодаря Чжун Ли. Штаны окатило солёными брызгами, когда Тарталья, подгоняемый последней мыслью, выпрыгнул из лодки прямо на мелководье. По спине мельком скользнул подозрительный взгляд хозяина лодки, однако рыбак оказался слишком смышлёным, потому не открыл рот из никому не сдавшегося участия. Махнув ему рукой, не оборачиваясь, Тарталья выбрался на берег и потопал вдоль самодельного острова. Если так подумать, то и Чжун Ли всё это не должно было сдаться. Его заинтересованность в ком-то, кто буквально был цепным псом Её Величества, не поддавалась никакому объяснению, из чего получилось два вывода: либо Чжун Ли умело скрывает своё сумасшествие, либо это Тарталья не знает каких-то нюансов о нём. Например, вероятно, Чжун Ли был повёрнут на идее превосходства, а предыдущие его предназначенные попросту не дотягивали до его завышенных критериев. Стоило всё же признать, — и Тарталье это не особо нравилось, — что у Чжун Ли было нечто большее, чем должность консультанта похоронного бюро. Это было не столь заметно на первый взгляд, однако в какой-то момент Тарталья сумел разглядеть: то, как Чжун Ли всегда заканчивал, а не начинал разговор с другими; то, как он всегда кивал вторым, ловя чьё-то очередное приветствие; то, как тень снисходительности скользила в его взгляде, и как этот же взгляд заставлял плечи других едва уловимо подрагивать. Чжун Ли знал Гавань вдоль и поперёк так, словно самолично заложил каждый камень на её дорогах и собственноручно обтесал каждую доску, из каких затем строил дома и порт в частности. Ему пытались смотреть в глаза, и всякий раз неудачно, сдаваясь после пары секунд, вряд ли даже понимая, что проиграли в мимолётной битве. Но Чжун Ли… Чжун Ли понимал. Вероятно даже больше того, что должен понимать обычный человек. Скорее всего всё дело было в его родственной связи с адептами, даже если в его жилах текло божественной крови менее, чем на каплю. Тарталья не мог знать. Он не мог знать и того, хочет ли он этого. Не настолько он был глуп, чтобы не понять тонкой, невесомой, но власти Чжун Ли. Не такой топорной и очевидной, какой обладали Нин Гуан или Царица — то была власть общепризнанная и не поддающаяся сомнению. Если спросить у жителей Ли Юэ, кто управляет Гаванью, то ответом будут имена верхушки Цисин. Но Тарталья видел ту невидимую паутину, какой оплёл весь город Чжун Ли. Как он связал все свои знакомства, создавая невообразимый узор собственного авторитета, очаровывающего каждого взглянувшего на него. Чжун Ли ведь столь многое прощалось просто так. Никаких конфликтов, никаких проблем, даже если дело касалось такой выводящей из себя людей темы как деньги. Чжун Ли был слишком опасен уже лишь этим. Неизвестно, что именно планировала Синьора и как сумела с ним договориться, однако Тарталью не отпускала мысль о подвохе. Поскольку раз он попался в руки Чжун Ли, — в прямом и худшем смысле этого слова, — то могла ли его ловушек избежать и Синьора, заключая договор? Несомненно, она умна, но достаточно ли? Теперь нельзя было сказать точно. Тарталья глубоко вдохнул пропитанный кровью воздух, запрокидывая голову к кристально-голубому небу и прикрывая глаза. Водяные клинки рассеялись в воздухе, когда он разжал пальцы. Постояв так немного, Тарталья всё же оглядел уже багровые пятна на песке и бездыханные чёрные тельца хиличурлов. Попытка привести мысли в порядок отчасти удалась, и он двинулся дальше, помечая на карте уничтожение одного из постов. Тайная экспедиция фатуи сюда прошла хорошо, но вглубь острова не забирались — печать адепта нашлась прямо у берега, в скрытом за камнями подземелье, точно когда-то давно служившего небожителям или домом, или простым убежищем. Подняв голову, он посмотрел на скалу — неровный обломок гигантского каменного копья, лишь часть обрушившейся божественной кары. Вероятно, это было очень больно, и на мгновение Тарталье почудился гнев, от которого едва заметно подрагивал остров. Запечатанное под морским дном существо определённо жаждало крови и возмездия. А может оно даже подозревало, что его желают освободить. Безрассудный план, подкинутый Чжун Ли в голову Тарталье, и ведь тот последовал ему. Было ли то манипуляцией и на самом деле Тарталья все эти недели послушной марионеткой трепыхается в умелой руке кукловода-паука? Морщась от жгущихся мыслей, он цеплялся пальцами за неровные камни, всё ближе взбираясь к вершине сужающейся скалы. Самый пик оказался небольшой плоской полянкой с выжженой травой, с которой его чуть ли не скинули. Пальцы обожгло пламенем прежде, чем он успел выхватить из воздуха водяные клинки и провести зарвавшейся огненной попрыгунье ботаническую стрижку. Юркие лепестки всё равно не смогли уйти из-под удара, и на чёрную траву посыпался пепел. Попрыгунья панически зарылась в землю. В истеричной попытке урвать хоть чуть-чуть преимущества, её обрезанные клинками лепестки змеями обвились вокруг ног Тартальи, силясь прожечь ткань. После чего голова — или то, что было очень на неё похоже, — с сочным чавканьем отделилась от остального тела. Одно чуть резкое движение ногой, и голова полетела прочь со скалы, чтобы пропасть в плещущихся далеко внизу волнах. Обезглавленное тело так и оставалось частично торчать из земли, будто кривой саженец. Картина вышла не такой гротескной только из-за того, что это была попрыгунья, а не кто-то из крови и мяса. Со вздохом, стряхивая пепел и видя чёрные полосы на штанине, Тарталья опустился на камень. И на мгновение спрятал лицо в ладонях, после зачёсывая ими чёлку и поднимая голову. Перед глазами в бесконечность устремлялось море, а где-то там за горизонтом высилась цепь инадзумских островов. Казалось, отсюда можно было разглядеть тень завесы облаков, несущих в себе вечные гром и молнии. Доносись до сюда громыхание смертельного шторма, окружающего Инадзуму, то это послужило бы прекрасным сопровождением к его тягучим размышлениям, из-за которых даже битвы не зажигали его кровь, как случалось раньше. Его словно поместили в место, где время напоминало кисель, а тело стало слишком тяжёлым. Точность движений не страдала, только чувство было давящее, раздражающее. Чжун Ли победил его. Заманил на своё поле боя и уничтожил, не сделав ничего особенного. Тарталья же, как дурак и желторотый новобранец, забывший о фундаментальном правиле — «высокомерие — погибель любого воина», — повёлся и самолично ступил в чужую ловушку. И ведь видел её, да посчитал, что в итоге не окажется пойманным. Не признать мастерство Чжун Ли было глупо — Тарталья не успел осознать, как сам потянулся к нему в тот вечер на лестнице. Всё должно было быть иначе, но Тарталья проиграл. Причем самому себе тоже. И, на самом деле, он обязан был испытывать злость и гнев, а не это странное, непонятное чувство под сердцем, ни разу не напоминающее ворочавшуюся там ранее мерзость. Простая истина заключалась в том, что если он сейчас пойдёт, найдёт Чжун Ли, согласится на ненавязчивое приглашение в чайную или на простую прогулку, откроет рот и поговорит, то в конечном итоге обнаружит себя под руками в тёмных перчатках и с укусом под линией волос. Его поглотят и даже не подавятся, и он окажется в той же паутине, в какой уже запуталась вся Гавань. Чжун Ли был хорош в своих словесных играх, в своём персональном взгляде на ведение войны, но что он мог дать Тарталье? Хитрость, изворотливость, стать и ум делали из Чжун Ли прекрасного партнёра — в теории, конечно, — да только консультант похоронного бюро остаётся консультантом похоронного бюро. Чжун Ли любил чайные, любил прогулки, наблюдение за птицами, светские разговоры, театр и искусство во всех его проявлениях. До дикости обожал историю, знал все секреты родной Гавани и видел прелесть во мгновении, когда солнечный луч скользил по янтарному боку кор-ляписа. Он всем сердцем любил Ли Юэ — от порыва солёного ветра до каждой желтой травинки и самого маленького камня. Что возвращало к вопросу о том, зачем ему буквально предавать своего Архонта, свою родину, однако, на удивление, это волновало Тарталью меньше всего. Сейчас в голове того вились предположения, фантазии о будущем, и все они не были утешительными. Глупо спрашивать: что произойдёт с Предвестником, чья жизнь окажется в руках такого человека, как Чжун Ли? Случись укус — и Тарталья окажется в зависимости от всех решений и пожеланий Чжун Ли. Окажется привязан к Ли Юэ крепче, чем к Снежной, в одно мгновение, поскольку его тело будет подчинено чужим прикосновениям. И хуже от того, что вместе с телом Чжун Ли заберёт ещё и его сердце. Уже окончательно. Потому что если бы сердце Тартальи было чуть сильнее, то он бы не занимался решением всей этой головоломки на высоте птичьего полёта, над гробницей водяного божества. Возможно, Чжун Ли нравилась идея того, что Тарталья — часть Фатуи. Возможно, у Чжун Ли есть интерес к ощущению адреналина, и не Тарталье его осуждать, но что будет потом? Что будет после того, как Чжун Ли заявит на него права? Уважаемый консультант похоронного бюро, живущий светской и размеренной жизнью, смирится с жаждой Тартальи к битвам? Позволит ему продолжать пускать кровь врагам Царицы, воевать и покидать Гавань? Отпустит ли Чжун Ли свою собственность, чьё тело будет неумолимо меняться для того, чтобы выносить ему идеальных с генетической точки зрения детей? Это ведь первобытное желание, едва ли не инстинкт, как у животных, противостоять которому невыносимо сложно, да и зачем, если именно в размножении заключается весь смысл создания пары с кем-то? Запрокинув голову к небу, прямо к палящему солнцу, Тарталья зажмурил глаза. Затем поднялся, встал в середину сожжённой попрыгуньей полянки и хлестнул водяным кнутом по камням вокруг. С громким треском те раскрошились, и внутри одного из них сверкнул лакированный бок спрятанной там коробочки. Вытащив её, Тарталья оглядел со всех сторон и коснулся небольшого, скрепленного гео-печатью, замочка. Так и не попытавшись открыть, забрал последний принимаемый им подарок от Чжун Ли, начиная спускаться со скалы.