Под куполом цирка

"Моя дорогая Анжела, это папа. Тебе не скучно у бабушки? Мы все еще колесим, но я скоро буду дома, обещаю. Очень скоро. Твой двоюродный дедушка тоже скучает по тебе."

"Анжела?"

"Анжела..."

***

Это была щедрая осень, теплая и прозрачная, как мед. Листья падали медленно, словно не желая касаться земли, кружась и зависая в воздухе. Девочка проснулась от того, что ветер стучал в окно, совсем как ее папа, когда возвращался домой поздно, стараясь не разбудить никого. Она вскочила с кровати, прижалась носом к прохладному стеклу и вгляделась в сад. Все казалось обычным: покосившийся забор, старая яблоня, кошка, свернувшаяся калачиком на скамейке. Но папы там не было. Она слегка нахмурилась. На кухне уже пахло завтраком. Ее бабушка целеустремленно расхаживала по комнате, помешивая что-то в кастрюле и посыпая корицей, как волшебной пылью. — Садись, принцесса. Завтрак готов. Анжела забралась на высокий стул, болтая ножками. Ее бабушка принесла тосты с хрустящими краями, и Анжела потянулась за банкой джема. — Ты уверена, что он придет? — Спросила девочка, поджимая под себя ноги. — Конечно, — сказала бабушка, продолжая помешивать. — Твой отец всегда приходит. Он скоро заберет тебя. Анжела тихо вздохнула, последовавший кивок был тяжелым от смирения. — Он всегда говорит "скоро". Но когда это "скоро"? — Он на гастролях. Ты же знаешь, как это бывает. Цирк не дает ему скучать. Но он никогда не забывает тебя. Анжела слегка улыбнулась, подумав об обещаниях отца: новые трюки, игрушки, далекие места. И все же сейчас она чувствовала себя наиболее комфортно на уютной кухне своей бабушки. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я подожду. — Почему бы тебе не поиграть во дворе? Но держись поближе, чтобы я могла тебя видеть. Анжела улыбнулась и поспешила одеться, затем выбежала на крыльцо. Ветер взъерошил ее темные волосы, и она протянула руки, словно хотела поймать их. Это был ее маленький мирок. Здесь, во дворе, все казалось знакомым: покосившийся забор, старый сарай и ее лучший друг, пес по кличке Зевс. Он уже ждал ее, растянувшись на скамейке и щурясь на солнце. Зевс был крепким рыжеватым псом с доброй мордой и одним ухом, которое всегда казалось слегка помятым. Когда Анжела приблизилась, он восторженно завилял хвостом, затем встал и уткнулся теплым носом ей в живот. — Привет, глупыш, — засмеялась она, обвивая руками его шею. — Пойдем! Они побежали в сад, где их ждал ее "тайный мир". Она назвала его “Чудо-деревом". Его низко свисающие ветви служили естественным убежищем, где Анжела устраивала представления, охотилась за сокровищами и разговаривала с воображаемыми друзьями. Сегодня она решила, что они с Зевсом будут цирковыми артистами. Она была бы волшебницей, а он львом. — Сядь, Зевс, — скомандовала она, используя свой лучший голос распорядителя манежа. — Теперь, леди и джентльмены, смотрите внимательно! Я сделаю так, что сосиска исчезнет у меня из кармана! Зевс завилял хвостом, больше интересуясь тем, что может появиться, чем исчезнуть, и нетерпеливо обнюхал ее куртку. Анжела расхохоталась и упала на траву, зарывшись лицом в прохладные листья. На какой-то идеальный, подвешенный момент все казалось правильным. Затем что-то изменилось. Тихая перемена, почти незаметная. Она приподнялась, ветер стих, и мир затих. Даже Зевс застыл, навострив уши, пристально вглядываясь в разросшийся виноград за оградой. Анжела посмотрела туда, куда смотрел он, но не увидела ничего, кроме темных раскачивающихся ветвей. — Кто там? — прошептала она, крепче обнимая Зевса за шею. Пес издал низкое рычание, мягкое и внутреннее, как он делал, когда в сад забредал незнакомый кот или мимо проходил сосед со своей тележкой. Она слегка отпрянула. Не совсем от страха, но от ощущения, что магия ослабла, как будто кто-то наблюдал за происходящим через трещину в мире. Затем, так же внезапно, все снова пришло в движение. Зашуршали листья. Воздух снова стал живым. Зевс не переставал рычать, но девочка потянула его за ошейник. — Глупышка, — пробормотала она, вскакивая на ноги и бегом возвращаясь к дому. На крыльце ее ждала бабушка.

Кто там...?

Никого. Слова эхом разносятся по траве, как голос, унесенный ветром. Появляется тихий свет, сначала просто точечка на стекле, затем растет, разливаясь по чистому полу и пробиваясь сквозь пыль. Это мягкий свет, как будто просачивающийся сквозь ткань палатки, освещающий пространство, где все выцветшее и блеклое, дышащее старыми мечтами. Крошечные следы на полу, как будто босые ноги только что прошли по пыли, их шаги осторожные и почти безличные. Он идет, и с каждым движением он, кажется, все больше становится частью этого места. Они приближаются, медленно, как будто движутся по воде, сам воздух становится густым. Ни потолка, ни стен, ни горизонта, только пепельный свет и странные тени, уходящие вдаль, возможно, занавески, или корни, или мысли. Мия и Эд идут немного позади. Когда-то они держались бы на расстоянии, сочли бы это опасным, но не сейчас. Что-то в нем изменилось, открылось, стало понятным. Он идет вперед, не оглядываясь. Человек, который когда-то казался частью пейзажа, искусным обманщиком, который ведет по лабиринтам и говорит загадками, теперь просто ходит, ссутулив плечи, осторожными шагами, как будто каждый отпечаток ноги может чему-то повредить. И в этой заботливости он чувствует себя по-настоящему живым и присутствующим. Мия смотрит ему в спину, и внезапная мысль проясняется: он не враг, а потерянный. Он не волшебник и не злодей.

***

Двор полностью принадлежит ей, царство знакомых сокровищ: старый пень, на который она может взобраться, автомобильная шина, которая служит ей троном, соседский пень, который становится кораблем. Здесь сам мир говорит на ее языке. Она направляется к увитой виноградом лестнице, оглядываясь на дом, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь. Зевс остался внутри; его не выпустили. Сегодня она была одна, лестница встретила ее шорохом, когда она заползла под виноградную арку и остановилась, затаив дыхание. Здесь было немного темнее, место, куда не мог проникнуть ветер, идеальное убежище, где она могла представить себя кем угодно: принцессой, волшебницей или пилотом, как однажды пошутил ее отец. Наступил вечер. Она начала дремать в кресле, уткнувшись носом в плюшевый рукав. Телевизор тихо бормотал что-то взрослое, а ее бабушка вышивала, вытягивая нитки по памяти. Зевс сопел у ее ног, уткнувшись лицом в коврик у двери. Это был обычный вечер, совершенно обычный, пока снаружи не лязгнула калитка. Тишину нарушили резкие голоса и смех. Бабушка нахмурилась, отложила вышивание и выглянула из-за занавески как раз в тот момент, когда громовой стук потряс дверь. — Что такое? Кто-то идет? — Спросила она, а затем ахнула, прижав руку к груди. — О, боже мой. Анжела, иди сюда. Она открыла дверь и увидела стоящего там Адама в куртке, от которого пахло дорогой и цирком. Он был запыленным и усталым, но таким реальным, что сердце Анжелы подпрыгнуло. — Привет, птенчик. Она прижалась к нему еще до того, как поняла, что начала плакать. Он поднял ее, как будто она все еще была крошечной девочкой, и кружил до тех пор, пока все трудные моменты, которые были до этого, просто не стерлись. — Ты правда здесь! — Крикнула Анжела. — Всего на пару дней. Ты ведь не забыла о нашем обещании, правда? Она широко раскрыла глаза. — Мы идем в цирк? Он улыбнулся усталой, мягкой улыбкой. — Завтра. Бабушка вытерла слезу, пробормотав что-то о том, что ребенок простудился, но на ее лице уже проступила улыбка. Анжела долго не могла уснуть. Она лежала рядом с отцом на диване, прижавшись щекой к его боку, совсем как во время их прежних поездок, а он гладил ее по волосам и тихонько напевал. Ее сердце мерно стучало в ушах, как цирковой барабан, возвещающий о новом представлении. Утро началось так, как обычно бывает в сказках: не со звона будильника или маминых шагов на кухне, а с солнечного луча, который упал на ее ресницы и пощекотал щеку. Анжела проснулась раньше всех, по крайней мере, так показалось, потому что, когда она босиком прокралась на кухню, Адам уже был там. Он стоял у окна, пил чай из большой выщербленной кружки и улыбался в тишине, как будто это был его самый близкий друг. — Ты не спишь? — Спросила она, затем зажала рот рукой, словно испугалась, что все это сон. — А, доброе утро, — просто сказал он. — Садись. Она запрыгнула на табурет, болтая ногами, пока он наливал ей чашку какао и добавлял две ложки сахара, как она любила. Затем он потянулся через стол и протянул ленту. С нее свисал маленький значок в форме сердца с крыльями. — Это для тебя. Я сам сделал. — Ух ты! Спасибо! Анжела сжала его в кулаке, и что-то внутри нее стало легким, как будто она могла взлететь в любой момент. Позже они вышли во двор, как на параде. На ней было красное пальто, шерстяные колготки и бант, дочь настоящего фокусника. Он был в своем обычном сценическом пиджаке, небритый, но ослепительно живой. Ее бабушка помахала ей с крыльца, щурясь от солнца. — Не задерживайтесь, Адам. И не давай ей ничего сладкого. — Ни кусочка, — солгал он и подмигнул Анжеле. — И передай от меня привет Джерри. — Любим тебя, мам! —Отозвалось вслед. Они шли по улице, держась за руки. Он рассказал ей, кто будет сегодня на репетиции: акробаты, дрессировщики животных, даже трюк с исчезновением. — Ты тоже будешь там? — Спросила она. Уверенная улыбка тронула его губы. — У меня будет что-нибудь особенное. Она рассмеялась. Впереди ждал цирк, похожий на раскрашенный купол из сборника сказок. Анжела шла рядом с ним, сжимая ленту в кармане, и думала, что, если бы время когда-нибудь могло остановиться, оно выбрало бы именно это утро.

***

Дети двинулись вперед по все более незнакомому пространству, их шаги эхом отдавались в пустоте, где туман, казалось, поглощал все звуки. Казалось, что их движениями руководит не внешняя сила, а какой-то бессознательный, заранее определенный ритм. Мия посмотрела на идущего впереди Адама. Хотя его спина не выказывала слабости, она чувствовала, что он скрывает что-то жизненно важное. Ей нужно было спросить, нужно было понять. Она сделала шаг вперед, но затем ее глаза уловили темные силуэты деревьев вдоль их пути. Девочка затаила дыхание, когда инстинкт, более глубокий, чем страх, остановил ее. Отчаянный вопрос, поднимавшийся внутри нее, так и не нашел своего выражения; она открыла рот только для того, чтобы выпустить невысказанные слова в ожидающую пустоту. Эд почувствовал, как вокруг них сомкнулась невидимая стена. Он хотел заговорить, но слова не шли с языка. Видя нерешительность Мии, он понял, что ее молчание отражает его собственное. Они шли вместе, но совершенно одни, каждый на грани собственного понимания. Вопрос так и не прозвучал. Вслух ничего не прозвучало, хотя необходимость знать тяжело повисла в воздухе между ними. Это было больше, чем молчание; это было признание того, что некоторые истины остаются невысказанными, даже когда они жаждут освобождения. И, возможно, это согласие было единственным ответом, который они могли получить.

***

Перед ними предстал цирк, огромный, как сам мир. Его красочный шатер напоминал иллюстрацию из старого сборника рассказов, в то время как звуки смеха и музыки сливались в одно неотразимое приглашение. Анжела почувствовала, как ее сердце забилось быстрее, а ноги понесли ее вперед, ведомые какой-то невидимой силой. — Итак, ты готова увидеть настоящее волшебство? — Спросил он, улыбаясь. Она склонила голову в нетерпеливом, бессловесном ответе, слишком взволнованная, чтобы говорить, и крепче сжала ленточку в кармане. Он обещал, что это будет ее день, когда она станет частью чего-то большего. Хотя это была всего лишь репетиция, для Анжелы это было похоже на волшебство, ставшее реальностью. Если бы время могло выбирать, где остановиться, оно бы остановилось здесь, в прохладное осеннее утро, пахнущее опавшими листьями и свежей цирковой краской. Прохладный воздух внутри шатра разносил эхо по огромному пространству. Высоко вверху кто-то проверял страховочные тросы, в то время как внизу дрессировщик учил собаку кланяться, а другой исполнитель смеялся над личной шуткой. Все было в движении, но по-настоящему ничего не начиналось. Он провел ее за кулисы, где запах пота смешивался с запахом пудры, показывая ей, где иллюзии ждут в тени, прежде чем проявиться. Все казалось незавершенным и недосказанным, именно это делало это таким волнующим. Зрителей не было. Только они и волшебство, которое еще не научилось притворяться. Труппа заметила ее первой. Акробаты махали со своих высоких насестов, босоногие, в тренировочной одежде с белыми полосами магния на ладонях. Одна из них, стройная девушка с необычайно длинными руками, соскользнула по веревке и, подбежав, вложила в руку Анжелы блестящую заколку для волос. Анжела просияла, отрабатывая небольшой реверанс, когда на нее нахлынуло ощущение непринужденной реальности. — О, смотрите, наша маленькая звездочка прибыла! — Раздался знакомый голос. Диана вышла из-за занавески, поправляя корсет своего тренировочного платья. С наполовину нанесенным макияжем и ненадежно торчащей накладной ресницей ее глаза казались накрашенными для сцены, на которой она еще не была, но голос был теплым и живым. Она опустилась на колени перед Анджелой, легко обняв ее за плечи, словно приветствуя младшую сестру после долгой разлуки. — Тетя Ди! — Закричала девочка, ее радость заполнила все пространство. — Тебе снова удалось украсть день с отцом? — Прошептала Диана, на ее губах заиграла заговорщическая улыбка. — Конечно, удалось. Кто бы мог в этом усомниться? Мартин медленно появился позади Дианы, слегка сутулый, но со своей мягкой улыбкой. Ни макияжа, ни клоунского носа. Просто мужчина с усталыми глазами, мягким голосом и руками, пахнущими резиной от старого реквизита. Он просто наклонился и предложил Анжеле одну из особых конфет, которые хранил в своем сундуке, таких больше не продают в магазинах. Анжела приняла ее с тихим "спасибо". Мартин моргнул, как будто внутри него промелькнуло что-то болезненное, но быстро спрятал это за улыбкой. С другого конца сцены донесся раскатистый голос. — Ну вот, прибыл наш почетный гость! Джерри в поношенном жилете широко развел руки, приближаясь. Он всегда знал, как заполнить пространство, но все же слегка поклонился девушке, признавая ее важность. — Смотри внимательно, моя дорогая. Сегодня мы тестируем новую иллюзию. Надеюсь, ты скажешь мне потом, достойна ли она зрителей. Он подмигнул. — Только никому не говори, что у нас есть такой выдающийся советник. Анжела, сияя от удовольствия от этой тайны, не смогла подавить счастливую дрожь и спрятала ленточку в карман. Арена гудела от тихих звуков, скрипа канатов, грохота ящиков с реквизитом, шелеста тканей, затаенного дыхания перед прыжком. Адам подвел Анжелу к краю сцены, усадил ее на ящик для лучшего обзора и легонько сжал ее плечо. — Теперь все твое внимание на сцене, — прошептал он. И шоу началось, но не для публики, не ради денег, а для нее. Акробаты парили в воздухе, их тела изгибались и летали, как будто гравитации и усталости не существовало. Кто-то уронил шляпу, и Анжела захихикала, когда Мартин притворился, что споткнулся об нее. Диана отрабатывала танец с ленточками, и когда одна ленточка оторвалась, она полетела прямо к Анжеле. Девочка поймала ее обеими руками и гордо прижала к груди. Затем вперед выступил ее отец в слегка помятом костюме фокусника, в блестящем жилете отражались огни. Его лицо выглядело серьезным, но он не мог скрыть улыбку в глазах. Он низко поклонился, но не Анжеле, а воспоминанию, самому моменту. Он достал из кармана белую ленту, точно такую же, как у нее. Он подбросил его в воздух, где тот вспыхнул пламенем, превратился в голубя и полетел к куполу. Анжела ахнула, прижав руки к щекам. Репетиция продолжалась, наполненная трюками и светом, пылинками, танцующими в солнечных лучах, смехом и криками радости. Арена дышала, как живое сердце. В тот момент Анжела подумала, что вот так выглядит счастье.

***

Шорох шагов, словно забытая сцена. Все казалось поблекшим, не от возраста, а от усталости. Мия шла позади, наблюдая за спиной фокусника. Он двигался медленно, осторожно, как будто каждое движение вытягивало из него что-то важное. — Сколько нам еще идти? — Внезапно спросил Эд. Мия не обернулась, но услышала, как у него перехватило дыхание. — Столько, сколько потребуется. Но мы почти на месте. — Ответил Адам. Его ответ не принес особого утешения. Они продолжили, потому что повернуть назад больше не было возможности.

"Моя дорогая Анжела..."

Внезапное воспоминание. Почерк тогда дрогнул. Чернила растеклись по бумаге. Каждая буква образовывала кляксу, синяк на странице.

"Это папа."

Он писал. Он всегда писал. Писал, даже когда не мог говорить, когда его язык превратился в стекло, а губы — в запертую дверь.

"Тебе не скучно у бабушки?"

Ручка остановилась. Слова накладывались друг на друга, бумага становилась неустойчивой, как ткань, как вода. Голос звучал незнакомое. Он больше не читал письмо.

"Мы еще колесим..."

Фраза оборвалась внезапно.

"Анжела?"

"Анжела..."

"Ан..."

Вокруг него нарастал звуковой хаос: множество голосов, накладывающийся друг на друга, помехи по радио, отрывочные звонки полиции, отдаленный плач и даже рябь аплодисментов, все это сливалось в единый хрипящий тремор.

"Анжела?"

Он не дочитал до конца, даже не дописал. Страница стала ослепительно белой, на ней виднелся лишь призрачный отпечаток руки. На краю сцены, болтая ногами, сидела девочка. На ней было белое платье с лентами, слишком длинными, чтобы быть настоящими, как на старых, забытых куклах. Ее лицо светилось радостью, но в глазах была глянцевая, нарисованная неподвижность, как на портретах ушедшей эпохи. Свет софитов казался слишком теплым, слишком золотистым. Хотя никакой труппы видно не было, она любезно улыбнулась, словно узнавая лица в пустых рядах. — Цирк сегодня только для тебя, — произнес голос, источник которого, казалось, доносился откуда-то из-под купола. Она рассмеялась, поворачиваясь к невидимому собеседнику. — Можно мне тоже выступить? Ответа не последовало. Только занавески затрепетали, движимые невидимым движением. Затем она встала и сделала неловкий реверанс, поклон, как учил ее отец.

"Проснись!"

Воздух стал плотнее. Сцена вытянулась дольше, чем следовало. Да, когда-то здесь стоял ее отец, но теперь платформа расширилась, ее ступени уходили в мягкий полумрак. Девочка спускалась, один беззвучный шаг за другим. Все казалось слишком мягким, как сон, как звук, заглушаемый подушкой. — Если тебе страшно, хлопни в ладоши. — Голос раздался из ниоткуда. Она подняла руки, но не издала ни звука. Затем позади нее вспыхнула яркая вспышка света, за которой последовали смех и аплодисменты, искусственные, как будто порожденные самой сценой. Она прошлась вдоль рядов. Места были пусты, но что-то двигалось в тени: возможно, старик кашлял в углу, но она боялась посмотреть. Ее ноги двигались сами по себе, ткань платья касалась пыльных бархатных спинок стульев, шелестя, как листья с металлическим привкусом. На сцене стояла волшебная шкатулка, старая и потертая. Она видела ее у своего отца, но теперь она казалась выше, почти в ее рост. Анжела дотронулась до крышки и обнаружила, что она холодная. Под ней лежала либо пустота, либо кролик, либо ее собственное исчезновение. Она заглянула внутрь, затем медленно подняла крышку. Темнота внутри была не черной, а изменчиво-серой, которая двигалась, как дышащая ткань, как рот, пытающийся произнести слово. Она отступила назад, ее руки дрожали. — Анжела, — снова заговорил голос, теперь сухой и шелестящий. — Тебе не скучно у бабушки? Мы все еще колесим. Я скоро заберу тебя. Письмо перед ее мысленным взором поплыло, буквы расплылись, словно от слез. Имя "Анжела" раздалось громче, становясь самим голосом. Свет на сцене погас. Места опустели, стены растворились во мраке, как будто их никогда и не было. Девочка стояла одна, сжимая в руке ленту, как спасательный круг. — Ты ведь помнишь, как мы туда ходили, верно? — Спросило ее чье-то эхо. — Папа? — Вертясь, спросила она в ответ. Под ногами захрустел снег, или это был снег? Воздух был слишком теплым, липнущим к ее обнаженной коже. Когда она успела снять обувь? Анжела шла по проходу, пол под ней размягчался, превращаясь в вату, в старый плюш из фургона ее отца. Стены покачивались, их поверхность иногда становилась прозрачной, открывая плывущие за ними безглазые лица, выгоревшие на солнце плакаты, застывшие в вечных безмолвных улыбках. — Ты хотела заглянуть за кулисы, помнишь? — Снова спросило эхо. Она закрыла глаза, медленная улыбка тронула ее губы. Где-то вдалеке заиграла музыка, та самая, которую ее отец любил слушать, когда чистил кисточки для макияжа. Она любила те вечера, запах краски и карамели. Но сейчас музыка оборвалась, попав в петлю, как изжеванная кинопленка. Появилась узкая, покосившаяся дверь. Вывеска дрогнула, буквы расплылись между "Гримом", "Грехом" и "Гримасой". Она толкнула дверь. Отец сидел к ней спиной, его лицо отражалось в зеркале. Но это было не его лицо. Это была восковая древняя маска, туго натянутая и совершенно неподвижная. — Я научил тебя исчезать, Анжела. Теперь у тебя это получается лучше, чем у меня. Она открыла рот, чтобы возразить: "Я не исчезла!" — но он наполнился сухими, прилипшими опилками. Слова замерли. Зеркало закачалось, и в нем возник ее отец. Одно отражение улыбалось. Другое плакало. Третье отчаянно стучало по стеклу. — Это все фокус, милая. Сила притяжения потянула её вниз, но не под землю, а в окружающую ее пустоту. Пол исчез. Стены растворились. Свет проникал внутрь из обжигающих отверстий, которые показывали прошлое или будущее, она не могла сказать. Руки, холодные, как мрамор, обвились вокруг нее, в их объятиях не было боли, только знакомая глубокая пустота. Однажды папа держал её так. Но тогда она не боялась. Она увидела своего отца и то, что скрывалось за ним. Не тень, а что-то другое. Оно пошевелилось, исчезая за дверью только для того, чтобы она увидела, как изменилось его лицо, как оно распахнулось, открывая пустоту, смотрящую из темных впадин там, где должны были быть его глаза. Он приближался, его шаги скрипели, как старые доски. — Ты помнишь? Принадлежал ли этот голос папе? Она не знала. Он исчез, когда в зеркале снова появилось его лицо, теперь суровое и незнакомое. — Тебе не нужно бояться. Но она боялась. Дрожь пробежала по ее телу, когда все начало разрушаться, и зеркала разлетелись вдребезги, когда сильные, почти металлические руки схватили ее за плечи. — Ты не одна. Папа здесь. Я пришел, как и обещал. Ее глаза закрылись. Она сделала шаг, но никуда не двинулась. А затем что-то изменилось. Анжела стояла в центре комнаты. В ее глазах не было беспокойства или страха, только ясное спокойствие. Она не задавалась вопросом, почему она здесь, или почему это место кажется ей домом. Ее глаза блуждали по игрушкам, мягким игрушкам животных, картинам на стенах, и она испытывала глубокое чувство правильности, того, что все было идеально на своих местах. Она шла мягко, каждый шаг был легким, как танец без правил. В ее руках появился маленький медвежонок. Она прикоснулась к нему, посмотрела в глаза, и он снова стал частью ее мира. Мир вокруг нее не нуждался в понимании; он мягко менялся, но этого было недостаточно, чтобы отвлечь ее. Она не оглядывалась и не задавала вопросов, когда комната расширилась без резкости, как будто так было всегда. Анжела двинулась вперед, легкая и тихая, ее внимание переходило от одного объекта к другому, каждый из которых имел значение только в данный момент. Ничто за пределами этого не имело значения. Она продолжила с улыбкой на лице, как будто ничего плохого никогда не было, как будто этот момент был единственным, который существовал и содержал все, что ей когда-либо понадобится. — Моя дорогая Анжела, ты в безопасности.