О любви и ненависти

      Свет гаснет и камеры, словно по волшебству, пропадают из поля зрения, позволяя экстрасенсам наконец выдохнуть и расслабиться. Снято. Очередной скандальный этап в гот.зале отснят, и все торопятся собрать вещи, чтобы быстрее покинуть это место — совершенно не тихое и очень неуютное. Спокойно здесь было несколько лет назад, когда вручались конверты, велись тихие беседы об испытаниях и погоде, а напряжение появлялось лишь на краткий миг, когда чья-то фотография медленно разворачивалась, опускаясь на чёрную бумагу, чтобы продемонстрировать очередного сошедшего с пути. Когда все эти девять человек были не знакомы друг с другом. Сейчас же находиться здесь было тяжело, почти невыносимо. Слово «Битва» воспринималось буквально, заставляло каждого из присутствующих выпустить когти и зубы, сначала слегка покусывать, а затем — отгрызать протянутую руку по локоть. Битва не на жизнь, а на смерть. Каждый из них устал от испытаний, постоянных конфликтов и выяснений отношений, но сойти с дистанции уже не мог, не позволяла гордость.       Марьяна хватает сумку, накидывает куртку и спешно выходит на улицу, закуривая. Последние пару часов съемок неистово хотелось пустить никотин в лёгкие — так много мыслей и чувств, хотелось заглушить их хоть чем-то. Но не только Марьяна искала способ уйти от нагнетаемой обстановки, сбежать хотел каждый, поэтому никто и не удивился, когда перед началом съемки зала с оценками, Череватый заботливо опустил на стол бутылку виски. — Хряпнем по чуть-чуть, хоть веселее будет, — протараторил Влад, ехидно улыбаясь. — А то точно друг друга поубиваем.       Романова прикрывает глаза, делает очередную затяжку и чувствует, как чужая, но до тянущей боли в животе знакомая энергетика подкрадывается сзади: будто хищник преследует жертву. Спустя несколько секунд слышит противный лязг отворяемой двери за спиной. Марьяне не нужно напрягать свои экстрасенсорные способности, чтобы понять, кто этот хищник. — Чего не присоединилась к нам? — спрашивает прямолинейно, ровняется с ней и смотрит странно, почти надменно. Романова привыкла к этому фальшивому взгляду. Втайне надеялась, что однажды снова увидит в нём нескрываемое тепло. — Не пью, — равнодушно пожимает плечами, но пальцами сильнее цепляется за сигарету, словно ищет внешней поддержки. — Да и не могу позволить себе стоять перед камерами пьяной. — Всего-то по бокальчику разлили, — отмахивается Виктория, закатывая глаза. Ничего Романова не понимает в расслаблении. Интересно, как же рыжая чертовка стресс снимает? — Для храбрости. — То-то речи сладкие такие были от тебя, — усмехается Марьяна, полностью разворачиваясь к женщине. Смотрит в тёмную бездну шоколадных глаз, пытается отыскать хоть что-то искреннее. — А это всё храбрая водица. — Сказать, что меня тронуло твоё поведение, я и без неё могу.       Внезапное признание ласкает слух, запускает какие-то невероятные алхимические реакции во всем теле, оседающие сладкой тяжестью в груди. Марьяна глубоко затягивается, обжигается о тлеющий фильтр, но взгляд от Вики не отводит. Ей кажется, что если сейчас шевельнуться, разорвать эту ниточку, протянувшуюся меж ними, то Райдос снова отшатнётся, замкнётся, уйдёт и больше не подойдет ближе, чем того требуется сценарием. Но Вика разрывает этот зрительный контакт сама: делает шаг ближе, заставляя Марьяну неосознанно вытянуться в струнку. — Без пальцев своих красивых останешься, — хмыкает Райдос, аккуратным и ловким движением забирает дымящийся остаток от сигареты из чужих рук, слегка задевая кончиками пальцев кожу, отчего Романова вздрагивает и громко втягивает воздух в лёгкие, а затем легко отправляет его в урну, стоящую у двери. — Красивых? — ухмыляется Марьяна, соблазнительно изгибая бровь. — Виктория Райдос, совершенно далекая от всей этой романтической чепухи, вдруг заговорила так поэтично? Не верю.       Её мелодичный хохот разносится по всему крыльцу. Вика улыбается в ответ, чувствуя, как Марьяна Романова вместе с этим звонким смехом прорастает в неё глубже, почти пробивается к сердцу, заточенному в ледяных глыбах в её груди. — Красивые, длинные, эстетичные, — зачем-то продолжает Виктория, будто пытается убедить женщину в том, что она действительно может говорить такие простые вещи, может писать стихи и слагать серенады. И всё это для Марьяны Романовы. Но об этом, конечно же, Вика не говорит. — Изящные, сексуальные. — Желанные? — Марьяна бросает это с улыбкой, в шутку. Знает, что Райдос открестится, пошутит что-нибудь такое странное-странное, но они всё равно по-доброму рассмеются, оставляя неприятный тягучий осадок внутри. И тему они закроют, как было это всегда. — Очень! — Вика говорит быстро, не задумываясь, и тут же осознаёт свою оплошность. Зажимается, хочет ладонью заехать себе по лицу, провалиться под землю, только бы манящий блеск в глазах Романовой не видеть.       Марьяну ток прошибает по всему телу, она подаётся корпусом вперёд, желая быть ближе, но застывает. Наблюдает, как внутри Вики идёт яростная схватка. В её взгляде испуг сменяется извинением, затем робостью и отрицанием. Вика моргает, и взгляд её говорит: нельзя. А потом — вновь извиняется.       Отвратительный скрежет двери за спиной заставляет обеих резко обернуться, испугано смотря на вышедшего человека, будто бы он застал их за чем-то неприличным. Марат удивлённо разглядывает двух ведьм, а затем широко улыбается: — Марьяна, Вика, не торопится домой? — Не торопится, — хмуро отзывается Райдос, ботинком отпинывая камень, лежащий под ногами. Прячет руки в карманы пуховика, ёжится от холода, и взгляд с рыжеволосой не сводит.       Марьяна лишь неопределённо ведёт головой, не соглашаясь и не отрицая. Домой хочется, но дом её как будто бы не тот. Холодный и пустой. В глазах Марьяны читается вселенская усталость, и Вика чувствует необъяснимое желание прикоснуться. — А знаете, здорово вы придумали с этой любовью и ненавистью между вами, — усмехается Башаров, вынимая из полупустой пачки сигарету и быстро прикуривая. — Интересная тема!       Марьяна вскидывает голову, смотрит на него с непониманием, приоткрывает губы, собираясь что-то сказать, но не находит слов. Его небрежно брошенная оценка злит, поднимает целую бурю эмоций в груди и в голове рисует яркие картинки того, как что-то тяжелое и твёрдое опускается на глупую мужскую макушку. Ведь их отношения с Викторией — это острая, животрепещущая, болезненная, почти нездоровая, но никак не просто «интересная» тема. От абсурдности чужих слов хочется заскулить, распахнуть куртку, разодрать кожу пальцами, ладонями проникая в собственную плоть, раздвинуть грудную клетку и показать ему выжженную дыру там, где должно было быть сердце. Крикнуть: «Смотри! Вот, что случилось, когда она ворвалась сюда». Но Марьяна не кричит. Она до боли закусывает губу и прячет затравленный взгляд в россыпь рыжих локонов. — Нет никакой ненависти, Марат, — смеётся Вика, показательно протягивая руку к женщине, подхватывая её за локоть и утягивая на себя, чтобы заключить в объятия. Так просто и легко, от того и невыносимо больно. — Только любовь.       Марьяне тошно от этого спектакля, разыгранного темноволосой ведьмой. Но ещё хуже становится от того, что сама она не отталкивает — льнёт ближе, хватается за Райдос, как за спасительную соломинку, пытается запомнить каждую мелочь и насладиться моментом. Хочет так простоять вечность — вцепившись руками в чужую спину, сосредоточенно слушая размеренное дыхание над ухом и ощущая её тепло рядом с собой. Но знает, что кто-то должен отступить, разрушить внезапно возникшую идиллию, пока эта слабость и мимолётное ощущение нужности не затуманили рассудок. — А Вы, Марьяна, также считаете? — весело продолжает задавать неудобные вопросы ведущий, будто они снова стоят в готическом зале под светом снимающих камер. — Я считаю, что Виктория Райдос не умеет любить кого-то, кроме себя, — отвечает Романова, делая огромное усилие над собой, чтобы выпутаться из тёплых объятий. Становится одиноко и тоскливо, хочется плюнуть на всё и прижаться обратно, но Марьяна с особой жестокостью душит это желание, не успевая даже усомниться в нужности этого действия. — Хотелось бы, конечно, кусочек любви её вкусить, совсем чуть-чуть.       Жалко тебе, что ли, Вика? Добавляет мысленно, поднимая глаза на вмиг напрягшуюся ведьму. Виктория скрещивает руки на груди и прожигает взглядом, пытается залезть в голову, вот только Марьяна не совсем понимает, что именно жрица хочет там найти. — Не делится? — смеётся мужчина, не осознавая, что за этими шутливыми фразами кроется куда большее. Сокровенное, интимное, до одури нужное обеим. — Не делится, — констатирует Марьяна, обреченно разводя руками. — Поэтому вот, наслаждаюсь этими редкими подачками, как, например, сегодня. — Не правда! — вспыхивает Виктория, пытаясь подавить свербящее чувство досады и обиды в груди. Как же можно её тёплое отношение, пусть моментами сдержанное и отчужденное, называть этим отвратительным словом «подачка»? — Нет у меня ненависти к тебе, Романова. А любовь мою заслужить надо. — А разве я не заслужила, Вика? — Марьяна парирует уверенно, хоть голос её и дрожит, в глазах блестят слёзы, но она искусно прячет их, только бы не увидели, не воспользовались слабостью. — Каждый день заслуживаю, но каждый раз чего-то не хватает. Ты уж скажи чего, пожалуйста.       Вика теряется, замолкает. Растерянно смотрит, пытаясь придумать что-то едкое и язвительное, такое приторно-ядовитое, чтобы Романова еще сутки думала об этом, залечивала раны. Но не может, ведь, честно сказать, знает, что Марьяна права. — Ух, дамы, ну и страсти у вас! — Марату смешно, хоть он и ощущает себя лишним, трёт ладони друг об друга, то ли пытаясь отогреть замерзшие руки, то ли наслаждаясь перепалкой. Жалеет лишь об одном, что рядом нет камер, а ещё о том, что такси уже приехало и ему нужно уходить прямо на самом интересном. — Сохраните этот настрой для следующих съемок! А я побежал, до свидания! — Пока, — в один голос говорят женщины, провожая его стремительно отдаляющуюся по лестнице фигуру взглядом.       Стоят несколько долгих минут в тишине, отстранённо смотря куда-то под ноги, переваривая. Ситуацию, друг друга. — Прости, — выдыхает наконец Виктория, поднимая взгляд на Марьяну. — Мне не стоило. — Это мне не стоило, — отмахивается Романова, не желая возвращаться к этому диалогу. Снова слушать о том, что всё это неправильно, и что Марьяна вбила себе в голову что-то, как маленькая влюбленная девочка. Сама придумала себе симпатию, и сама пострадала. Ну, разве не дурочка? — Проехали, Вик.       К воротам подъезжает очередное такси и Марьяна, сверив с указанным в телефоне номером, кивком головы прощается с женщиной, осторожно спускаясь вниз. — Марьяна! — окликает Вика, срываясь с места. Сердце гулко стучит в её груди, отдавая в виски, а в голове пульсирует одна-единственная мысль: заслужила. Она заслужила!       Марьяна разворачивается медленно, с подозрением. Боится, что сходит с ума — выдаёт желаемое за действительное. Но Виктория настигает её, как ураган: хватает за плечи и тянет к себе, целует внезапно и так уверенно, что Романовой на секунду действительно кажется, что всё это сон. Райдос обхватывает лицо руками, целует глубже, языком толкаясь в слегка приоткрытый в удивлении рот. И Марьяна сдаётся, пускает всё на самотёк, даже если это всё — сон, мираж или помутнение. Обхватывает шею, зарывается ладонями в ворох тёмных волос и отвечает на поцелуй: жгуче, неистово. Хочет передать всю боль. Хочет показать свою страсть. А потом вспоминает, где находятся, и будто электрический разряд пускают по телу — отстраняется. — Не пей больше этот виски, — говорит, отдышавшись, бегло осматриваясь по сторонам, опасаясь быть замеченной. — Пахнет дёшево. — Не кури больше эти сигареты, — усмехается в ответ Вика. — Послевкусие отвратительное, тебе не идёт. — Поцелуй меня в следующий раз трезвая, — уголки её губ расплываются в хитрой улыбке. — И тогда, может быть, подберём то послевкусие, которое мне подойдёт.       Не будет следующего раза, Романова — отчаянно крутится на языке. Но Вика широко улыбается, проводит кончиками пальцев по горячей щеке и говорит страшное, рушащее все их старательно выстроенные железные границы: — Тогда до следующего раза. — До следующего раза, — Марьяна кивает и разворачивается, быстро спускаясь к такси.       Виктория смотрит ей вслед, наблюдает, как плавно женщина садится в салон и как машина со скрипом трогается с места, через несколько секунд растворяясь в потоке других машин. Вика касается пальцами собственных губ, погружаясь в мысли.       Виктории думается, что любовь у неё пугающая: холодная, хлёсткая и отрешенная. Ей иногда кажется, что она совсем не умеет любить. Просто не знает, не понимает и отвергает. Хочет оградить себя от боли и последствий тяжёлых решений, ей больше по душе — стать маленькой резиновой уткой в большой бензиновой луже, чтобы никто не нашёл, не достал, не вскрыл душевные раны, которых, к слову, безмерное множество. Но Марьяна находит, протягивает руку, наступает ногой в лужу, чтобы дотянуться и… вязнет. И всё равно упорно продолжает идти. Любовь Марьяны чистая, медовая, сладкой истомой разливающаяся в груди. Такая любовь манит, она же и пугает Вику сильнее всего, ведь она привыкла жить в своём мире стабильности, в зоне комфорта, а потому не была готова к тому, что всё это в одночасье развалится как карточный домик. Поэтому отвергает Марьяну, бьёт по протянутой руке, кусается и шипит, но сама не замечает, как эта рыжеволосая женщина стремительно пробирается под кожу, затрагивает тонкие струны души и подбирается к ледяному сердцу.       Виктория тяжело вздыхает, качает головой и достаёт из кармана телефон, вызывая такси на Ленинградский вокзал, чтобы скорее покинуть шумную Москву и в пути, наконец, выдохнуть, разложить мысли по полочкам, а затем окончательно осознать, что Марьяна Романова стала важной частью её жизни.