Королева грехов

      Лололошка удивленно смотрит на один из крайних столиков, на группу девушек, сидящих там и выхватывает взглядом Окетру. У неё в руке как и у других её подруг — ещё больше у него открылся рот когда взгляд вытащил смущенную Хануф и стайку неизвестных старшеклассниц, — коктейли, с явными признаками алкоголя в бокалах, да откровенно-открытые наряды с вывалившимся декольте, а на лице — веселье. Музыка вокруг гремит из динамиков, мощным ревом оглушая собравшихся в школьном конференц-зале подростков. Освещение, явно подшаманенное местным ученым-занудой Кэлхуном, оттанцовывало во всех вариациях неоново-голубо-фиолетовых оттенков причудливыми бликами на любых отражающих поверхностях, и до этого дня Лололошка понятия не имел, что лампы в этом просторном, светлом помещении, неволей выбранного для дебоша гормонально нестабильных подростков, могут выдавать такие цвета.       В свете голубого Окетра выглядит ещё прекраснее. Синие волосы струились по плечам мягкими волнами, блестки на тенях задорно отсвечивали, а красная помада — отдававшая фиолетовым цветом — придавала губам пухлость и доселе неизвестную соблазнительность. У Лололошки дух захватывает, для него это словно удар под дых. Он никогда не видел, чтобы Окетра — строго-деловая, ругающая первокурсников за глубокие вырезы, не оставляющие места для фантазий, — одевалась вот так. Края обтягивающего мини платья, переливающегося стразами, едва прикрывали задницу, выставляя все прелести на показ. Казалось, стоит ей только задрать ногу чуть повыше и будут видны её… О, боже. Она задрала ногу.       Лололошка покраснел, словно девственник, никогда не видевший женского белья, и смущенно опустил взгляд себе на ноги, уставившись на потертые черные кроссовки. Волна стыда накатила с новой силой, особенно когда снизошло понимание, что он сам оделся как какой-то бомж, а Окетра вон как постаралась. Хотя, тешить себя мыслью что лучшая ученица колледжа Алотерры разоделась так именно для него, двоечника еле-еле держащегося чтобы не вылететь с концами, он не собирался, но думать так было приятно. Спасибо Междумирцу, единственной причине — и угрозе — убеждающей директора Ави не выпнуть Лололошку к чертям собачьим.       Он чувствует лукавый взгляд макушкой, и поднимает глаза, чтобы встретиться с нею лицом к лицу, пускай и с разных концов зала, и едва ли не задыхается. Окетра широко ухмыляется, играя ямочками щеках, и прикусывает губу — она всё знает. Соблазняет, играет, прекрасно зная, что в этой толпе народа, среди подростков напичканных алкоголем, их никто не увидит. Засекут ли подружки их маленькие переглядки её явно не волновало — Окетра открыто наклоняется, упираясь локтями в стол, и Лололошка видит её бюст. Ему кажется, что даже несмотря на довольно-таки приличное расстояние, он видит каждую детальку её внешности, её внешнего вида под микроскопам — как блестят огоньки в раскосых глазах, как она вполуха слушает своих щебетящих одноклассниц, но смотрит прямо на него.       Лололошке жарко. От её взгляда никуда не деться, и он застывает, как олень в свете фар, и он, кажется, отключается ненадолго.       В чувство его приводят щелкающие перед лицом пальцы.       — Э, чувак, ты в порядке? — низковатый Кавински внимательно оглядывает зависшего Лололошку из-под голубых очков-половинок. Парень с рыжим ирокезом рядом тяжело вздыхает и машет руками.       — Бли-ин, ты прослушал что-ли? Я не буду тебе заново объяснять!       — А?       Кавински фыркает, делает пару шагов назад и мотает светлой головой. Затем прослеживает взгляд Лололошки, и внезапное осознание прокрадывается в его черты лица.       — О-о, Радан, боюсь нашему Дейви не до нас, — протянул он ехидненько, с ноткой понимания, перекрикивая бьющую по ушам музыку. Лололошка смущенно багровеет, и Радан теперь тоже понимает, в чем смысл, когда вглядывается в один из столиков.       — О-хо-хо, Лололошка, глаз алмаз! Кого себе заприметил, — Радан широко улыбается и хлопает друга по плечу. Ло, окруженный этими двумя идиотами, в тихом ужасе.       — Чувак, ещё часа два нормальная музыка играть будет, а потом этот паршивый медляк, потому поторопись, Ромео, — Кавински подмигнул. Ирокезник расхохотался, а Лололошка предчувствовал, что так легко ему не дадут забыть об этом, и очень пожалел, что вообще открыл рот. Что вообще пришел сюда, что вообще родился…       — Лололошка, Лололошка! Она встает, в туалет идет, смотри!       Он подпрыгивает на месте, и тут же получает насмешливые тычки от друзей, но Окетра вправду поднимается, не заботясь о том, чтобы поправить чуть задравшееся платье. Она стреляет в него глазами, качнув бедрами и легонько манит за собой. Смех превращается в улюлюканье теряющиеся в общем гомоне, и парни подталкивают его вперед.       — Давай, парень, покажи что ты умеешь не только в передряги встревать!       — Не позорь наш род, Дейви, — подхватывает Радан. Кавински поддерживающе похлопывают по плечу, прежче чем затеряться в толпе, и Лололошка снова чувствует, как жар приливает к всему телу и стратегическим точкам.       Окетра манит, зовет, и он идет за ней. Они выходят в холл. Массивная дверь отрезает их от шума вечеринки — они лицом к лицу. Окетра широко улыбается, прежде чем скрыться в женском туалете. Лололошка идет следом, чувстивуя как пульсируют от непривычной тишины виски. Цокот каблуков раздается словно колокольный звон. Зеркало отражает их маленькую игру в догонялки, пока Лололошка не прижимает Окетру к раковине, пристально — жадно — всматриваясь в глаза. Он ниже девушки, особенно когда на ней каблуки, но это ему совершенно не мешает.       — Ну привет.       — Я тебя заждалась. Слишком много времени заняло. Из-за этого моя укладка растрепалась, из-за тебя, — она обиженно, показательно надула губки, но сама явно дразнилась.       — Я не… замечал, что ты здесь.       — Целый час?       — М.       Окетра хохотнула.       — Серьезно? Это, вообще то, не весело. Не смотри что я смеюсь сейчас, я просто так умотана, что не могу даже контролировать себя.       Она выдохнула и запрокинула голову.       — Прости, — пробормотал Лололошка, глядя на её шею. Такая белая, гладкая, словно лебединая. Без единого изъяна. Лололошке показалось, что во рту пересохло. Или не показалось?       Он прильнул ближе, по-щенячьи утыкаясь носом, вдыхая аромат… такой приятный и знакомый.       — Крыжовник?       Окетра отвечает что-то невпопад, и прикрывает глаза, чувствуя легкий укус на шее. У Лололошки губы приятные, сухие правда. Когда он вот так проводит ими по шее, по ключицам, Окетра плавится. Она приподнимает уголок губ, чувствуя чужое возбуждение, и неторопливо подставляя шею поцелуям, сама начинает невесомо касаться чужого плеча. Проводит по кадыку, поглаживая и царапая ухоженными синими ногтями, залезает тонкими пальцами под рубашку.       Лололошке нравится. Это слышно по короткому рыку в нежную кожу под ним. Он сминает её губами, оставляя отпечатки слюны, кусает до засосов под аккомпонемент прекраснейших охов и ахов тонкого, чувственного голоска. Собственное возбуждение натягивает штаны, пачкая ткань в смазке, и ему уже не терпится.       Была б его воля — разложил бы её прям тут, на кафельном покрытии…       Была б его воля, он бы…       — Давай отойдем в более уединенное место, — предлагает она, чувствуя как внизу приятно тянет.       — Тебе стыдно попасться? — фыркает парень в ответ, проводя рукой по гладкому бедру, забираясь под юбку, заставляя Окетру вздрогнуть.       — Не хочу получить нагоняй, — голос звучит довольно уж сипло. Приходится сглатывать, чтобы немного смочить першившее горло.       Парень безмолвно протестует. Какое-то время он продолжает покрывать ее открытую кожу и декольте поцелуями-укусами, прежде чем, лизнув ключицу, слегка отстраняется, как бы сдавшись. Лололошка что-то бормочет ей в шею и тихо хихикает, потянув за собой в ближайшую кабинку.       Уже там, не стесняясь, со стуком впечатывает Окетру в хлипкую белую стену и с двойным рвением припадает к декольте, чувствуя как девушка перед ним подрагивает, и немного тянет в стороны лиф её платья, стаскивая ткань с плеч. Удовлетворено хмыкает, видя, что она без лифчика.       Впрочем, платье было пускай и прекрасным, но грубым на ощупь — стразы, все-таки, — и эта участь очень не понравилась чувствительной груди… соски почти возмущено дергаются, вырываясь из плена ткани, по-очаровательному красные и раздраженные от трения. Он смотрит на них некоторые время, перекатывает между пальцами, волнуя ещё сильнее.       — Боже, Окетра… — он по-глупому хихикает, припадая ртом к покрасневшим, вставшим соскам. С лепестков губ срывается стон, и Окетра, то ли по приятной случайности, то ли желая подразнить, проводит коленом по паху. От этого у Лололошки член дергается, и он рычит, чувствуя что может кончить даже не вставляя.       Его проворная рука не дремлет: тонкие пальцы, пробравшиеся под юбку, отодвинули трусики и теперь томно ласкали половые губы. На секунду голос Окетры становится на тон пронзительнее, и она сжимает бедра вокруг его руки, выпячивая их вперед.       — Боже, — он выдыхает ей в шею, снова принявшись терзать тот же самый участок своими поцелуями, — ты вся течешь…        Окетра ещё сильнее скулит. Пальцы заманчиво кружат возле заветной бусинки, прежде чем парень резко вводит сразу два пальца, заставляя её сжаться и вскрикнуть, не боясь быть услышанной. Лололошка разрабатывает узкие стенки почти что со звериной грубостью, и можно смело сказать — трахает пальцами до первого за вечер оргазма.       — Я как представлю эти стенки, плотно обхватывают мой член, сразу голову теряю… вставай раком, что ли, — бормочет он поспешно вытаскивая пальцы.       Окетра что-то невнятно мямлит, ощущая себя больше безвольной игрушкой, чем таким же равноценным партнером, и затем неловко поворачивается к Лололошке спиной, оттопырив бедра. Она чувствует, как рука проходит по её ягодицам, как трусики сползают ниже и, наконец — заветный звук расстегивающей ширинки.       — Давай быстрее, — она нетерпеливо вскидывает задницу, трется о бедро, за что получает легонький шлепок, но это не особо уменьшает её пыл. Скорее наоборот.       — Не выпендривайся, — сквозь зубы бормочет он, с трудом заставляя себя немного притормозить. Собственный член, налитый кровью, ложится в руку и он ведет им по краям сжимающейся дырки. — Какая же ты… посмотри, как эта пизда жаждет, чтобы я её наполнил. Он трется головкой о вход, предвкушая как будут сокращаться мокрые стенки вокруг члена. Это чуть снова не доводит его до оргазма, но Лололошка сдерживается.       Окетру он если честно не особо подготавливал. Он, честно, намеревался это сделать, но стоило двум пальцам проникнуть в нее, как девушка почти сразу же кончила, и все самообладание пошло на смарку. Пользуясь тем, что она сейчас немного пьяна, Лололошка решил не особо церемонится ни с подготовкой, ни с презервативами — которых у них, кстати, не было — и медленно толкнулся вперед, надеясь на авось.       Окетра прогнула спину, заскулив. Ее ногти беспомощно хватались за стенку кабинки, а ноги слегка разъехались, немного меняя угол проникновения. Чувствуя, как горячие, узкие стенки обволакивают член, жадно сжимаясь вокруг головки, Лололошка прикрыл глаза, борясь с желанием войти одним движением. До чего же хорошо было в этих пульсирующих стенках! Окетра чувствовала каждую вену, каждую неровность, и оттого разгорячилась ещё сильнее, и сама подалась с бедрами навстречу.       — Окетра, Окетра… — он вплел пальцы в её мягкие, шелковые волосы, окончательно добив и без того державшуюся на честном слове укладку, и немного потянул на себя.       Боже, такая Окетра — это что-то с чем то. Открытая, уязвимая, жадная до плотских утех… Лололошка понимал, что так быть не должно, но почему-то его тянуло к ней. Его — гребанного двоечника, державшегося в колледже из-за отца, вело от одной мысли, что вся такая первая девчонка колледжа, активистка и просто отличница будет стонать в кабинке туалете, и вообще, во-первых; даст себя трахнуть на какой то вечеринке. И все ему, все ему…       Он размашисто толкнулся, сжав губы в тонкую линию. Окетра тут же ответила своим фирменным прерывистым стоном, и сдержаться тут уже было совсем невозможно: все, пути назад не было.       Ее голос потонул в звуке собственного сердцебиения, набатом стучавшего в висках, пока Лололошка безжалостно втрахивал ее в стенку, покрывал спину-шею-лопатки засосами на таких видных местах, чтобы все, кто видел, как они ушли вместе знали как все охуенно прошло. Ему казалось, будто мир остановился, сжался в одну точку. Все звуки, кроме собственного дыхания, учащенного ритма сердца и чарующих стонов исчезли из его мыслей навсегда.        Были только он и Окетра, в единственном во всей вселенной значимом месте — туалетной кабинке.       Они двигались в бешеном темпе, переплетая тела, мысли и чувства друг в друга, не желая расставаться ни на секунду их бурной ночи. Было так хорошо, так… много, что пальцы на стопах жались, а бедра тряслись, не в силах вытерпеть столь яростные толчки — Лололошка действовал напористо. Не вынимал полностью, но всегда оставлял головку, прежде чем вновь пронзить ее всей длинной ещё безжалостнее, чем в прошлый раз. Пошлый отзвук их стонов и хлюпающей смазки раздавался по всему помещению. Никто из них не следил ни за временем, ни за окружением, а потому непонятно было входил ли кто… да и не важно, что уж там говорить.       Член идеально скользил внутри, задевая все нужные точки; иногда Окетре казалось, что она чокнулась или потеряла сознание, но очередной сильный толчок ненадолго приводил её в себя, прежде чем вновь погрузить в хаос страсти и возбуждения. Молодость есть молодость, что с ними взять? Нету времени горячее и безрассуднее.       Окетра вся сжалась, чувствуя, что скоро вновь кончит — низ живота неумолимо тянул, и комочек собирался чтобы вот-вот извергнутся. Лололошка, кажется, тоже был на пределе — его член дернулся несколько раз, заставляя его ускорить темп и силу в попытке поймать оргазм за хвост. Пошло ещё несколько мучительно долгих минут, прежде чем мышцы влагалища неумолимо сократились, пульсируя, когда Окетра достигла пика, и почти тут же оказались заполнены семенем. Лололошка уперся лбом ей в лопатку, закусив губу, и чувствуя долгожданная эйфория наполняет тело.       Потребовалось некоторое время чтобы отдышаться и отстранится друг от друга, но проверенное вместе время того определено стоило.