хороший плохой день

У Минхо дурацкий день. Он складывался по мелочам и капелькам, потому что ничего особенно важного или сложного не происходило, но утром он сел не на тот автобус, потом в кофейне сменился его любимый бариста, и раф сделали не таким, как он привык, а на работе его дергали по глупым вопросам, на которые он сам не знал ответа. Все это — мелочи. Но мелочи накапливаются. Последней каплей стал промокший кроссовок. Вот так просто и до абсурдного глупо: Минхо залип в телефон, потому что ему срочно надо было ответить на сообщение, а впереди — выбоина в асфальте. А кроссовки белые. Не новые, но бережно любимые. Когда он вернулся домой, Дуни крутился под ногами и мешал разуться, а Дори перевернул пакет с продуктами, и Минхо испугался, что там сейчас помидоры сплющатся в кашу. Слава богу, что нет. Но Дори по ушам получил. Незаслуженно, наверное. Минхо выполняет привычные автоматизированные действия: споласкивается в душе, переодевается в домашнее, разбирает продукты, чистит лоток. Кормит котов и ставит чайник. Мажется кремом. Протирает стол от крошек. В это время возвращается Джисон. Джисон возвращается и что-то говорит, о чем-то спрашивает. У Минхо нет ни сил, ни желания на что-либо отвечать, поэтому шаркает тапками по кухне, чтобы накрыть привычный ужин на двоих, и безучастно мыкает на реплики. Джисон тоже уставший после работы, поэтому разговор быстро сходит на нет. Они едят в тишине, уткнувшись каждый в свой телефон, и Минхо чувствует, что он совсем не отдыхает. Дом не дарит ему чувства тепла и уюта, не напитывает силами и желанием жить. Джисон вообще раздражает. Сидит себе, ногой трясет, листая видео в инстаграме, и так хочется, если честно, посмотреть ему в глаза и спросить: — милый. тебя ничего не смущает? Только что его должно смущать, Минхо и сам не до конца понимает. Потому что Джисон — объективно — вообще ничего плохого не сделал. Он пришел и рассказал в двух словах, как прошел его день, спросил, как прошел день у Минхо — Минхо на автомате ответил «нормально», — убрал грязную посуду со стола и чмокнул в макушку перед тем, как уйти в душ. А Минхо смотрит в стену и чувствует, что ему хочется куда-то уйти и отдохнуть. Вот только куда уходить и как отдыхать — он без понятия. Он ложится в кровать без Джисона — тот приползает позже, после душа он ухаживает за кожей и обязательно проходится ирригатором по зубам, потому что у него постоянно что-то застревает и воспаляется до крови. Когда Джисон забирается в кровать, Минхо смотрит уже хуй знает какой бесполезный шортс на ютубе, и единственное, о чем он думает — это как все надоело. И шортсы, и проблемы из мелочей, и ранние, манал их рот, будильники на работу. И даже Джисон на второй половине кровати. Он лежит за спиной и тапает по экрану — кому-то пишет — и Минхо насильно подавляет в себе желание отбросить телефон и заорать на него, потому что Джисон его бесит, бесит одним своим присутствием, но почему именно — он не знает. Не знает, и от этого еще хуже становится. Джисон ничего не говорит, а потом, когда выключает свет на прикроватной тумбочке и проходит пара минут тишины, подползает ближе, шурша одеялом, и Минхо хочется отодвинуться. Джисон останавливается в десятке сантиметров с тихим: — Не трогать? Минхо зажмуривается и считает до пяти. Орать без причины не хочется. И вообще орать не хочется. По крайней мере — рациональной частью. Поэтому вздыхает и говорит: — Не знаю. Комната стелется тишиной — напряженной и замершей. На Минхо она давит, как и весь сегодняшний день, и кто-то из котов запрыгнул на кровать, чтобы занять свободный угол где-то за Джисоном, и Минхо думает, что Дори он к себе не пустит сейчас. Не хочет. Дори его расстроил. Так что нет. Когда Джисон снова шебуршится и прижимается со спины, Минхо ерзает и подсознательно уходит от прикосновений: двигает шеей, чтобы чужой нос не щекотал загривок, и ноги поджимает, чтобы не соприкасаться со ступней Джисона. Когда-то — пару лет назад, когда они только начали встречаться — Минхо думал, что нет в жизни большего счастья, чем засыпать в обнимку со своим любимым человеком. Как жаль, что это счастье ему больше не подвластно. — Ты расстроен, — шепчет и утверждает без знака вопроса, и Минхо жмурится, застыв в одеяле и чужих руках — мягких, ненавязчивых, обнимающих на грани касаний. Ему бы расслабиться, насладиться близостью, повернуться и улыбнуться, но он не может. Не получается. Он правда расстроен. И самое худшее — даже не может сказать, чем именно. А Джисон обнимает. — Если тебя расстроил я — мне жаль. Если тебя расстроил кто-то еще — мне все равно жаль. Если у тебя плохой день, или что-то не так на работе, или на улице ты увидел чью-то ссору и промокшую собаку — мне жаль, милый. Что бы ни произошло — мне жаль, что ты чувствуешь себя от этого плохо, потому что мне не все равно, как ты себя чувствуешь, помнишь? Минхо кивает. Говорить ему нечего. Промокшую собаку он и правда увидел возле круглосуточного магазина. Джисон все еще говорит тихо. — Повернешься ко мне? Минхо сначала не хочется — ему стало комфортно на этом узком пограничном состоянии, и это наконец-то какой-то отдых, о котором молит его нутро, но Джисон старается, просит. Минхо решает рискнуть. Он возится, поворачивается к Джисону, и тот смотрит без улыбки, но не хмуро. Держит руку на одеяле поверх Минхо, но не сжимает объятиями. Не решается. Минхо от этого совестно. Раздражение — накопленное за день и накапанное по капельке — медленно схлынывает, оставляя за собой мокрый шлейф сожаления, вины и беспомощности. Потому что Джисон — старается. Смотрит, разговаривает. Любит. Минхо тоже любит. Просто сегодня — это грустно — его мозг об этом забыл. А сейчас вспоминает. Вспоминает, кто перед ним, как его зовут и сколько моментов — приятных, звенящих или до мерзкого приземленных — накоплено. Это его Джисон. — Я просто устал, — оправдывается Минхо перед самим собой, но на самом деле оправдание копеечное и глупое, и ему уже стыдно, что он вообще об этом подумал, потому что Джисон не заслуживает его усталости. Не заслуживает Минхо в усталости, когда он безразлично шаркает тапками и отвечает односложно, где в каждом звуке зашифровано «иди ты нахуй со своими вопросами». Джисон не заслуживает такого Минхо. Но такой Минхо — это Минхо, прошедший через дурацкий день, через трудный финансово месяц, через несколько ссор, через проблемы, через собственную неуверенность в том, что он делает правильно и через страх менять работу. На кухне шебуршится Суни. — Ты ворчливый, когда устаешь, — Джисон хмыкает и пальцем аккуратно дотрагивается до щеки — спустя пару смахивающих касаний Минхо понимает, что он убирает выпавшую ресничку. И ведь разглядел как-то. Молчит какое-то время. — Я знаю, какой ты уставший. Помню, как ты часами крыл матом коллег, потому что просрали дедлайны. И как помогал маме с продажей квартиры. Хо. Минхо закрывает глаза. — Поговори со мной. Пожалуйста. Говорить не хочется — думает Минхо. Но ему так нежно собирали ресничку с щеки. Это ведь чего-то стоит, верно? Все это ведь — не зря? Начать сложно. Начинать вообще всегда сложно, Минхо это знает, но в постели с Джисоном это вообще невыносимо и кажется чем-то непреодолимым. Как будто, сколько сил ни копи, все равно не получится. Минхо знает, что это не так. Что говорить — словами через рот — это просто. Но как начать? — Мне все надоело. Рука гладит поверх одеяла. — Что — все? — Не знаю. Все. Вообще все. Все, что происходит. Все, что я вижу. Дом, подъемы в половину седьмого, работа, очереди в магазинах постоянные, коты орущие, мама, у которой течет кран, и она вместо того, чтобы вызвать сантехника, звонит мне. Надоели дела, которые каждый день одно и то же, и никуда, блять, от них не денешься. А знаешь, что самое мерзкое? Даже ты надоел. Минхо не раскрывает глаз. Он не знает, чего боится больше: увидеть в Джисоне злость, грусть или удивление. Поэтому — как и многое в своей жизни — оттягивает. Пока его лба — невесомо — не касаются губами. Минхо открывает глаза. Проверить. Джисон смотрит расстроенно. — Спасибо. Что рассказал, — молчит. — Мне стоит поспать на диване? Минхо злится. — С ума сошел? Какой диван? — В гостиной. — Джисон, иди наху- Джисон отползает, со скрипом кровати садится, влезает в тапки и берет подушку с телефоном. Минхо молча следит. Чтобы не сказать лишнего. Обращается: — Я посплю на диване. По крайней мере сегодня. А ты побудешь в своем личном пространстве, постараешься уснуть. А завтра поговорим. Хорошо? Когда будем в адеквате. Минхо не отвечает. Джисон уходит в гостиную и какое-то время возится — Минхо слышит через открытые двери, потому что в доме с тремя котами дверь становится чем-то вроде рудимента, потому что закроешь — проблем не оберешься. Слышать, как любовь всей твоей жизни (Минхо уже, если честно, ни в чем не уверен) ложится спать на маленьком диване в другой комнате, пока ты лежишь в постели, ставшей — внезапно — пугающе огромной. Странно. И тоскливо. И стыдно. Потому что, черт, Ли Минхо. Какое же ты гандонище собачье. Минхо никогда не думал, что сердце может разбиться, потому что сердце — это мышца, а мышцы — они эластичные, из мяса. Буквально. Тогда он совсем не понимает, что за осколки ему потрошат легкие. Аж дышать больно. А. Ну да. Разочарование в себе. Джисон. Его Джисон лежит в блядской гостиной на блядском старом диване, шерсть с которого они забывают вычистить уже как две недели. Его Джисон, у которого проблемы с межпозвоночным диском, комкается на полутораметровом куске недоразумения, которое по ошибке кто-то назвал мебелью, продал его бабушке, а они — дураки без денег год назад — по ошибке решили забрать как временный вариант себе на новую квартиру. Они сэкономили на диване, потому что хотели большую, комфортную кровать. С правильным ортопедическим матрасом, с выдвижными ящиками снизу, чтобы изголовье мягкое и головой, если вдруг что, было бы не больно. Зачем Минхо все это? Ну, ему одному. Ящиков ведь слишком много. И об изголовье биться не с кем. Он лежит по ощущениям минут сорок, прежде чем все эти мысли затягивают его в комочек. У Минхо выбора немного — обнимать свою подушку, и боже мой. Какая же отвратительная подмена понятий. Минхо знает себя. Знает, что иногда он может ошибаться, и знает, что иногда он сам себя обманывает, но он знает — это не зависимость. То, что он лежит и смотрит в стену в полной тишине, потому что не может спать — это не зависимость. Дело не в привычке, чтобы рядом был кто-то. Дело в том, что Джисон — ушел. Потому что понял. Минхо надо побыть одному. Джисон не даст ему той защиты и заботы, которую он хотел бы дать. Потому что Минхо — ха, господи — не примет. Минхо — сложный мудак. Сложный мудак не плачет, но на грани жмет губы и морщит подбородок, пока — дрожа от холода — не поднимается с постели, комом грабастает одеяло с подушкой и тихо проходит в гостиную на храп. Джисон спит. Он неуклюже свесил ноги с дивана, накрывшись пледом, и Минхо кидает его прям на пол — пришедшие следом Суни и Дори обнюхивают, потому что любой привычный предмет на новом месте — это интересно. Минхо интересно, как же они вдвоем поместятся, и даже сомневается какое-то время. Но у Джисона щека мягкая и сплющилась. И Минхо очень нужно видеть ее, когда он откроет глаза от мерзкого будильника на работу. Он укладывается со всей возможной аккуратностью и с божьей помощью — естественно, Джисон просыпается, потому что Минхо практически сверху на него ложится. Но ничего против не говорит и не удивляется. Только сонно приглаживает ему волосы, что-то причмокивает и хрипит шепотом: — Все хорошо? Минхо обнимает его и мотает головой легонечко. Потому что не все хорошо. И Джисон — даже сонный Джисон — имеет право об этом знать. А Джисон не удивляется. Потому что спит на диване в гостиной. И все же — гладит еще раз по волосам, пальцы в пряди запускает и фиксируется. Удобно. — Значит, сделаем так, чтобы было хорошо. Минхо вздыхает. — Ты мне не надоел, Сони. — Надоел, — Минхо хочет возразить, но не успевает. Его гладят. — И ничего страшного в этом нет. Сейчас тебе от всего плохо. День дурацкий, период дурацкий, я работаю, ты работаешь. Выходные — хуйня, а не выходные, потому что дела. У Суни аллергия появилась, а бабушка каждый вечер хочет, чтобы я с ней разговаривал. Я тоже устал, милый. — И я наговорил тебе всякого… — Да, — Джисон кивает. — Ты меня немного обидел. У Минхо сжимается кулак с чужой футболкой в пальцах — и сердце. — Но я тебя тоже обижаю. Случайно. Когда не хочу этого. Было? — Не было. — Было, родной. Иначе бы ты так не устал. Минхо всхлипывает. Он не плачет. Он простыл. — Я не хочу тебя обижать. — И я тебя — не хочу. Но такое случается. — И что же делать? У Минхо голос тонкий и плаксивый. Ему это не нравится, но — правда — сколько можно самого себя обманывать? Он выжал из себя все соки. Нечему больше быть сильным. По крайней мере — лежа на Джисоне в два часа ночи на ублюдском диване их маленькой квартиры в ипотеку, на покрытие которой они работают как собаки упряжные. Такой же груз ответственности тянут. И тянут они вдвоем. Это не то что Минхо — тяговая лошадь, а Джисон на саночках катается. Джисон — человек. И у него тоже бывают плохие дни. Как, например, сегодня. И он все равно находит в себе силы лениво массировать Минхо голову и сопеть носом. И говорить на грани дремы: — У нас все будет хорошо. У тебя и у меня. У нас вместе. Я это знаю и верю. Буду в это верить. Даже когда у Суни аллергия, а ты говоришь мне обидные слова. Минхо кивает. Потому что согласен. Мнется щекой о плечо Джисона, придерживает на них двоих криво наброшенное одеяло, закрывает глаза и думает о том, что все будет хорошо. Что все уже хорошо. Что он поменяет работу, решит вопрос с питанием Суни и присмотрит новый диван. Закроет кредит в следующем месяце. Постирает свои белые кроссовки или купит, наконец-то, новые. Что он любит Джисона. Его мозг об этом вспомнил. Его сердце об этом напомнило. Он любит человека, которого обнимает на крохотном полутораметровом старом диване, храпящего ему на ухо. Который не разозлился на его плохой день, а даже если и разозлился — не обвинил в этом Минхо. Который каждый день существует с ним в одном пространстве и времени, и которому — Минхо посчастливилось — он может, например, отсосать, когда только ему захочется из-за разыгравшихся гормонов и любви. Минхо любит Джисона. Как и Джисон — Минхо. И пусть же это будет его главным источником силы. Хотя бы до тех пор, пока Минхо не прекратит череду своих плохих дней. И не найдет способ давать Джисону то, что он хочет ему давать. Хорошие дни.