Полуночное солнце

Небо темное, почти черное. И никаких просветов. А дождя нет. Ветер то налетает свирепыми порывами, поднимая с земли никому ненужный мусор, то затихает, позволяя людям облегченно выдохнуть. Все спешат домой, понимая, что вот-вот может начаться страшный ливень. Ран отошел от окна и кое-как устроился в старом кресле. Часы показывают ровно десять вечера. Дома было прохладно. Особенно мерзли руки – старший Хайтани с трудом шевелил пальцами. Конечно, можно было встать, найти в шкафу что-нибудь, что было бы теплее, чем его давно поношенные джинсы, но почему-то Ран этого не делал. Единственный источник света в комнате – что-то бормочущий телевизор. Свет от него падает неровный, синеватый. В этом мерцающем свете Риндо стоял перед зеркалом и расчесывал светлые пряди с вкраплением голубого. Идеальный. До неприличия. До тошноты. Казалось, что еще чуть-чуть, и он начнет светиться. Сейчас Риндо уйдет на какую-нибудь супер важную силовую тренировку, а Ран снова останется дома один, усиленно изображая безразличие. Любой другой на его месте остановил бы брата, попросил остаться. А старший Хайтани не мог. Они живут вместе всю жизнь, а Ран все еще боится быть брошенным, стать ненужным. Как тот мусор на улице. Поэтому он всегда молчит. Иногда Рану кажется, что однажды Риндо уйдет и больше никогда не вернется. Наконец, младший положил свою проклятую расческу и повернулся к брату, внимательно заглядывая в самую его душу. От этого нежного взгляда сердце Рана екнуло, разрезало чем-то острым грудную клетку и вывалилось наружу, оставив того истекать липкой кровью. Старший сразу же коснулся груди, как бы проверяя, нет ли там глубокой, рваной раны, после чего махнул рукой, прощаясь с Риндо. Скрипнула входная дверь – это Ран остался в одиночестве. На пару часов, но все же. Тогда он снова покосился на окно. Не похоже, что скоро будет июль. Скорее, возникало ощущение, что больше ничего никогда не будет. Ран попробовал было подумать, но никакие мысли в голову не лезли. Напротив, остатки разума пытались бежать, поспешно пакуя свои немногочисленные вещи. Он закрыл глаза. Бесит. Ничего делать не хотелось. Нет, не так. Хотелось куда-то бежать, кричать, звать на помощь, но Ран не знал, как это сделать. Поэтому и не делал. Эй, кто-нибудь, помогите мне! Никто, конечно, не помог. Тогда Ран решил отправиться на кухню – единственное место, где Риндо разрешал ему курить. С продуктами у них было не густо. На столе стоят лишь пепельница с кучей окурков и чашка с недопитым кофе. Давно остывшим, надо полагать. Ран протянул руку к холодной чашке, но в последний момент передумал. Курить почему-то тоже не хотелось. Вдруг старший услышал скрежет входной двери. Боже, когда же они, наконец, ее поменяют? Сил нет слушать этот мерзкий звук… До Рана все доходило медленно, словно прорывалось сквозь плотный туман. Он понял, что Риндо вернулся в квартиру, только тогда, когда тот встал в дверях, глядя прямо на него. Как в фильме ужасов. Ран вскользь подумал, что какой-нибудь окровавленный топор в руке брата смотрелся бы очень кстати… Черт, опять в голову лезет полный бред. – Что-то забыл? – Ран разглядывал идеально выглаженную белую рубашку младшего. Риндо покачал головой и сделал шаг навстречу брату, после чего протянул смятый клочок бумаги. Больше всего Рану сейчас хотелось открыть окно, взять младшего за запястье и выкинуть наружу, наблюдая за его полетом с тринадцатого этажа. А после этого выпить еще кофе и спрыгнуть следом. Пора завязывать с привычкой отображать свои мысли на бумаге. Особенно мысли, связанные с Риндо. Особенно те, где описан страх потерять его. Ран смотрел на кусок бумаги и думал, как бы выкрутиться из этой дурацкой ситуации. Он всегда выкручивается. Убежать от проблемы и скрыться в домике проще, чем попытаться решить ее. А Риндо не шевелился, лишь протягивал брату листок с его «исповедью». Происходящее стало напоминать комедию. Хотя, вроде как, должна быть драма. Время для реплики Рана, а он не знал, что ему говорить. «Эй, я тебя ненавижу. Можно я выкину тебя из окна? А потом спрыгну сам. Хочу всегда быть с тобой. Потому что люблю» – не бред ли? Риндо понял, что никакого ответа не дождется, и уселся на старый стул. Он всегда все понимает. Заметив, что младший достал сигарету, Ран кинул ему зажигалку. Надо же, курит в квартире. Значит, все серьезно? Ран боится серьезности. Надо бы что-то сказать, но он молчал. Какие, к черту, разговоры? Любые слова тут же растворялись в казавшемся сладковатым сигаретном дыме. Было слышно, как за стеной ругаются соседи. Где-то на улице надрывалась в звонком лае бездомная собака. Наконец, не выдержав этого напряжения, Ран сел на пол, прямо между коленями брата, и забрал сигарету, затянувшись сам. Риндо не стал возражать и просто начал наблюдать за тем, как с губ старшего срывается мутный дым. Видимо, интересно. Его взгляд спустился вниз и остановился на темных напряженных сосках брата. Ран снова коснулся груди свободной рукой, проверяя, точно ли там нет кровоточащей раны, оставленной сбежавшим заранее сердцем. Ему хотелось встать и начать кричать, бить посуду, пинать стулья – делать все, что угодно, но только не сидеть молча. Зачем Ран вообще начал играть в эту взрослую любовь? Он пытался что-то говорить, но слов почему-то не было. Неужели они последовали за остатками разума и сердцем? Предатели. Вот и выпутывайся теперь сам, Ран Хайтани. Видишь, до чего ты докатился? Даже слова покинули тебя. Что уж говорить о Риндо, сидящем здесь, совсем рядом, и распространяющем свое «идеальное сияние» на несколько метров вперед? Ран медленно встал и отошел к подоконнику, а младший тут же метнулся за ним. Лучше бы на улицу. Через окно. Ран дернулся в сторону: его действия напоминали действия запуганного зверя. Кухня и так была крохотная, но сейчас старшему казалось, что они находятся в спичечном коробке – крошечном таком коробке без шансов на спасение. Со стороны работающего телевизора из зала доносилась классическая музыка. У них там концерт, а здесь охота. Главные участники – Ран и его страхи. Ран, конечно, играет роль жертвы. Почему люди не могу читать мысли друг друга? Тогда бы не пришлось использовать эти дурацкие слова. Хотя старший не знал, какие мысли можно найти у него. В любом случае, Риндо бы все равно понял, что брат пытается до него донести: понял и ушел. А Ран бы вернулся в свое чертово кресло. Но Риндо не читал чужие мысли. Старший настороженно наблюдал за действиями брата. Тот достал из кармана обычный маркер, взявшийся там черт знает откуда, и подошел к стене. Через секунду на скучных обоях цвета серой повседневности Ран увидел слово. Всего лишь одно слово. «Извини». Он переводил свой взгляд с Риндо на стену, со стены на Риндо. И так до бесконечности. Пока младший не опустился перед ним на колени и не склонил голову. Больное сознание Рана совсем перестало работать. Он разглядывал волосы Риндо, полностью закрывшие его лицо. Часть прядей светлая, часть выкрашена в голубой, как это сейчас модно. Иногда Рану казалось, что внутри него существует некая ванна. Каждый раз, когда он чувствует эту чертову боль, туда из ржавого крана льется вода, которая тут же превращается в остывшую кровь. Как только ванна наполняется до краев, кто-то спасает его – выдергивает пробку. А сегодня никто не выдернул пробку. Никто не спас Рана. Кровь полилась на пол, и старшего Хайтани просто прорвало. Он что-то кричал и кидал в Риндо всем, что только попадалось под руку: пепельницей, чашкой с недопитым кофе, телефоном, найденном в заднем кармане. Чашка с пепельницей тут же разбились, и пол украсила лужа кофе, в которой весело плавали окурки и осколки. Телефон валялся чуть поодаль. Риндо даже не сопротивлялся. Просто сидел на коленях и, как бы сжавшись, послушно принимал все удары. А Ран все никак не мог остановиться. Кричал и кричал, пока голос не исчез, и крики не превратились в едва слышные хрипы – только тогда он успокоился и поднял голову, осознав, что натворил. Бровь Риндо была рассечена одним из осколков, кровь текла по щекам и в полумраке вечера была похожа на крупные черные слезы. На рубашке разводы от кофе. «Я причинил боль. Я сделал больно моему Риндо» – эта мысль резко ударила в голову старшего. Он упал на колени рядом с братом и, бормоча какие-то извинения охрипшим голосом, притянул Риндо к себе так, будто он стеклянный и вот-вот тоже может разбиться. Вместо обвинений Ран тут же почувствовал, как чужие теплые руки ложатся на его спину. В глазах Риндо не было ни капли обиды или злости – только безграничная нежность. Младший прижался к Рану и уткнулся носом в его щеку. Ран шептал что-то о том, что он ранен, что необходимо обработать порез, а Риндо лишь качал головой и крепче обнимал его. Так они и сидели. На кухне, в луже кофе, окруженные окурками. Риндо «плакал» черными слезами, а Ран нюхал его волосы, пахнущие лаком для укладки и еще какой-то дрянью. С огромным трудом старший все же встал на ноги и поднял брата. Он казался таким хрупким, таким легким, таким беззащитным. Ран осторожно вел его в ванную, крепко держа за локти, но в этом не было необходимости. Риндо послушно шел за ним, глядя на старшего глазами, казавшимися нереально огромными из-за сожаления и несказанных слов, будто они плавали в радужке. В ванной Ран попытался усадить младшего на раскладной стул, но тот не отходил от него ни на шаг. Пришлось одной рукой держать Риндо, а другой включать воду. В какой-то момент Рану показалось, что из крана пойдет кровь, поэтому, когда он увидел прозрачную воду, то почувствовал, как тугой комок где-то в желудке потихоньку исчезает. С трудом верилось, что пять минут назад он трясся в неудобном кресле, боясь снова остаться одному, а сейчас Риндо крепко сжимает его ладонь, по-прежнему глядя куда-то в пол. Рану было страшно. До безумия. А что, если его Риндо сейчас отойдет от шока и сразу же сбежит? Ведь Ран не сможет прожить без него. Черная дыра заполонит все пространство внутри старшего Хайтани, и не будет больше никакого Рана. Останется лишь ничего. Без брата от него останется лишь безликое ничего. Синий кафель вокруг Рана куда-то смещался и уплывал в сторону. Потолок казался каким-то далеким, будто ванная увеличилась в несколько раз. Старший вспомнил, как, будучи семнадцатилетним идиотом, попробовал курить опиум. Ощущение сейчас были примерно такими же. Ему стало смешно. Что любовь, что наркотики – разницы нет. Чувства одинаковые. От этих мыслей его начало трясти, и Риндо сильнее сжал ладонь брата. Ран вздрогнул, возвращаясь в реальность, и начал поспешно настраивать воду, после чего аккуратно притянул лицо младшего за подбородок. Голова еще немного кружилась, но Ран не обращал на это внимания. Нежными движениями он смывал с лица младшего кровь, а тот молча смотрел на Рана, положив ладонь на его колено. Ран чувствовал, что в этом момент они были близки, как никогда. Ближе, чем в жаркие вечера после секса, когда они откидывали пропитавшиеся потом простыни и прижимались друг к другу мокрыми телами. Ближе, чем в романтические ночи, когда Риндо завязывал глаза брата красной шелковой лентой, так контрастирующей с его белой кожей, и гладил его по вздрагивающей спине. Теперь волосы младшего намокли, по его лицу стекали капельки воды, но это совсем не испортило его вид. Напротив, Риндо стал еще притягательнее, еще желаннее. Ран достал ящик с медикаментами с верхней полки шкафчика и, нависнув над братом, начал осторожно обрабатывать «ранение», нанесенное им же. Порез не был глубоким или длинным, но Ран чувствовал настоящую ненависть по отношению к себе. Стоило ему подумать об этом, как две теплые руки обвились вокруг его талии. Единое целое. Мысли старшего – мысли младшего. Ран не может потерять его. Заклеив царапину пластырем, старший замер, не решаясь отстраниться. Риндо понял все и сразу встал – тогда и Ран выключил воду и осторожно повел брата в спальню. Он шел, держа младшего за руку так, словно тот не мог видеть. Хотя единственным из них, кто давно потерял способность к ощущениям, был Ран. На самом пороге спальни он чуть было не споткнулся о свои же разбросанные ботинки. Чертыхнувшись, старший с трудом удержал равновесие. Риндо не отпускал его, и в этот момент Ран особенно четко понимал, что брат будет держаться за него даже в том случае, если старший полетит прямиком в никуда. Риндо не отпустит: потому что хочет спасти. У самой кровати Ран все-таки упал. Он не споткнулся, его голова не закружилась: силы закончились, и старший Хайтани просто упал на красную простыню, и Риндо повалился прямо на него. Не дав брату ни секунды, чтобы собраться, он приник к его губам. Риндо не углублял поцелуй, не делал ничего больше. Просто сидел на бедрах старшего, накрыв его губы своими, до сих пор немного влажными от воды. Рану казалось, что это был определенный знак, понятный только им – как клятва в верности. Только еще сильнее. И тут в голове Рана что-то щелкнуло. Риндо это сразу понял, и легко раздвинул его губы языком, ловко проникая внутрь рта. Его руки уперлись в плечи Рана, буквально пригвоздив старшего к мягкой подушке. Волосы Риндо щекотали его шею, а язык поочередно переплетался с каждым кончиком раздвоенного языка Рана. Старший знал, как брат это любит, поэтому старался продлить поцелуй, поглаживая руками его упругие бедра. Только когда легкие начали болезненно сжиматься, требуя новую порцию воздуха, Ран отстранился, судорожно вдыхая кислород. Пока он приходил в себя после столь ошеломляющего поцелуя, Риндо поспешно стянул испачканную в кофе рубашку через голову и откинул ее в сторону. Ран сразу же приподнялся, приникая к его впалому животу. Они были близки столько раз, старший ласкал тело Риндо каждую ночь, знал расположение любой родинки, но все равно всегда поддавался этому сладкому соблазну. Риндо снова приблизился к нему, вовлекая в еще один сумасшедший поцелуй. Ран кусал его губы, терзая их до крови, такой же красной, как и кровь из его разбитой губы, но младший только приглушенно стонал, играя с раздвоенным языком брата. Время остановилось. Нет ничего, кроме их губ. Но вскоре дыхание снова начало подводить, и Ран с трудом оторвался от настойчивого языка младшего, заглатывая сухой воздух. По подбородку Риндо стекала тонкая нить слюны, и Ран не удержался и слизнул ее, одновременно с этим подминая младшего под себя. Казалось, что Риндо знал каждое его движение наперед. Он чувствовал брата. Растянувшись под Раном, Риндо прижался влажными губами к его напряженному соску, заставив старшего застонать и стиснуть коленями его узкие бедра. Помятость алых простыней вокруг освобождала садистские мысли. Разум уступал похоти, а в голове – ничего, кроме горячего желания. Риндо пачкал брата своей кровью, оставляя следы от поцелуев по всему телу, а Ран прижимаю его к кровати и утыкаюсь в медленно вздымающуюся грудь. Он слышал удары сердца младшего. Рану захотелось разорвать его белую кожу зубами и приникнуть к этому сердцу. А затем целовать Риндо. Целовать его бесконечно долго и глубоко, чтобы он, касаясь губ брата, пил собственную кровь. Словно почувствовав эти безумные мысли, Риндо уперся коленом в чужой пах, сразу ощутив возбуждение брата. Он был почти на пределе. Младший начал легонько двигаться под Раном, массируя его затвердевший член. Ран не смог сдержать стона и тут же приник к шее Риндо, его самому чувствительному месту, не желая сдавать свою доминирующую позицию. Сначала он легонько коснулся языком поверхности горячей кожи и нежно повел вниз, к ключицам. Ноги Риндо непроизвольно вздрогнули, и он, выгнувшись, обхватил чужой торс горячими руками, шепча что-то в ухо Рана. Но тот не понимал его. Остатки контроля были потеряны. Его слова сливались в какой-то посторонний, фоновый шум, и братья вместе купались в этом шуме. Ран начал покусывать нежную кожу над выступающими ключицами младшего, а пальцы Риндо все сильнее впивались в брата. Они оба любили боль – терпкую, смешанную со сладкой любовью и каплей приторной страсти боль. Поэтому, когда Ран прокусил тонкую складочку кожи, Риндо только вздрогнул и шумно выдохнул, продолжая держаться за брата. Кровь заструилась по его груди, напоминая шелковые красные нити, текущие вниз. Ран тут же принялся зализывать рану, руками лаская чуткие соски младшего. Ран ощущал, как брат целует его своим мутным взглядом, даря наслаждение каждым прикосновением ловких бархатных пальцев. Старший отстранился лишь на секунду, чтобы отдышаться, но Риндо уже воспользовался этим мгновением. Его юркий язык тут же коснулся чужого плеча, поочередно обводя линии парной татуировки на теле Рана. Риндо хотел слиться с этой кожей, ощущать ее каждой клеточкой своего тела. Сейчас братья были предельно близки: чувства одного переходили в мысли другого. Становилось слишком жарко, но Ран не отстранился ни на миллиметр. Его руки легли на бедра младшего, и Риндо изогнулся под ним и поспешно облизал губы, окончательно уничтожая следы крови. Ран медленно двигался дальше, и вот его пальцы уже невзначай проходятся по выпирающему бугорку. Он ощущал, как Риндо напрягается, как его взгляд стекленеет, и припухшие губы открываются, выпуская влажный язык наружу. Не медля ни секунды, Ран стянул с него джинсы. Младший приподнял бедра над кроватью, помогая ему Вскоре ненужная вещь отлетает в сторону. Терпение сломалось. Не закончилось, а именно сломалось. Слишком сильное возбуждение начинает приносить боль. Ран попытался справиться с непослушной застежкой на своем ремне, но трясущиеся руки никак не могли сделать. Тогда пальцы Риндо слегка отталкивают чужую ладонь и ловко справились со всеми препятствиями. Одним резким движением он спустил джинсы Рана и сразу же приник губами к возбужденному члену, играя языком с головкой. Риндо так любил член брата, и старший не мог отказать ему в этом удовольствии, хотя возбуждение уже достигло предела. Риндо ласкал твердый ствол, иногда касаясь языком налитой кровью головки. В такие моменты Ран вздрагивал и впивался ногтями в его плечи, оставляя на нежной коже красноватые царапины. Наконец, Риндо насытился и поднял на брата глаза, полные неконтролируемого желания. «Какой же он красивый, мой Риндо» – в голове Рана только эта мысль. Взгляды братьев пересеклись. Старший сразу все понял и еще сильнее вжался в брата, разводя ноги. Придерживая его за талию одной рукой, другой Риндо достал баночку смазки из прикроватной тумбочки. Пока он пытался справиться с непослушной крышкой, Ран жадно целовал грудь младшего, оставляя на ней влажные следы. Его руки обвились вокруг шеи Риндо, и тот снова застонал, прижимаясь к Рану твердым членом. Младший с трудом открыл банку и окунул три пальца в податливую консистенцию розоватого цвета. Ран дрожал в его объятьях и прижимался носом к щеке. Риндо приставил два пальца к отверстию и осторожно ввел их внутрь. Старший уже привык к боли, поэтому только издал короткий хрип и подался вперед. Сейчас Риндо чувствовал свою власть, и, несмотря на с трудом сдерживаемое желание, растягивал брата медленно, будто не замечая его умоляющего шепота, просящего быстрее начинать. Он добавил третий палец, и комнату наполнило тяжелое, сбивчивое дыхание – Ран закрыл глаза и насаживался на чужие пальцы, а Риндо смотрел на его дрожащие ресницы и изнемогал от возбуждения. Ран даже не заметил, что пальцы вынули. Только когда Риндо медленно вошел в него, старший резко распахнул глаза, сдавленно вскрикнул и раздвинул ноги до предела, впуская брата в свое хрупкое тело. Ран такой теплый и такой узкий внутри. Риндо чувствовал, как его головка растягивает чужие бархатные стенки. От этих ощущений голова кружилась, и в реальности Риндо держали только непрерывные стоны брата. Он буквально впился в его истерзанные губы, не давая Рану думать о боли, которая вот-вот должна исчезнуть. Старший чувствует, что портит его любимого Риндо своей ненормальной любовью, но в этой темной комнате ничего уже не имело значения. Риндо наращивал темп, и кровать все сильнее скрипела под их разгоряченными телами. Старший доводил брата до дрожи своими длинными, глубокими стонами, которые уже не пытался сдерживать. Ран подавался навстречу Риндо и царапал его спину, припав губами к пульсирующей жилке на чужой шее, а тот держал старшего за талию и буквально вбивался внутрь любимого тела. С каждым толчком становилось все жарче и жарче, и Риндо окончательно потерял ощущения реальности. Ран снова что-то шепчет, и его горячее дыхание обжигает чужое ухо. Риндо ничего не понимает, поэтому только крепче обнимает его, прижимаясь к мокрому от пота телу Рана до боли в грудной клетке. Старший подстраивается под его темп и приподнимает бедра вверх. Риндо входит в него до самого основания, и время замирает. Возбуждение Рана становилось неконтролируемым, он чувствовал, что больше не может сдерживаться, но он не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась. Толчки Риндо становятся все медленнее и чувственнее, и Ран кончает первым. Его теплая сперма выплеснулась на грудь брата и начала стекать вниз, к животу, смешиваясь с капельками пота, а через секунду и семя младшего заполнило его изнутри. Риндо вышел из чужого тела, но почему-то продолжал сжимать его в объятьях, глядя на Рана сверху вниз. То ли от прошедшего сквозь старшего возбуждения, то ли от чего-то еще по его щекам потекли теплые слезы, и он издал глухой стон. Риндо поднял голову, и в его глазах Ран снова увидел безграничную нежность. Только сейчас он понял, что это нормально. Да, именно так – кричать и плакать, пока не устанешь. «Риндо, слышишь? Считай меня ребенком и просто прижимай меня к своей груди – вот так, еще немного, не отпускай меня. Я хочу смотреть на тебя, так же, как и сейчас…» На какой-то момент братья стали единым целым, и Риндо увидел целый океан мыслей старшего: цветных, черно-белых, серых, лишенных всякой радости. Это было больше, чем обычный секс. Ран подарил ему свое откровение. Сразу после этого Риндо обессиленно упал на кровать, прижав старшего к мокрым простыням. Какое-то время они лежали молча, восстанавливая сбившееся дыхание. Эти моменты были лучшими в жизни Рана. Хотелось заморозить их, положить в стеклянную витрину и рассматривать всю оставшуюся жизнь. Если бы старший снова начал тонуть в собственной крови, он бы пересмотрел эти воспоминания и сумел бы спастись. Потому что там Риндо всегда будет рядом с ним. – Ран, – младший Хайтани охрип от бесконечных стонов и говорил с трудом. – Пообещай, что даже думать не будешь о том, что я тебя оставлю. Я всегда буду с тобой, слышишь? Ран криво усмехнулся. Сейчас он должен ответить что-нибудь в том же духе – что-нибудь красивое, наполненной любовью и нежностью. Но мысли в голове были другими. Стеклянная витрина рушилась на глазах, и холодные осколки, как жестокие шипы увядшей розы, впились в его кожу. – Дурак, – Ран уткнулся в плечо младшего. – Беги от меня, пока можешь. Я куда более неполноценный человек, чем ты думаешь. Не хочу портить тебе жизнь. Если ты останешься, я буду зависеть от тебя все больше и больше. Ты будешь связан моей любовью. Риндо немного отстранился от брата и приподнял голову, заглядывая в самые недра его расстроенной души. Ран чувствовал руки младшего, лежащие на его спине, прямо возле лопаток, но от одной мысли, что скоро они могут исчезнуть, его бросало в неконтролируемую дрожь. – Мне страшно, когда тебя нет. Но особенно плохо становится ночью, – Ран продолжал говорить. – Когда наступает темнота. Это самое страшное время. Ночь тянется бесконечно, она знает все мои тайны. Она выворачивает меня наизнанку. Риндо молчал. Самое время ему встать с кровати, собрать все свои вещи и, покрутив пальцем у виска, покинуть эту странную квартиру, пропахшую сигаретным дымом и крепким кофе. Но он почему-то не уходил. Просто лежал и разглядывал брата своими нереальными глазами. Когда Риндо заговорил, его хриплый голос показался старшему спасительным туманом, медленно обволакивающим тело. – Прости меня, – Риндо зажмурился. – Я должен был понять, что тебя нельзя оставлять одного, намного раньше. Я причинил тебе столько боли, даже не осознавая своих ошибок. Но теперь я буду рядом. Всегда. Я стану солнцем твоей ночи. Больше не будет темно. Риндо открыл глаза и притянул брата к себе. Ран послушно лег на любимую грудь, и младший начал медленно гладить его по взъерошенным волосам. Сегодня он сможет спать спокойно. Сегодня не будет страшно. А если он снова начнет тонуть, Риндо спасет его.