Под алыми лепестками распускается любовь

Однажды лис повстречал демона, и так закрутилась история. Воздух пропитался сладковатым, сырым от крови и душным от морозного мрака. Алое жемчужинами приросло к снегу, и демон Они смотрел на это, округлив рубиновые огни — точь-в-точь таких же — глаз. Ему было около десяти лет. Напротив, в мехе исполосанной плоти, возвышался лис. Демоническое отродье, уводящие заблудшие души в ложные видения без пути обратно. О китцунэ либо никак, либо с отвращением. Их всегда считали посланниками скверного и греховного, принимающих образы давно умерших, чтобы сводить с ума живых. Их боялись, их ненавидели. Под лапами лиса валялись обломками костей трупы животных. И на белом, как снег мехе, некрасиво-премерзко истекал резью шрам, оставленный от человека. Лис свирепствовал, оголив ряды клыков, – лезвия в ошмётках откусанной плоти. Он уводил уши назад и распускал хвост, готовясь напасть. Предупреждая и обещая. Демон Они глядел на это, замерев. Мороз усиливался, щипля его бледную, мёртвую кожу. И он даже не дёрнулся. — Ты ранен, — произнёс ребёнок. И кровожадный лис осёкся, делая шаг назад. У него хромала лапа. И взгляд мутнел перламутром ледяных вихрей, — он потерял слишком много крови. Ребенок протянул ему руку. — Меня зовут Сенку. Лис не произнёс своего имени. Он зарычал, распушившись во весь демонический рост. Но пошатнулся, чудом не свалившись в облупленный им же снег. Ребёнок продолжал тянуть свою крохотную ладонь, и демонический лис с рыком принял её.

***

В берлоге Сенку было тепло. Здесь пахло травами и жаром ворошился костёр, разожжённый посреди укрытой древом земли. Ген никогда не видел прежде того, чтобы демоны жили, как люди. Сейчас он вовсе видел плохо, и его болезненно исхудавшее тело было слишком тяжёлым, укрытым листьями в целебных отварах. От Сенку несло лесом и готовящимся мясом, разжигающим голод зверя. Сенку протянул ему мясо, когда то было готово. И Ген недоверчиво поморщился на руки ребёнка с чёрными когтями. Это были ладони высшего демона, но израненные людской, недостойной работой. Они даже не успели вырасти, как два позорных рога на голове посреди причудливо вставших волос. Ген скривился. — Если ты не будешь есть, то не сможешь восстановить свои раны, — Сенку говорил так, будто его то не касалось. Он не был похож на обычных детей или демонов. Ген мог бы легко прикончить его прямо сейчас, отрубив тонкую, как ветвь вишни, ладонь вместе с куском маслянистого мяса. Он принял еду, разгрызая кроличью тушку под довольным взглядом Сенку. Раны щипло. Когда Ген закрывал глаза, то видел лик человека, напавшего на него. Он презирал людей, — глупость, слабость, почти детскую беззащитность. Он разорвал того человека в клочья, вырвав рёбра из бездыханной груди. И так Ген обрёл третий хвост. Прошлые два раза была почти так же — больно. Когда он просыпался, тело трясло каждый раз. Ночь тревожилась. Снаружи завывали песнями морозы, и Ген прислушивался к их мёртвым голосам, сонно выглянув из-под шерсти. Когда его успели укрыть и зачем? Сенку спал рядом. Он укрывался одеялом из той же овечьей шерсти, больше его в два раза. Его тело было маленьким и тонким, даже для человеческого дитя. Но Сенку ничуть не боялся так спокойно уснуть возле хищника, способного разорвать тело человека за секунды. Почти без жалости. Ни глупость. Ген нахмурился, и отвращение блеснуло на лисьем лице. Снаружи громче веселились-галдели тени мороза по стенам берлоги, и Сенку еле слышно всхлипнул. Ген прислушался, взглянув на сжатое под одеялом тело. По щекам стекали слёзы и ресницы подрагивали во сне напряжением на уставшем лице. Сенку кутался сильнее, но дрожь не проходила. Ген мог различить шёпотом, — болезненный и слезливый. — Бьякуя. Он выполз из-под одеяла. Подцепив край клыками и накинул второй слой на тело Сенку, заставив замереть во сне. Его облепило мягкое, шерстяное тепло и три демонических хвоста улёгшегося рядом Гена. Тот наблюдал, как медленно успокаивалось дыхание Сенку. Как руки больше не сжимали шерсть и вцепились в один из его хвостов. Ген вздрогнул от наглости, но Сенку уткнулся в мех, спокойно уснув. Ген, фыркнув под нос, уложил голову на лапы. Костёр окончательно потух, оставляя тонкую линию дыма, уходящую в никуда. И Ген уснул под колыбельные снега. Через три дня его раны зажили. Сенку осматривал тело, как в каждый из этих дней. Ген не противился, как было в первый раз, — с рычанием и гневом. Он был слишком обессилен и мог лишь поцарапать Сенку. Сейчас раненое запястье было укрыто тканью и тоже почти зажило. — Теперь тебе ничего не угрожает, — Сенку звучал гордым собой. Слишком для десятилетнего ребёнка. Это заставило Гена улыбнуться. Он поднялся во весь демонический рост, расправив три пышных кисти хвоста. Мало кто видел китцунэ вживую, не обращённых в прекрасных дев и юнцов для обмана заблудших сердец. Сенку смотрел, распахнув восторга полные глаза. Он видел демонов прежде — множества из множеств. Ген был самым красивым. Он сел, – почти на голову выше Сенку, двухметровый, расписанный мифическим лис. И его три хвоста играли позади. Сенку задрал голову, сглатывая, ощутив всё величие и мощь, — всю силу демона перед ним. Он сделал шаг назад, чуть не споткнувшись об оставленные миски отваров. Ген подскочил ближе и подхватил Сенку в последний момент хвостом, уместив на своей длинной спине. Тот инстинктивно вцепился в белую шерсть, выкрашенную узорами фиолетовых красок, начиная с лап, как узоры инея и цветов по снегам. Улыбка полезла на губы, и Сенку в голос захохотал, когда, вынырнув из берлоги Ген, унёсся далеко через луга. Ген показывал ему то, что Сенку не видел до этого никогда. Сады, полные цветов даже зимой, созданные им, на которых разлетались лепестки сакуры и храм с двумя статуями лис на входе. Зажжённые лепестки благовоний и подношения, — несметные человеческие богатства, что делали Гена сильнее. Человеческая глупость, как считал он. И нечто прекрасное, как думал Сенку. Ген предложил ему всё — сладкие булочки, полные кремов и фруктов, сахарные пряники и фрукты из карамели, которые никогда не видовал Сенку. Даже монеты, — серебро, золото, медь. Из всего этого Сенку вынул лишь одну зелёную свечу. Ген склонил голову в бок. Сенку улыбался ему, прежде, чем выхватить из кучи еды, пряник, чтобы протянуть к носу Гена. — Это твоё, — Ген кивнул, будто подтверждая слова. — И поэтому мне чужое не нужно. Бьякуя учил меня этому. Не против, если я возьму только эту свечу? Ген видел множества людей и демонов, полных корысти и потонувших в разврате грехов. Каждого из них рано или поздно ждала незавидная участь. И он впервые видел такого ребёнка. Вне грани мира демонов и людей, немыслимо! Ген смеялся. И его голос проносился по всему храму жриц. Он не понимал Сенку. Почему такой высший демон так слаб и живёт совсем один. Почему он питается кровью людей и не убивает других демонов, что слабее, чтобы возвысить свою мощь. Почему Сенку не убил Гена, когда тот был ранен? Ген также не знал, почему не сделал этого сам. Даже теперь, когда он мог сбежать, он оставался рядом с этим ребёнком Они. И Сенку не считал его отродьем. Дети так наивны, но он был другим. Одновременно таким умным и светлым. Вечером Ген привёл Сенку к пастбищу. Земля пахла кровью и прогнившими телами давно почивших людей. Именно в таких местах водились демоны, как Сенку. И здесь, среди обросшего мёртвым полей, стояла одиночная ветвь, воткнутая в землю. Ген видел эту картину раньше, — так люди помечали могилы усопших себе подобных. И на этой одинокой могиле, среди ничего, ещё лежали цветы. Убрав их осторожно в сторону, Сенку воздвиг рядом одну единственную свечу. Он взял две ветви, потирая одну о другую, пока Ген, оставшись в стороне, лишь наблюдал. Он не понимал, что делает Сенку, пока среди двух веток не зажжёгся огонь, и свеча вспыхнулы алым золотом. Ген распахнул глаза, невольно отдёрнувшись. Сенку, потушив искры огня, устроился на коленях перед могилой. Ген мог видеть только его спину и пришлось подойти ближе. На детском лице не отражалось ничего, — закрыв глаза Сенку, сложил руки вместе. И Ген взглянул снова на могилу человека. Он отдавал ему честь. Такое было у людей, но никогда — у демонов. Им это было ни к чему, демоны не умирали — лишь растворялись и покидали свои бренные аллюзии тел, чтобы переродиться снова. Людям это не было доступно. Ген думал, что всё это глупость. Люди не достойны такого. И Ген прикрыл глаза, сев рядом. Когда Сенку поклонился, Ген сделал также. — Бьякуя был хорошим человеком, — после рассказывал Сенку, засыпая в мехе Гена. — Он был невероятным. Я думаю, что все люди немного невероятны по-своему. Прямо, как некоторые демоны. Вроде тебя. Ген ему не отвечал. Сенку засыпал убаюканный ветрами снаружи и танцами искр костра. Он засыпал, уткнувшись в три хвоста. И во сне, казалось, слышал шёпот благодарности и одно единственное имя. Когда Сенку проснулся, он был укрыт одеялами, а костёр догорал. Пришла весна. И он был один.

***

Детский смех разливался, — он искрился на солнце и брызгал каплями весеннего дождя на макушку. Множество детишек бегали то тут, то здесь. Они окружали фигуру демона, из волос которого торчали два рога. Его руки были черны по локоть от тёмных сил, а рубиновые глаза полны забавы. И он слушал их на фоне. — Демон Они, поиграйте с нами! — кричали они, как на подбор, и Сенку оставалось только ковыряться в ухе пальцем, вздыхая. — Прекратите баловаться! — прокричала девушка. Человеческая дева, и её волосы были подобны золотистому клёну. — Не видите, что Сенку занят? Идите поиграйте в другом месте и не мешайте дяде демону выполнять работу! Сенку не то чтобы был против, — он привык. Не только дети, здесь его любили все люди, начиная с малышки Суйки и заканчивая самой Кохаку. В деревне Ишигами, где он был целителем, учёным и совершенно ужасным демоном, не способным убить даже кролика руками. Глупо, не правда ли? По человеческим меркам, он всё равно был ещё молод. По крайней мере, так Сенку успокаивал себя. — Я скоро вернусь, — предупредил он, всучая Кохаку готовые отвары. Та понимающе кивнула. Это происходило каждый год. И с приходом весны Сенку пропадал, уходя далеко, — туда, где даже зимой цвела сакура запахом сахарных сладостей. И где посреди поляны деревьев, возвышался храм с двумя статуями лис, пошедшими трещинами от времени и дождей. Сенку, подняв алый зонт над головой, проходил внутрь. С каждым годом пожертвования становились всё меньше. Теперь люди не боялись демонов китцунэ. Теперь они платили любовью. Но даже среди всего Сенку находил несколько пряников и булочек. И, осторожно очистив поднос, оставлял посреди всего одну незажжённую свечу. — Фиолетовая в этот раз? Сенку вздрогнул, обернувшись. Ген стоял там, у входа в храм, в белых, как снег, одеяниях из фиолетовых узоров, из-под которых торчали три хвоста. Великолепный, как и пять лет назад. Сенку сделал шаг в его сторону. Мелкий дождь окроплял волосы Гена, побелевшие наполовину, словно вычищенные от людской ненависти и зла. И Сенку коснулся их, а затем и щеки. Два лисьих уха очаровательно дёрнулись. — Ген. Он вздрогнул, и губы сложились в ухмылку, — в нежный, причудливый смех. — Запомнил всё-таки, — Ген подметил, почти удивлённо. И Сенку кивнул. — Я ждал. Он поднял над их головами зонт. Капли дождя лепестками исчезали в его безболезненном алом. Ген улыбался, — боли больше не было. Была любовь. — Я тоже, глупый ребёнок. Однажды демон повстречал лиса, и так закончилась история.