hold the quiet of my heart

      В одиннадцать утра в понедельник Се Лянь приходит на первую лекцию с опозданием на две минуты.       — Извините, — говорит он, прижимая книги к груди и отчаянно извиняясь. — Здесь не занято?       Это не единственное свободное место, нет, но оно самое близкое. Тридцать или около того пар глаз уже повернулись, чтобы узнать, из-за чего весь переполох, и, честно говоря, Се Лянь очень хотел, чтобы все закончилось как можно быстрее. Мужчина, сидящий рядом, поднимает взгляд от того места, где он небрежно водит кончиком стилуса по экрану своего планшета, поза ленивая и ужасно расслабленная.       Се Лянь удивленно моргает.       Мужчина сидит, да, но довольно легко сказать, что он исключительно высок. Сверкающие пряди волос чернильного цвета каскадом ниспадают ему на спину, челка закрывает правый глаз. Под ней находится слегка прикрытая повязка на глазу, ее черный цвет красиво сочетается с его волосами. Пальцы сжимают тонкий белый стилус, замирая в своих движениях, когда он смотрит на Се Ляня.       Се Лянь замирает.       — Эм…       — Нет, — говорит мужчина, аккуратно кладя стилус на стол рядом со своим планшетом. В его голосе слышны нотки — нарастающий гул. Он наклоняется, чтобы обхватить края своего стула, физически передвигая его, чтобы освободить больше места.       Взгляд Се Ляня смягчается, руки крепче сжимают корешки учебников. Он быстро усаживается на жесткое сиденье, раскладывая перед собой вещи. Щелкая синей шариковой ручкой, он достает свой любимый блокнот в линейку — тот самый, который Ши Цинсюань купил для него в изящной упаковке набором из двух штук, завернутый в хрустящий прозрачный пластик — и открывает новую страницу. Переплет цвета ярко-желтого подсолнуха, первые несколько страниц цвета слоновой кости, в углу каждого листа маленький рисунок лисы.       Мужчина, сидящий рядом с ним, кажется, замечает это.       — Лиса? — спрашивает он, заставляя Се Ляня вздрогнуть от неожиданности. Он улыбается, глядя на маленькое мультяшное изображение, и этот жест кажется причудливым на его губах.       Се Лянь оглядывается, еще раз окидывая взглядом фигуру мужчины. На нем толстый красный свитер с рукавами, застегнутыми на запястьях, ткань выглядит мягкой на ощупь. Его видимый глаз прикован к лицу Се Ляня, и это открытие почти заставляет его снова подпрыгнуть. Выражение лица мужчины, однако, не… Недоброе. Напротив, он, кажется, искренне заинтересован.       Итак, Се Лянь улыбается и кивает.       — Этот блокнот из комплекта, — объясняет он. — На другом изображены хорьки.       — Хорьки, — вторит мужчина.       — Да! — говорит Се Лянь. Он бросает взгляд на блокнот этого человека, обнаруживая, что он не открыт и лежит между ними. В верхнем левом углу есть надпись, и он внимательно вглядывается в нее. — Саньлан?       Брови мужчины на короткое мгновение приподнимаются, а затем он усмехается. Смех низкий и приятный, с нотками веселья.       — Да, — говорит мужчина. Он протягивает руку и проводит большим пальцем по надписи. Блокнот слегка помят, коричневый по краям. — Саньлан, — его взгляд задумчиво блестит. — А ты?       — Се Лянь, — говорит Се Лянь. — Я старшекурсник. Приятно познакомиться с тобой, Саньлан.       — Я тоже рад познакомиться с тобой, гэгэ, — говорит Саньлан. — Это мой первый год обучения.       Затем они обмениваются словами в глубине переполненного лекционного зала, просто перешептываясь, чтобы не привлекать особого внимания. Се Лянь узнает, что Саньлан — искусствовед с неразборчивым почерком, что он третий в своей семье и что он также предпочел бы не говорить о своей семье («Не переживай об этом, гэгэ».)       — У тебя уже появились новые друзья? — Спрашивает Се Лянь, когда они вместе выходят из здания час спустя.       — Один человек, — говорит Саньлан. Вот так, бок о бок, разница в их росте действительно заметна. Се Ляню приходится немного задирать голову, чтобы как следует разглядеть его. — И второй, — продолжает Саньлан, — если бы гэгэ оказал мне честь и позволил называть его другом.       — Конечно, — говорит Се Лянь, поднимая руку, чтобы прикрыть рот ладонью, когда смеется. — Кто твой второй друг?       — Ох, — говорит Саньлан, — не беспокойся о нем. Он не важен. Просто мой сосед по комнате.       — Понятно, — говорит Се Лянь. — Но звучит очень интересно.       Саньлан смеется над этим, и звук отдается прямо в груди Се Ляня. Это оттенок удовлетворения, приятное гудение, кипящее в нем. Он улыбается естественно и легко, и это здорово. Се Лянь ощущает тепло во всем теле, и это чувство не угасает до тех пор, пока не пройдут часы за часами.

———

      -… И вот тогда я сказал: О, Хэ-сюн, мой дорогой, любовь всей моей жизни, конечно, я перееду к тебе!       Они сидят в кабинке. Се Лянь с одной стороны, Ши Цинсюань и Хэ Сюань с другой. В этой забегаловке, расположенной в четырех кварталах от университета, грязновато. Но дешево — невероятно дешево, два доллара за бургер — и это все, что имеет значение.       Се Лянь подносит свой клубничный смузи к губам и улыбается.       — Это так мило, — говорит он. — Я очень рад за вас!       — Это делает нас единым целым, — бормочет Хэ Сюань.       — Он имеет в виду, — говорит Ши Цинсюань, — что нынешний сосед Хэ-сюна по комнате…       — Мудак, — немедленно говорит Хэ Сюань. — Идиот. Дерьма кусок. А…       — Человек, чьи взгляды не совсем совпадают с взглядами Хэ-сюна, — быстро перебивает Ши Цинсюань. — Но они друзья!       Хэ Сюань отправляет в рот кусочек салата-латука.       — Мы не друзья.       — Ага, — говорит Се Лянь.       Конечно, он слышал о таинственном соседе Хэ Сюаня по комнате. Се Лянь мало что знает о нем, кроме его имени, Хуа Чэн, и того факта, что он, по-видимому, не очень приятный человек. Что, по скромному мнению Се Ляня, является серьезным обвинением. Он никогда раньше не встречался с Хуа Чэном, но знает, что не стоит судить его, пока не увидит лично. Даже если Хэ Сюань, вероятно, довольно хорошо ознакомился с его характером, пожив с ним некоторое время.       — Хуа Чэн переезжает? — спрашивает Се Лянь.       Хэ Сюань фыркает, затем отхлебывает свой напиток. Он отправляет в рот половину яичницы-глазуньи, прежде чем продолжить, жидкий желток растекается лужицей по его тарелке.       — Понятия не имею.       Се Лянь чувствует, как его брови хмурятся.       — Я еще не сказал ему, — говорит Хэ Сюань. — Думаю, это будет приятным сюрпризом для него на день рождения, — он поворачивается к Ши Цинсюаню, на мгновение выглядя задумчивым. — Может, тебе стоит прийти со своими сумками на следующей неделе, и мы сможем просто выгнать его.       — Нет, — говорит Ши Цинсюань. Они похлопывают Хэ Сюаня по плечу. — Ты можешь сказать ему минимум за пять дней.       Нос Хэ Сюаня тут же морщится от отвращения.       — Это слишком много. Пять дней означают, что у него будет время поискать другое место.       Ши Цинсюань улыбается сладко, как мед.       — Не заставляй меня менять число на шесть.       Се Лянь отводит взгляд, прикрывая рот, чтобы скрыть смех. По правде говоря, он любит Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня. Они одна из самых… известных пар в кампусе, и почти все, кто знает об их отношениях, думают, что они обречены на провал. Но они вместе уже несколько лет, начиная с того времени, когда еще учились в старшей школе, и Се Лянь был близким другом Ши Цинсюаня на протяжении двух из них.       — Что ж, — говорит Ши Цинсюань, проводя серебряным ногтем по краю пластикового стаканчика. — Хуа Чэну понадобится жилье, — их лица омрачаются беспокойством. — О боже. Хэ-сюн, ты уверен, что он сможет найти себе жилье? Должны ли мы позволить ему остаться с нами?       — Ни в коем случае, — говорит Хэ Сюань.       Идея зарождается как маленький бутон цветка — росток в глубине сознания Се Ляня. Затем она взрывается, как Большой взрыв, и прежде чем он осознает это, его рот открывается.       — У меня в квартире есть свободная комната.       Тишина.       Ши Цинсюань реагирует первым. Он драматично ахает и начинает кивать, в то время как Хэ Сюань высоко поднимает брови.       — О, точно! — говорит Ши Цинсюань. — Хэ-сюн, Хуа Чэн может просто остаться с А-Лянем на какое-то время!       — Се Лянь, — говорит Хэ Сюань. Он наклоняется и смотрит ему прямо в глаза. — Я говорю это потому, что ты друг А-Сюаня. Другой причины нет, — пауза. — Пожалуйста, подумай об этом еще раз. Хуа Чэн — гребаный мудак.       Брови Ши Цинсюаня хмурятся.       — Это… Верно. Я думаю, — он перегибается через стол и берет Се Ляня за руки. — А-Лянь, я бы не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое!       Се Лянь поджимает губы, неужели настолько ужасен этот парень, Хуа Чэн?       — Я уверен, что все будет хорошо, — говорит он. — Может, я смогу встретиться с ним заранее?       Ши Цинсюань кивает.       — Да, да. Так было бы лучше. Хэ-сюн?       Хэ Сюань пожимает плечами.       — Неважно. Я пришлю тебе его номер и дам ему знать.       Се Лянь тянется за своим смузи и делает большой глоток.       — Отлично, — говорит он, и они оставляют все как есть.

———

      Се Лянь [3:02]       Привет! :)       Меня зовут Се Лянь. Я получил твой номер от Хэ Сюаня. Надеюсь, ты не против, что я тебе пишу!       Хуа Чэн, верно?       Хуа Чэн [3:14]       ах       да, он сказал мне       Се Лянь [3:16]       О, ладно, отлично!       Хотел бы ты как-нибудь встретиться? Может, узнаем друг друга получше? Я знаю, что тебе скоро негде будет жить…       Хэ Сюань рассказал тебе о моем… эм, предложении?       Тебе необязательно соглашаться прямо сейчас! Или вообще когда-либо! Я просто хочу, чтобы ты знал, что у меня в квартире есть свободная комната! Пустая и свободная! Я убираю ее каждый месяц!       Моя квартира удобно расположена и все такое. Всего в нескольких кварталах от кампуса. :)       Хуа Чэн [3:20]       отличная рекламная кампания       Се Лянь [3:20]       О… Обещаю, я не это имел в виду, ха-ха       Хуа Чэн [3:20]       все нормально       да, давай встретимся       когда ты освободишься?       ты свободен сегодня?       Се Лянь [3:21]       Сегодня?       Хуа Чэн [3:21]       что ж, в субботу меня выгонят с моего места;)       Се Лянь [3:21]       О, ха-ха, да, конечно       У меня больше нет занятий, так что, думаю, я свободен до конца дня       Хуа Чэн [3:21]       прекрасно       встретимся в кафе на территории кампуса через час?       Се Лянь [3:22]       Хорошо! Увидимся.       О! И на мне белый свитер с черными джинсами, ха-ха       На всякий случай, если ты не сможешь меня найти       Хуа Чэн [3:22]       не волнуйся, я думаю, мне не составит труда тебя найти

———

      Кафе «Paradise»: как всегда, стильное и эстетично оформленное. На окнах изящно свисают хрустальные занавески, а за столиками всегда кипит жизнь. Студенты, бизнесмены средних лет, родители с маленькими детьми — все они здесь праздно болтают за чашечками свежесваренного кофе и маленькими кусочками торта и пирожных.       Се Лянь чувствует тот же оттенок ностальгии, что и всегда, когда заходит внутрь, и над головой звенит колокольчик. Он чувствует запах кофе прежде, чем видит его.       По правде говоря, Се Лянь раньше работал в «Paradise». Раньше он работал бариста со своими друзьями. Бывшими друзьями? Теперь на самом деле незнакомцами.       Он поджимает губы и подавляет воспоминания, прежде чем они смогут как следует всплыть на поверхность.       Сейчас не время.       Теперь у кафе два новых бариста; Се Лянь никогда раньше их не видел, но он подходит к стойке с приклеенной к лицу улыбкой. Дружелюбный, непринужденный. Как и всегда.       — Добрый день, — говорит он, быстро просматривая меню. — Можно черный кофе?       Мужчина перед ним замолкает, несколько прядей его вьющихся волос падают на глаза. Он смотрит на Се Ляня, устанавливая с ним идеальный зрительный контакт и смущенно приподнимая бровь.       — Никаких сиропов или чего-то еще?       Другой бариста подходит и слегка толкает его локтем.       — Что я тебе говорил о том, чтобы задавать клиентам вопросы об их заказах?       Первый бариста хмурится, в его взгляде появляется странный огонек. Выражение его лица ужасно напоминает смайлик «щенячьи глазки» на смартфоне Се Ляня. Или что-то в этом роде.       — Прости, Инь-сюн, — говорит он, склоняя голову. Се Лянь смотрит на его бейджик с именем. Там написано Цюань Ичжэнь. Другого бариста, по-видимому, зовут Инь Юй.       Инь Юй поворачивается к Се Ляню и слегка наклоняет голову.       — Я сейчас принесу вам черный кофе, сэр.       — Черный кофе, гэгэ? — произносит новый голос над ухом Се Ляня. Се Лянь вздрагивает, его глаза слегка расширяются, когда он резко поворачивает голову. Он сталкивается лицом к лицу с широкой грудью и простой красной рубашкой с линией черных пуговиц-бусинок, идущих прямо по центру. Се Лянь чувствует, что невольно резко вдыхает, его подбородок автоматически поднимается, пока он не смотрит прямо в улыбающееся лицо.       — Саньлан! — восклицает он, приоткрывая губы от удивления.       Он улыбается, поднимает свободную руку — в другой он держит чашку кофе со льдом — и машет.       — Привет.       Се Лянь берет свой напиток, одаривая при этом Инь Юя благодарной улыбкой, и идет за Саньланом.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, случайно задевая Саньлана за бок, когда пробирается между столиками.       — Жду кое-кого, — неопределенно отвечает Саньлан. Он делает глоток через соломинку и скашивает глаза на Се Ляня. — А как насчет тебя, гэгэ? Что ты здесь делаешь?       Се Лянь улыбается.       — Я тоже жду кое-кого, — говорит он. — Хотя… Я не думаю, что он здесь? Ты не возражаешь, если я побуду с тобой, пока он не приедет?       — Конечно, не против, — говорит Саньлан. Он ведет Се Ляня в самый угол зала, где остается единственный пустой столик. Они садятся друг напротив друга, ставя между собой свои напитки.       Се Лянь хмурится.       — Ты сказал, что ждешь кого-то. Я бы не хотел мешать.       — Не переживай, — говорит Саньлан. Он откидывается на спинку стула, закидывая правую ногу на левую. Держа стакан на коленях, он раскачивается взад-вперед. Се Лянь моргает под пристальным взглядом, чувствуя, как странный покалывающий жар поднимается вверх по шее. Он кашляет, отводя взгляд.       — Я не ожидал увидеть тебя здесь, — говорит он непринужденно.       — Так кого ты ждешь? — спрашивает Саньлан.       Это довольно прямолинейно. Но что ж, Се Лянь не из тех, кто жалуется на это. Во всяком случае, ему есть о чем поговорить.       — Ах, — говорит он, постукивая ногтями по краю чашки. Он чувствует, как тепло проникает сквозь материал в кончики его пальцев. — Честно говоря, я жду нашего общего друга.       — Да? — говорит Саньлан, приподнимая бровь. — Кого?       — Его зовут Хуа Чэн, — говорит Се Лянь. Он наклоняется над столом, встречаясь взглядом с Саньланом. Тот отводит взгляд на долю секунды, прежде чем снова посмотреть на него. — На самом деле, — продолжает Се Лянь, — он, эм, бывший сосед по комнате парня… лучшего друга…       — Бывший сосед по комнате? — спрашивает Саньлан, и выражение его лица искрится любопытством.       — Мой лучший друг переезжает к своему парню, — говорит Се Лянь, обхватывая пальцами чашку с горячим кофе и поднося ее к губам. Он делает небольшой глоток, даже не вздрогнув, когда чувствует обжигающую боль на языке. — Хуа Чэн, эм, его…       — Выгнали, — добавляет Саньлан.       Се Лянь смеется.       — Что-то в этом роде.       — Парень твоего друга звучит как мудак, — говорит Саньлан, высоко поднимая брови.       — Хэ Сюань хороший! — быстро говорит Се Лянь.       Саньлан смеется. Смех низкий и грубоватый, и от него что-то в груди Се Ляня танцует с энтузиазмом балерины.       — Так зачем ты встречаешься с Хуа Чэном?       — Чтобы предложить ему пожить со мной, — немедленно отвечает Се Лянь. Он морщится от собственных слов, затем отступает. — У меня, эм, довольно большая квартира. На самом деле я пользуюсь только своей спальней, но есть еще одна, так что…       — Ты снимал квартиру на двоих? — спрашивает Саньлан, слегка наклоняя голову вправо. — Почему?       Услышав это, Се Лянь улыбается.       — Когда-то давно у меня были соседи по комнате.       — А теперь Хуа Чэн?       — Если он согласится, — кивает Се Лянь.       — Это очень мило с твоей стороны, гэгэ, — говорит Саньлан.       Се Лянь хмыкает.       — Слушай, Саньлан, могу я задать тебе вопрос?       — Спрашивай.       — Этот Хуа Чэн, — Се Лянь делает паузу, обдумывая свои следующие слова. В конце концов, он не может быть уверен в том, кого Саньлан знает, а кого нет. — Ты когда-нибудь виделся с ним? Ты знаешь, какой он?       Саньлан двигается так, что его щека оказывается на ладони. Он наклоняется к ней, приоткрывая губы и пристально глядя на Се Ляня. Это кажется почти… устрашающим жестом. Тем не менее на Се Ляня это не оказывает особого влияния, поскольку большинство вещей никогда не оказывают.       — Знаю ли я, какой Хуа Чэн? — спрашивает Саньлан.       — Да! — Се Лянь быстро кивает. — Я спрашиваю только потому, что мой лучший друг Ши Цинсюань и его парень Хэ Сюань, они никогда по-настоящему… Ну, я не совсем уверен, что это лучшая идея — принимать их слова за абсолютную истину. Хэ Сюань, по крайней мере, кажется немного предвзятым, — он качает головой, нежная улыбка появляется в нижней части его рта. — На самом деле он никогда не мог сказать ничего хорошего о Хуа Чэне.       — Хм, — говорит Саньлан, прищелкивая языком. Звук тихий, но все равно достаточно громкий, чтобы его было слышно на фоне болтовни других посетителей кафе. — Тогда, я полагаю, Хуа Чэн не очень приятный человек, если его собственный сосед по комнате так говорит.       В этом есть доля правды.       — Нет, — говорит Се Лянь. — Я бы так не сказал.       Саньлан приподнимает бровь.       — Да?       — Если бы это было так, — говорит Се Лянь, — Хэ Сюань давным-давно вышвырнул бы его вон, — он вздыхает. — Такой уж он. Хэ Сюань.       — Это правда, — говорит Саньлан. — Тогда почему ты спрашиваешь мое мнение, гэгэ?       Се Лянь мгновенно чувствует себя немного застенчивым.       — Ну, знаешь я просто хотел спросить, знаешь ли ты что-нибудь.       — Ну, — говорит Саньлан, — ты должен был встретиться с ним десять минут назад, а его все еще здесь нет, — он поджимает губы и прищуривает взгляд на фигуре Се Ляня. — Тогда, я думаю, это ответ на твой вопрос, верно?       Ах. Значит, так оно и есть.       — Хм, — хмыкает Се Лянь с задумчивым оттенком в голосе. — Я думаю, это так.       Глядя сейчас на Саньлана, Се Лянь видит, как его пальцы теребят кончик ярко-зеленой соломинки. Длинные ногти покрыты толстым слоем черного лака, волосы цвета воронова крыла падают на правый глаз. В них светится нечто большее — что-то похожее на неуверенность. Се Лянь видит это сейчас, воспринимает на одном дыхании.       Расслабляя плечи, он качает головой.       — Разве это не так, Хуа Чэн?       Саньлан — Хуа Чэн — фыркает, уголки его рта приподнимаются. Он отводит взгляд, губы изгибаются в улыбке.       — Я все еще предпочитаю Саньлана.       Се Лянь поджимает губы, пытаясь скрыть удивленное выражение лица, потому что это действительно уже слишком.       — Хорошо, Саньлан, — говорит он и наблюдает, как Хуа Чэн скрещивает ноги.       — Когда гэгэ догадался об этом? — спрашивает Хуа Чэн, отставляя стакан в сторону и полностью переключая свое внимание обратно на Се Ляня.       — Я не говорил Саньлану, когда собирался встретиться с Хуа Чэном, — говорит Се Лянь.       Хуа Чэн долго смотрит на него, затем качает головой.       — Конечно. Тогда это ошибка с моей стороны.       — Тебе нравится быть кем-то другим?       — Саньлан — это не кто-то другой, — сразу же говорит Хуа Чэн. — Я просто вел себя нахально. Прости, гэгэ. Я должен был просто сказать тебе об этом, когда ты написал мне ранее.       — Не переживай, — говорит Се Лянь. — В конце концов, так веселее.       И это так. Конечно, требуется несколько мгновений, чтобы привыкнуть к внезапному развитию событий, но Се Ляню нравится Хуа Чэн. Он забавный, с ним легко разговаривать. Хуа Чэн смотрит на него, когда он говорит, и уделяет ему все свое внимание, даже когда он молчит. Это точно так же, как тогда, когда Се Лянь впервые встретил его на их совместной лекции — беседа течет легко, как вода, между ними двумя.       — Когда ты сможешь переехать? — спрашивает Се Лянь почти два часа спустя, когда они перебрали миллион тем, а их щеки болят от смеха.       — Когда гэгэ захочет, — говорит Хуа Чэн. — Могу через час, через три часа, в четыре утра, завтра в полдень…       — Подходит! — быстро говорит Се Лянь.       — Что именно? Четыре утра?       — Нет, — смеется Се Лянь. — Завтра в полдень.       Хуа Чэн улыбается.       — Тогда завтра в полдень.

———

      И, как и ожидалось, ровно в двенадцать часов следующего дня раздается звонок в дверь квартиры Се Ляня. Он поднимает взгляд с того места, где сидит на диване с открытым ноутбуком на коленях, и улыбается сам себе, когда быстро проверяет время.       Однако, открыв дверь, он столкнулся с… впечатляющим зрелищем.       Во-первых, это Хуа Чэн. Он, вероятно, единственный нормально выглядящий человек в этом зрелище, стоящий впереди с ленивой улыбкой, украшающей его черты. Позади него стоит Хэ Сюань, у которого в уголках рта застыла отвратительная гримаса, а несколько футболок небрежно наброшены на макушку. Из-за этого его волосы торчат во все стороны, как статичные разряды молний.       А рядом с ним стоит Ши Цинсюань. Ши Цинсюань, например, выглядит… Ну, все как обычно. Он обнимает Хэ Сюаня за талию, прижавшись щекой к его плечу. Перед ними стоят два чемодана, выпирающие из каждого угла.       Хуа Чэн заговаривает первым.       — Гэгэ!       — Саньлан, — говорит Се Лянь, а улыбка приподнимает уголки его рта.       Это, по-видимому, привлекает внимание Хэ Сюаня и Ши Цинсюаня.       — Саньлан? — спрашивает Хэ Сюань. — Кто, блядь, такой Саньлан?       Хуа Чэн даже не поворачивается к нему лицом, когда отвечает:       — Твой бывший сосед по комнате.       Выражение лица Хэ Сюаня становится тщательно непроницаемым.       — Подожди, — говорит Ши Цинсюань. Они внимательно смотрят на Се Ляня, затем переводят взгляд на Хуа Чэна. — А-Лянь, ты и Хуа Чэн…?       — Ах, — говорит Се Лянь. Верно. Он еще не рассказал своему другу о том, что произошло. — Саньла… Кхм. Хуа Чэн учится на одном из моих курсов в этом семестре. Мы виделись раньше.       — Правда? — спрашивает Ши Цинсюань, широко раскрыв глаза. — Это так круто! Тогда вы, наверное, неплохо ладите, да? — он поворачивается к Хэ Сюаню, подталкивая его локтем в бок. — Тогда не о чем беспокоиться, верно, Хэ-сюн?       — Гэгэ, не обращай на них внимания, — говорит Хуа Чэн. — Я принес все свои вещи с собой.       — А, точно! — говорит Се Лянь. Он быстро отодвигается в сторону, освобождая место для них троих. — Ты можешь пока отнести все в гостиную! Саньлан, я помогу тебе распаковать вещи.       — Хорошо, гэгэ!       — Отвратительно, — говорит Хэ Сюань.       Ши Цинсюань хмыкает.       — А? Я думаю, они милые!       — Для тебя все мило.       — Не все, — говорит Ши Цинсюань. — Акулы не очень милые.       — Акулы очаровательны, какого хера.       — М-м, Хэ-сюн, я думаю, здесь мне придется не согласиться…       Се Лянь вздрагивает, когда чувствует, что кто-то мягко толкает его в плечо, но улыбается, когда видит, что Хуа Чэн подошел и встал рядом с ним. Его багаж стоит рядом с ним, и он с легкой усмешкой указывает на него.       Се Лянь кивает, и между ними возникает безмолвное согласие. Оставив Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня в дверях, Се Лянь берет один из чемоданов, перекатывает его вглубь квартиры и направляется к главному коридору.       — Это моя спальня, — говорит он, указывая на одну из дверей с правой стороны. — Хочешь заглянуть внутрь?       Он поднимает глаза и обнаруживает, что Хуа Чэн уже смотрит на него.       — Может быть, позже, — говорит он. — Почему бы нам не привести в порядок мою комнату, а потом гэгэ сможет устроить мне экскурсию по квартире?       — Конечно! — говорит Се Лянь.       Тур по квартире на самом деле не так уж и велик. Се Лянь все еще слышит слабые звуки голосов Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня из гостиной, нежное жужжание на заднем плане.       — Стены не очень толстые, — признает он, проходя через дверной проем одной из ванных комнат и возвращаясь в коридор. — Я думаю, это единственный недостаток этой квартиры.       — Ничего страшного, — говорит Хуа Чэн, идя вплотную за ним.       — М-м, — кивает Се Лянь. — Ну, вот и все.       Хуа Чэн смотрит на него сверху вниз, в его взгляде дразнящий блеск.       — Думаешь?       — Конечно, если только где-то здесь нет потайной двери в секретную комнату, — говорит Се Лянь. Он тянется назад, чтобы постучать костяшками пальцев по стене, рядом с которой они стоят. — Хм… Возможно, там, позади?       — Гэгэ такой забавный, — говорит Хуа Чэн.       — Саньлан мне льстит, — говорит Се Лянь. — О, и еще. Не хочешь чего-нибудь выпить? Я показывал, где и что лежит на кухне?       — Не волнуйся, гэгэ, — говорит Хуа Чэн. — Разбираться во всем со временем — часть удовольствия от переезда на новое место.       — Надеюсь, тебе здесь понравится, — искренне говорит Се Лянь. — Прошло много времени с тех пор, как я жил с кем-то. Прости, если я совершу какие-нибудь ошибки, хорошо?       — Прощать нечего, — говорит Хуа Чэн. Он наклоняется ближе, пока его грудь почти не оказывается над частью тела Се Ляня. Се Лянь моргает от внезапной близости, но не уклоняется. — В конце концов, ошибки — это то, что делает нас людьми.       Как банально, думает Се Лянь, но эта простая фраза творит с его внутренностями действительно, действительно глупые вещи. Ощущение такое, будто палец забрался в глубины его желудка и шарит там, посылая мурашки по всей длине позвоночника.       Он отвечает с улыбкой:       — Я согласен.       С этого они и начинают.

———

      На следующее утро Се Лянь просыпается и видит, что Хуа Чэн стоит на кухне и внимательно изучает вазу с фруктами. Ши Цинсюань вчера задержался, чтобы помочь Се Ляню что-то нарезать, а Хэ Сюань, естественно, остался с ними (хотя он потратил больше времени на то, чтобы раздобыть несколько лакомств для собственного желудка). Хуа Чэн вышел, чтобы купить кое-что в последнюю минуту в продуктовом магазине, так что…       — Саньлан, — говорит он вместо приветствия, протирая глаза в попытке прогнать сон. — Еще рано.       Еще рано. Если бы не восемь утра, то у Се Ляня был бы очень маленький шанс, что он вообще проснулся бы прямо сейчас. Хуа Чэн, однако…       Хуа Чэн указывает на фрукты — четыре клементина, два яблока и один пухлый персик — и кивает.       — Доброе утро, гэгэ. Я случайно проснулся всего несколько минут назад и вышел завтракать.       — Понятно, — говорит Се Лянь. — Хочешь, я что-нибудь приготовлю?       Глаза Хуа Чэна тут же загораются.       — Я смогу попробовать стряпню гэгэ?       Се Лянь мгновенно чувствует, как краснеют его щеки, что на самом деле довольно глупо, учитывая, какое сейчас раннее утро.       — Если тебе будет интересно съесть что-нибудь из моего меню, то я с удовольствием приготовлю нам завтрак сегодня.       — Тогда я согласен! — говорит Хуа Чэн, быстро кивая. — Я как раз собирался съесть несколько апельсинов, но твоя еда звучит вкуснее.       — Ты имеешь в виду клементин.       Хуа Чэн делает паузу.       — Апельсины, — говорит он.       Се Лянь качает головой.       — Они слишком маленькие, чтобы быть апельсинами.       — Они слишком большие, чтобы быть клементинами.       — Хм, — говорит Се Лянь. Он скрещивает руки на груди и прислоняется к столешнице. — Тогда мы можем согласиться с тем, что не согласны.       Хуа Чэн смеется. Это низкий и несправедливо красивый звук.       — М-м, может, гэгэ прав насчет того, что они клементины.       — Я всегда прав, — мгновенно отвечает Се Лянь.       — Да?       — Да, — Се Лянь — упрямый. Очень упрямый человек. Или, во всяком случае, был им раньше. Он думает, что начинает возвращаться к этому, медленно, но верно. — Что бы ты хотел съесть?       — Все, что гэгэ хотел бы приготовить для меня, — говорит Хуа Чэн. Он медленно моргает и наклоняется вперед. — У тебя есть фирменное блюдо? Что-нибудь, что твои друзья всегда просят тебя приготовить?       — Мои друзья никогда не просят меня что-либо приготовить, — говорит Се Лянь. Прямолинейно, и Хуа Чэн подавляет удивленный смешок. Се Лянь пожимает плечами, подавляя собственную легкую улыбку. — Я имею в виду, они никогда по-настоящему не проявляли постоянного интереса к моим блюдам, вот и все. Я готовил для них один раз, и они никогда не позволят мне готовить снова.       — Возможно, блюда гэгэ были слишком сногсшибательными для их бедных вкусовых рецепторов, — предполагает Хуа Чэн.       — Я сомневаюсь в этом, — говорит Се Лянь. — Но возможно.       — Возможно, — соглашается Хуа Чэн.       И вот Се Лянь готовит.       — Та-да! — говорит он примерно час спустя, ставя тарелку с, ну, слегка подрумяненным ютяо перед Хуа Чэном за столом. Тот внимательно смотрит на тарелку, на его губах старательно играет нетерпеливая улыбка. — Оно, кхм, немного подгорело, но я надеюсь, что оно все равно придется тебе по вкусу.       — Выглядит аппетитно, гэгэ! — говорит Хуа Чэн. Он быстро тянется за палочками для еды и берет одну из обжаренных палочек, дуя на верхушку, чтобы остудить ее. Се Лянь считает, что это довольно бесплодные усилия. — Я сейчас же съем это.       — На здоровье, — говорит Се Лянь.       Хуа Чэн кивает, затем откусывает большой кусок прямо с верхушки. Се Лянь внимательно наблюдает за ним, чувствует, как что-то переворачивается у него внутри, и облизывает губы в предвкушении. Прошло много времени с тех пор, как кто-то из его друзей пробовал его стряпню, но у них у всех есть сходства: рвотные позывы, зеленые лица и выплевывание в течение пяти секунд после того, как пища попадает им в рот. Честно говоря, Се Лянь никогда не понимал этого. В конце концов, он видел, как шеф-повара и им подобные выполняют свою работу, и он пытался воспроизвести их стиль в меру своих способностей. Так что его стряпня не может быть слишком уж ужасной, верно?       Хорошо.       Но Хуа Чэн не делает ничего из этого — он сначала медленно проглатывает пищу, затем набирает темп и жует счастливо, удовлетворенно. Затем он берет еще один и еще, пока все три куска теста не исчезают из виду.       Се Лянь не знает, что его глаза стали большими, как блюдца, пока Хуа Чэн не смеется и не указывает ему на это.       — Что такое? — спрашивает Хуа Чэн, моргая и с любопытством наклоняя голову. — Я сделал что-то не так?       — Да, — говорит Се Лянь, затем делает паузу. — Подожди, я имею в виду, нет. Ничего такого. В этом-то суть.       Хуа Чэн приподнимает бровь.       — Ты не сделал, — начинает Се Лянь. — Эм. Тебя не тошнит.       И Хуа Чэн смеется. Это громко и неожиданно, и сердце Се Ляня сжимается от чего-то, для чего у него нет слов.       — Меня не тошнило, — повторяет Хуа Чэн. — Ну, я очень надеюсь на это.       — Да, — говорит Се Лянь. — Всех тошнит. Ютяо были сожжены.       — Ложь.       Се Лянь фыркает.       — Правда. Они были черные и твердые.       — Да? — спрашивает Хуа Чэн. — Мне понадобятся доказательства, гэгэ.       Се Лянь опускает взгляд на пустую тарелку, затем снова поднимает, чтобы встретиться взглядом с Хуа Чэном.       Затем он тоже начинает смеяться.       И этот смех — это не тот смех, к которому он привык, приглушенный, унылый и ненастоящий смех. Этот смех исходит из глубины его груди. Он шумный и буйный, и, возможно, даже немного уродливый.       Хуа Чэн пристально смотрит на него, и когда Се Лянь оборачивается, чтобы посмотреть, какое у него выражение лица, то обнаруживает, что глаз Хуа Чэна сощурен, в зрачке танцуют маленькие мягкие искорки. Он выглядит почти любящим, хотя это определенно невозможно.       Се Лянь тихонько вздыхает про себя.       Думать по-настоящему — это слишком тяжело.

———

      — Я думаю, — говорит Се Лянь со своего места на кровати Ши Цинсюаня, — что ты был не прав.       — А-Сюань обычно не прав, — бормочет Хэ Сюань, не отрывая глаз от экрана ноутбука. Ши Цинсюань, сидящий рядом с ним, фыркает и хлопает его по плечу.       — Он любит меня, — говорит он как ни в чем не бывало, прежде чем снова повернуться к Се Ляню. — Кто не прав? Я не прав? В чем я не прав?       Се Лянь, полностью ожидавший этого, смеется и качает головой.       — Просто… Саньлан.       — Хуа Чэн?       — Хуа Чэн? — раздается голос Хэ Сюаня. Он вскидывает голову, внезапно заинтересовавшись разговором. — Что значит, он не прав насчет Хуа Чэна?       — Он очень милый, — говорит Се Лянь.       Тишина.       Глаза Ши Цинсюаня широко раскрыты, выражение лица пронизано оттенками возбуждения. Они искоса смотрят на своего парня, который, в свою очередь, бросает на Се Ляня самый полный отвращения взгляд за всю историю Хэ Сюаня.       — Тебе промыли мозги, — наконец произносит Хэ Сюань несколько мгновений спустя. Затем он возвращается к своему ноутбуку и продолжает, ну, что бы он ни делал.       Ши Цинсюань закатывает глаза, протягивая руку, чтобы захлопнуть крышку ноутбука.       — Прекрати, Хэ-сюн! — шепчет он, хотя и не очень тихо, учитывая, что Се Лянь все слышит. — Разве ты не видишь, что здесь происходит?       — Что? — Хэ Сюань сохраняет невозмутимый вид.       Затем Ши Цинсюань наклоняется ближе к Хэ Сюаню и действительно что-то шепчет ему на ухо. Се Лянь терпеливо ждет, пока они, наконец, не закончат и выражение лица Хэ Сюаня не станет примерно в три тысячи раз хуже.       — О, сука, нет, — говорит он, затем делает движение, чтобы встать. — Болтайте там о своем или типа того. Я ухожу. А-Сюань, у нас осталась еда?       — В холодильнике, — отмахивается от него Ши Цинсюань.       — В холодильнике… — бормочет Хэ Сюань, прежде чем развернуться и выйти за дверь.       — А потом их осталось двое, — драматично говорит Ши Цинсюань, разводя руки в стороны. Он подскакивает к Се Ляню и занимает свое место рядом с ним, придвигаясь так, что его бок прижимается прямо к боку Се Ляня. Се Лянь смеется, чувствуя тепло во всем теле. — Итак! — говорит Ши Цинсюань, хлопая глазами, когда он наклоняется ближе, — Хэ-сюн прав? Тебе промыли мозги?       — Не было такого, — говорит Се Лянь. Пауза. — Наверное.       — Тебе стоит это проверить, — как ни в чем не бывало говорит Ши Цинсюань. — Мой брат может знать одного парня.       — Твой брат знает много парней.       — Да! Это очень полезно!       Се Лянь качает головой.       — Неважно.       Затем:       — Я… Честно говоря, не знаю, чего я ожидал? Например, из всего, что вы рассказали мне о Саньлане, это было последнее, что пришло мне в голову.       — Хм, — медленно произносит Ши Цинсюань. — Какой он?       И что ж, Се Ляню на самом деле не нужно об этом сильно думать.       — Он очень хороший друг, — говорит он. — Правда хороший.       — Это отлично, — говорит Ши Цинсюань. — Самое время тебе завести новых друзей. Я не могу вечно нянчиться с тобой, А-Лянь!       — Я старше тебя.       — Это просто детали!       Внутрь заглядывает голова. Се Лянь и Ши Цинсюань вздрагивают, когда в комнате раздается голос Хэ Сюаня.       — Я готовлю еду, — говорит он, затем прищуривается, глядя на них. — Се Лянь останется на ужин?       — Он точно останется на ужин, — немедленно говорит Ши Цинсюань. Он похлопывает Се Ляня по спине. — Да, А-Лянь?       Се Лянь переводит взгляд с одного на другого с нежным раздражением, и его внезапно поражает осознание того, что когда он вернется в свою квартиру, то не будет сидеть в гостиной в одиночестве…       Лицо Хуа Чэна мелькает в его сознании.       — Да, — говорит он, когда Хэ Сюань кивает. — Останусь на ужин.

———

      Хуа Чэн действительно самый идеальный сосед. Лучший, о каком Се Лянь только мог мечтать. Он выполняет свою долю работы по дому, вовремя платит за квартиру (иногда даже слишком рано, на самом деле) и относится к Се Ляню так, словно он больше, чем просто тот, кто позволяет ему оставаться в своем доме. Он относится к Се Ляню как к другу. Хорошему другу.       Се Лянь совсем не привык к такому вниманию. Это то, чего он втайне жаждал долгие годы, когда есть человек, который остается с ним, разговаривает с ним и… искренне наслаждается пребыванием с ним. Он думает, что, возможно, Хуа Чэну хорошо рядом с ним. Что возможно, он не заставляет себя быть добрым к нему.       Хорошо. Вот это слово.       Хуа Чэн хороший. Ши Цинсюань тоже хороший. Хэ Сюань тоже хороший. Друзья Се Ляня хорошие. Они очень хорошие. (Раньше у него были другие. Другие, которые были так же хороши.) он скучает по ним       Но особенность Хуа Чэна в том, что он другой. Он другой в том, как он заставляет внутренности Се Ляня переворачиваться. Другой в том, как он заставляет щеки Се Ляня краснеть с каждым словом, слетающим с его губ. Ши Цинсюань и Хэ Сюань, по общему признанию, никогда раньше не заставляли его чувствовать себя так. Это невероятно новое чувство, и оно постоянно присутствует. Оно кипит в груди Се Ляня, как лужица мутного теплого золота. Горячее, жидкое и густое.       Но по какой-то странной причине, не вызывающий дискомфорта.       Они проводят свои дни порознь, но в конце концов всегда каким-то образом возвращаются вместе.       Се Лянь начинает гораздо больше любить свое кулинарное хобби благодаря поддержке Хуа Чэна.       — Что гэгэ приготовил для нас сегодня? — говорит Хуа Чэн, усаживаясь на свое место за столом с легкой взволнованной улыбкой. Это бесконечно мило, тихо думает Се Лянь про себя. Хуа Чэн, который всегда такой серьезный, такой смелый и решительный, радуется посредственным блюдам, как маленький ребенок.       (Посредственным, — сказал Хэ Сюань, когда Се Лянь встретился с ним и Ши Цинсюанем в другой раз за обедом. — Он так и сказал? Что твоя стряпня посредственная?       — Нет, — нахмурившись, сказал Се Лянь. — Он сказал, что вкусно.       — Конечно, он так сказал, — сказал Хэ Сюань. Он потянулся за палочками и швырнул их в тарелку с мясом. — Конечно, черт возьми, он так сказал.)       — Как они, кстати? — спрашивает Се Лянь, усаживаясь напротив Хуа Чэна со своей тарелкой. Он улыбается, качая головой. — У меня такое чувство, что я узнаю все мельчайшие подробности об их отношениях от Ши Цинсюаня, но никогда от Хэ Сюаня.       Хуа Чэн замирает с поднесенной к губам ложкой.       — Ты думаешь, Хэ Сюань рассказывает мне о своих отношениях?       Се Лянь моргает.       — А разве нет?       — Зачем ему это?       — Я думал… — Се Лянь качает головой. — Цинсюань сказал, что вы лучшие друзья.       — Да? — медленно произносит Хуа Чэн. — Интересно. Очень, очень интересно. Ты, случаем, не знаешь, Хэ Сюань ему это сказал?       — Оу, — произносит Се Лянь. Он делает паузу. — Я не уверен.       — Отлично, — говорит Хуа Чэн, кивая. — Спасибо за такую информацию, гэгэ. Я угощу тебя ужином на следующей неделе.       Это еще одна вещь, которую Се Лянь начинает узнавать о Хуа Чэне. Он всегда знает, что сказать, чтобы заставить его покраснеть. Как роза. Как большой пятнистый жук.       — Ох… Правда… Это не…       — Ш-ш-ш, — произносит Хуа Чэн и с этими словами подносит ложку с супом к губам Се Ляня. — Скажи «а-а-а».       Рот Се Ляня автоматически открывается. Хуа Чэн за считанные секунды скармливает ему суп, а затем удаляется.       — Гэгэ готовит для меня каждый вечер, — говорит он, теперь понизив голос. — Ты заслуживаешь, чтобы я тебя чем-нибудь угостил.       Хм.       — Ты умеешь готовить? — спрашивает Се Лянь.       — Я?       Се Лянь кивает.       — Кхм, — говорит Хуа Чэн, явно обдумывая это. — Ну, я давненько не готовил, это точно. Хотел бы гэгэ, чтобы я приготовил что-нибудь для него? Тебе было бы интересно попробовать что-нибудь, приготовленное моими руками?       — А ты бы хотел? — спрашивает Се Лянь, но перспектива съесть что-нибудь, сотворенное руками Хуа Чэна специально для него, уже вызывает у него прилив необъяснимого возбуждения. Глупо. Глупо, глупо, глупо.       Но потом Хуа Чэн говорит:       — Для меня это было бы честью, — и Се Лянь больше не знает, что чувствовать.       Хуа Чэн делает эту штуку — действительно странную, глупую штуку — когда его голос становится светлее и мягче, когда он разговаривает с Се Лянем, когда он подшучивает над ним или принуждает его сделать что-то для него. Наглец, думает Се Лянь. Наглец, которого Се Лянь так невероятно любит. Тот, кого Се Лянь не хочет терять.       Он потерял много людей в своей жизни.       И он знает Хуа Чэна совсем недолго, так что это действительно, действительно так…       Он не хочет его терять.       Ни сейчас, ни когда-либо.       Эта дружба, эта легкость в отношениях, прошло так много времени с тех пор, как кто-то заставлял его чувствовать себя так. Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал, что может быть самим собой рядом с кем-то. Да, у него есть близкие друзья. У него есть Ши Цинсюань и Хэ Сюань, но они также есть друг у друга. Они блуждают в своем собственном маленьком мире, по своим собственным маленьким орбитам, две планеты, вращающиеся вокруг одного и того же солнца. Они неразлучны, и хотя действительно находят время для Се Ляня, когда могут, хотя действительно тусуются с ним, разговаривают с ним и ходят с ним в разные места, но все не так. (Смотрите: Хуа Чэн. Голос Хуа Чэна. Лицо Хуа Чэна. Улыбка Хуа Чэна. Хуа Чэн…)       — Саньлан, — говорит он, его собственные слова прорываются сквозь мысли.       Хуа Чэн поднимает взгляд от того места, где он с удовольствием поглощает свой ужин, прихлебывая суп так, словно это первое и последнее блюдо, которое он когда-либо попробует на этой планете. Капелька жидкости скатывается по уголку его губы, собирается на линии подбородка и висит там, как сосулька среди морозной зимы.       От этого зрелища в горле Се Ляня зарождается смешок. Он издает его, звук захлестывает приливной волной, прежде чем обрушиться и прокатиться по всему телу. Приятно вот так смеяться, думает он, и когда приходит в себя, то видит, что Хуа Чэн улыбается ему.       Се Лянь мгновенно чувствует себя неловко.       — Что? — спрашивает он, выпаливая слово на одной ноте.       Но затем Хуа Чэн говорит:       — Гэгэ выглядит симпатично, когда улыбается, — и это сказано так просто, так уверенно, что Се Лянь застывает на месте.       Гэгэ выглядит симпатично, когда улыбается.       Следующие слова Се Ляня срываются с языка, спотыкаются сами с собой.       — Это… — теперь он краснеет. Ох, боже. — С тебя довольно.       — Нет! — говорит Хуа Чэн, четко произнося букву «т» и улыбаясь от уха до уха. — Ничего не поделаешь, гэгэ!       — С-Саньлан, — произносит Се Лянь, и в этот момент он остро осознает, насколько на самом деле горячее его лицо. Ему кажется, что он вот-вот лопнет, он задыхается и оборачивается. Единственная проблема, однако, заключается в том, что он сел на стул, и его колено сразу же соприкоснулось с одной из ножек стола. Боль, которая пронзает его, статична и холодна, но он удерживается от худшего.       Хотя он, должно быть, скорчил какую-то гримасу, потому что внезапно Хуа Чэн вскакивает со своего места и подбегает к Се Ляню, опускается на колени и обращает свое внимание на его ногу. У Се Ляня перехватывает дыхание, когда он сталкивается с макушкой Хуа Чэна, находящейся всего в нескольких сантиметрах от его подбородка, и его глаза расширяются, когда он наблюдает, как Хуа Чэн осторожно кладет нижнюю часть его ноги себе на колени.       — Гэгэ, — мягко упрекает он. — Будь осторожен. М-м? Что бы я сказал твоим друзьям, если бы ты пострадал от моих комплиментов?       — Тогда тебе следует усвоить урок, — говорит Се Лянь. Чувствуя себя храбрым, он вытягивает руку перед собой и постукивает указательным пальцем по плечу Хуа Чэна. Раз, потом второй. — Хватит об этом.       При этих словах Хуа Чэн поднимает на него взгляд.       — Больше такого не будет? — спрашивает он. Его дерзкая фирменная ухмылка возвращается, и Се Лянь не уверен, нравится ему это или нет. Вероятно, и то, и другое. В равных количествах.       — Ты такой… — он замолкает. Ну и? Такой милый? Такой красивый? Так добр ко мне, когда я этого не заслуживаю? Почему ты так добр ко мне? Ты ничего обо мне не знаешь. Ты просто встал, чтобы проверить мою ногу. Моя нога. Это всего лишь моя нога, Саньлан. Это просто моя…       — Потрясающий, — заканчивает за него Хуа Чэн. — Что ж, спасибо, гэгэ. Я знаю!       Се Лянь качает головой, но биение его сердца подразумевает нечто совершенно иное.       Позже они перебираются в гостиную, и Хуа Чэн достает свой ноутбук и начинает печатать на чистом документе «Word». Се Лянь хмурится, пользуясь случаем, чтобы заглянуть ему через плечо. В процессе их бока соприкасаются, и Се Лянь изо всех сил старается не обращать внимания на глупый маленький танец, который в данный момент разыгрывается в его груди.       — Задание? — он говорит шепотом.       Хуа Чэн поворачивает голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и Се Лянь от неожиданности отскакивает назад. Однако из-за их близости ему трудно отстраниться слишком далеко, и в итоге их колени неловко соприкасаются.       Но Хуа Чэн улыбается.       — Почему ты шепчешь? — спрашивает он, тоже шепча.       Се Лянь ухмыляется, как идиот, потому что он такой и есть. Идиот.       — Ты делаешь то же.       — Я? — Хуа Чэн замолкает, широко раскрыв глаза. Он раздраженно фыркает через нос, затем снова переключает внимание на свой компьютер. — Вау.       — Глупо, — говорит Се Лянь. — И ответь на мой вопрос.       — М-м. Несколько дней назад мне поручили довольно объемную работу, и я забыл приступить к ней.       — Саньлан! — восклицает Се Лянь. — Когда она должна быть сдана?       — Завтра.       — Завтра?       — Вообще-то завтра в полдень.       — Саньлан.       — Все хорошо, — говорит Хуа Чэн, пожимая плечами. — Я могу закончить ее сегодня вечером. Это не займет слишком много времени.       — Но тебе нужно поспать, — говорит Се Лянь, впиваясь зубами в нижнюю губу.       При этих словах Хуа Чэн корчит гримасу.       — Я смогу поспать, когда умру.       — Саньлан! — говорит Се Лянь. — Не говори так!       Хуа Чэн отмахивается от него.       — Хорошо, хорошо, извини. Но на самом деле не переживай обо мне, гэгэ. Это не первый раз, когда я не сплю, чтобы выполнить задания, — он поджимает губы и шутливо хлопает ресницами. Однако это выглядит не очень естественно, учитывая его режим ношения повязки на глазу. — Поверь, я к этому привык.       Се Лянь хмурится.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, — говорит Хуа Чэн. — Давай просто скажем, что я был лучшим в своем классе в старшей школе.       — Ох, — говорит Се Лянь. — Я тоже.       Хуа Чэн хихикает, и Се Лянь внезапно понимает, как это, должно быть, прозвучало.       — Вау! — быстро произносит он, складывая руки перед грудью и отчаянно мотая головой. — Я сказал это не для того, чтобы это звучало, знаешь… Самодовольно. Я не такой.       — Я знаю, — просто говорит Хуа Чэн. — Я знаю, что это не так.       — Я просто… — Се Лянь замолкает, обдумывая собственные слова. — Мы похожи.       — Да? — спрашивает Хуа Чэн. Он наклоняется ближе, его лицо в нескольких дюймах от лица Се Ляня. — Расскажи мне еще, гэгэ. Чем мы похожи?       — Я не… — Се Лянь снова качает головой, влево-вправо, влево-вправо. — Просто из-за того, что мы учились в старшей школе. Я… Я не думаю, что мы на самом деле очень похожи. В других аспектах.       — Правда? — спрашивает Хуа Чэн. Он склоняет голову набок и изящно приподнимает бровь над повязкой на глазу. Она едва видна, эта единственная полоска волос, но достаточно заметна, чтобы взгляд Се Ляня был прикован к ней.       Даже это простое, незамысловатое действие выглядит элегантно, когда его выполняет Хуа Чэн.       Затем Хуа Чэн говорит:       — Ты не думаешь, что мы похожи?       Се Лянь проглатывает первые слова, которые приходят ему на ум, когда он слышит вопрос.       Ты — это ты, а я — это я.       Это удручающе правдивая мысль.       — Просто… — Се Лянь указывает на ноутбук Хуа Чэна. — Возвращайся к своей работе. Она должна быть готовой завтра, да? Я не хочу, чтобы ты не выполнял свои занятия.       Хуа Чэн хихикает и, к счастью, не развивает тему дальше.       — Как пожелает гэгэ.       И вот они сидят на диване бок о бок с включенным телевизором в качестве фонового шума. Се Лянь смотрит очередную драму, которую показывают сегодня вечером, его разум разрывается между излишне драматичной сюжетной линией и ритмичным дыханием Хуа Чэна рядом с ним, мягкими движениями его тела вверх и вниз, щелкающими звуками, которые издают его ногти, когда постукивают по клавиатуре.       Тридцать минут спустя, когда с губ Се Ляня срывается зевок, Хуа Чэн смотрит на него со смехом. Он протягивает руку и нежно запускает пальцы в длинные волосы Се Ляня, поглаживая их по поверхности шеи.       — Хочешь спать? — спрашивает он.       — М-м, нет, — говорит Се Лянь, забираясь ногами на диванную подушку.       — А я думаю, что да, — говорит Хуа Чэн. Он прижимает ладонь к руке Се Ляня и отталкивает его. — Иди спать. Завтра у тебя ранние занятия.       — Но… — говорит Се Лянь. Больше он ничего не предлагает.       — Но ничего, — говорит Хуа Чэн. — Иди. Спать. Ты хочешь спать. Я вижу это по твоим глазам.       — Это странно, — говорит Се Лянь.       — Ты странный, — бросает Хуа Чэн в ответ.       — Нет, — говорит Се Лянь, а затем, вопреки себе, сдается и отстраняется, чтобы встать. — Я хочу спать.       — Я знаю.       — Ты скоро собираешься спать?       Хуа Чэн кивает, затем откидывается на спинку дивана и вытягивает руки над головой и ноги в стороны, когда издает слабый зевок.       — Я немного посплю, гэгэ, — говорит он, затем улыбается туда, где все еще стоит Се Лянь. — Не беспокойся об этом. Я закончу работу, а потом сразу лягу спать, хорошо?       — Хорошо, — говорит Се Лянь. Он прикусывает нижнюю губу, его глаза сужаются, когда он смотрит на Хуа Чэна сверху вниз. — Не засиживайся допоздна, м-м?       — Не буду, — говорит Хуа Чэн. — Спокойной ночи, гэгэ.       — Спокойной ночи, Саньлан.       Несколько минут спустя, Се Лянь лежит в своей постели, но его глаза остаются открытыми.       Он на самом деле не знает, как описать то чувство, которое сейчас у него в груди. Он испытал много разных эмоций — по крайней мере, он в этом уверен. Он знает те, которые ощущаются как цветы, теплые, солнечные и светло-голубые. Он давно этого не чувствовал, да, но воспоминание осталось где-то на задворках сознания, как свежий поцелуй. Он также знает такие, которые ощущаются как гвозди, острые и тягучие. Такие, которые колют его кожу, его сердце, его кости. Те, от которых недобрая дрожь пробегает по венам. Те, к которым он привык за последние несколько лет.       Но что он чувствует прямо сейчас?       Ни то, ни другое, но и все одновременно.       Он думает о Хуа Чэне, сидящем в гостиной и печатающем на своем ноутбуке глубокой ночью. Он думает о том, как тот, должно быть, одинок. Он задается вопросом, почему это так. Он задается вопросом, можно ли было извернуться и остаться с ним.       (Он знает, что Хуа Чэн отправил бы его обратно в постель и сказал, что ему важно хорошо отдохнуть.)       ((Лицемер.))       А затем раздались шаги.       Они легкие, почти неслышные. Се Лянь легко узнает их и задается вопросом, который час. Он задерживает дыхание, прислушиваясь к тому, как Хуа Чэн исчезает в своей спальне, комнате прямо рядом с комнатой Се Ляня, и мягко закрывает глаза от облегчения.       Он плывет в страну грез прежде, чем осознает это.       И…       … а потом он внезапно снова просыпается.       Се Лянь внутренне стонет, его руки вылезают из-под одеяла и обхватывают виски. Он потирает свою вспотевшую кожу подушечками пальцев, тихо вздыхая и встряхиваясь, чтобы проснуться.       Сон… Никогда по-настоящему не давался ему легко с тех пор, как он был ребенком, и ему было уютно на груди матери, где он мог тихо похрапывать. Тем не менее, еще несколько лет назад все было в порядке. Теперь ему повезет, если он сможет держать глаза закрытыми больше нескольких часов подряд.       Затем раздается звук.       Он такой тихий, словно шуршат крошечные мышиные лапки. Се Лянь сначала задается вопросом, не послышалось ли ему, но его глаза расширяются, когда он понимает, что звук доносится сквозь стену, к которой придвинута его кровать, — стену, которую он делит с Хуа Чэном.       Хуа Чэн… Хуа Чэн еще не спит?       Се Лянь немедленно тянется к своему телефону, включает экран и смотрит на время. Его головная боль усиливается от внезапного притока света, но сердце сжимается от чего-то неузнаваемого, когда он видит, что почти четыре часа утра.       И, прислушиваясь к слабому биению своего сердца, он прижимается ухом к стене и закрывает глаза, внимательно прислушиваясь.       Щелк, щелк, щелк.       Характерный звук клавиатуры ноутбука, который может означать только одно: Хуа Чэн все еще не спит.       Первое, что чувствует Се Лянь — это паника, потому что он точно знает, что уже очень, очень поздно, и не имеет смысла то, что Хуа Чэн все еще не спит. Он услышал, как тот вошел в свою комнату, услышал, как он зевает, и сон подкрашивает уголки его глаз.       Се Лянь хмурится. Это не имеет смысла.       Так ли это?       Он что-то упускает?       Он вытягивает шею вперед, чтобы снова прислушаться, затем издает стон, когда его лоб ударяется о кремового цвета стену.       Щелкающие звуки немедленно прекращаются.       Ой. Его поймали.       Се Лянь всегда быстро соображал. На самом деле, это то, чем он очень гордится. Всякий раз, когда он заходит в какой-то тупик, то способен немедленно прийти в норму. Это для него естественно.       Поэтому, конечно, первое, что он делает, это вскакивает с кровати и выходит прямо через дверь своей спальни. Он переносит себя через коридор в ванную и быстро закрывается внутри, прислонившись к двери и опустив голову.       Вероятно, это была не самая лучшая идея.       По прошествии, как ему кажется, столетий — вероятно, прошло всего пять минут — он слышит слабый звук по ту сторону двери. Голос. Голос, который он узнает как свои пять пальцев.       — Гэгэ?       Се Лянь закрывает глаза и мысленно проклинает себя. Что за ужас. Какую сцену он устраивает в четыре часа утра. Может, Хуа Чэн действительно все еще работал над своим заданием. Может, он просто все испортил. Может, он…       — Гэгэ, ты в порядке?       — Да, да, — хрипит Се Лянь. Слова пропитаны сном. Это не очень красиво, но не похоже, что он может что-то с этим сделать. — Я в порядке, Саньлан. Я просто… Срочно нужно в туалет.       Он злится на себя, потому что что?       — А, — доносится голос Хуа Чэна, приглушенный дверью между ними. — Не торопись.       Се Лянь хочет отвесить себе пощечину, но решает не делать этого, понимая, что может наделать много шума. Вместо этого он подходит к раковине и открывает кран, позволяя воде течь несколько секунд, прежде чем выключить ее и направиться обратно к двери.       Глубоко вздохнув, он берет себя в руки и открывает ее, выходя наружу и натыкаясь прямо на грудь Хуа Чэна.       — Гэгэ…       — Саньлан…       Они одновременно замирают, и руки Хуа Чэна поднимаются к плечам Се Ляня. Когда Се Лянь поднимает взгляд, то обнаруживает, что левый глаз Хуа Чэна пристально смотрит на него.       — Саньлан, — начинает он, его голос слишком хриплый, чтобы считаться нормальным. Ему жарко. Липко. Что-то бьется о раковину его уха, блестящее и запертое в грудной клетке. Он запоздало понимает, что это его сердце. — Ты… Еще не спишь?       — Ты в порядке? — спрашивает Хуа Чэн вместо ответа. Его брови сведены вместе, на красивом лице проступает озабоченность. Даже при минимальном освещении Се Лянь без труда видит его. — Гэгэ, еще слишком рано.       — Ты тоже не спишь, — тихо говорит Се Лянь.       Хуа Чэн хмурится.       — Я же говорил, что я работаю над важным проектом.       — Но… — начинает Се Лянь, затем спохватывается, потому что почему. Кто он такой, чтобы диктовать, что Хуа Чэн может или не может делать? Даже если это вызывает у него непонятное беспокойство? Кто он вообще такой на самом деле, чтобы считать свои отношения с Хуа Чэном такими близкими?       Его рот захлопывается, прежде чем он успевает продолжить предложение.       — Гэгэ? — раздается голос Хуа Чэна.       Се Ляню с трудом удается скрыть дрожь. Он берет свои слова обратно — отсутствие света — это скрытое благословение. Таким образом, он может опустить голову и быть уверенным, что Хуа Чэн не сможет увидеть его даже мельком. Да, это глупо, но это утешает.       — Да, — наконец произносит он, его губы сжимаются в тонкую линию, когда он закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Да, я здесь, — он здесь — присутствует. Беспокоиться не о чем. Не о чем. Он здесь, Хуа Чэн здесь, и даже несмотря на то, что они не спят в предрассветные часы по причине, которую он даже не может толком определить, это нормально, потому что до сих пор с Хуа Чэном все было хорошо. У Се Ляня нет причин полагать обратное.       — Хорошо, — говорит Хуа Чэн, и больше ничего. Се Лянь предполагает, что это должно прозвучать пусто. Это не так, потому что это Хуа Чэн, и даже одного его слова будет достаточно, чтобы заполнить пространство между ними.       — Прости, — говорит Се Лянь, затем морщится. — Я, наверное, побеспокоил тебя…       — Все нормально, — говорит Хуа Чэн. — Ты все еще хочешь спать?       Он хочет вроде как. Но он не хочет оставлять Хуа Чэна одного в таком состоянии.       — Тебе лучше снова лечь спать, — говорит он вместо этого. Он не утруждает себя вопросом о том, спал ли Хуа Чэн вообще.       — Я так и сделаю, — говорит Хуа Чэн. — Тебе тоже это нужно, гэгэ.       — Хорошо, — говорит Се Лянь. Кончики его пальцев отрываются от поверхности пола, когда он поднимает ногу, чтобы сделать шаг назад к двери своей спальни. Однако на полпути он останавливается и бросает взгляд назад, туда, где неподвижно стоит Хуа Чэн. Он немного отодвинулся, но все еще достаточно близко, чтобы Се Лянь мог как следует его разглядеть. Он все еще достаточно близко, чтобы Се Лянь мог разглядеть усталые черты его лица, сухие потрескавшиеся губы, ухмылку, румяную улыбку. Красную. Малиново-красную. Он выглядит красивым даже в таком виде. Он всегда такой.       Хуа Чэн, кажется, замечает, что он смотрит на него, и когда он это делает, то дарит Се Ляню улыбку. В ней есть что-то, чему Се Лянь не знает названия, с чем ему никогда раньше не приходилось сталкиваться.       — Спокойной ночи, гэгэ, — говорит Хуа Чэн, и этого достаточно. Достаточно.       — Тебе тоже, Саньлан, — говорит Се Лянь в темноту, и с этими словами он разворачивается и спешит обратно в свою спальню.

———

      Неделю спустя происходит кое-что еще.       В туманном ночном воздухе Се Лянь выползает из своей спальни с пустой бутылкой воды в руке.       — Гэгэ? Я тебя разбудил?       — Саньлан? — спрашивает Се Лянь, протирая глаза и щурясь сквозь размытую дымку желтых кухонных ламп. — Почему ты все еще не спишь? Почти три часа ночи.       Се Лянь пристально вглядывается в него, прищурившись из-за тусклого освещения комнаты. С того места, где он стоит, примостившись прямо за кухонной дверью, он может смутно различить очертания тела Хуа Чэна. На нем та же тонкая ночная рубашка, в которой он всегда ложится спать, черная, облегающая тело, та самая, в которой Се Лянь упрекает его за то, что он носит ее, потому что этот цвет склонен впитывать пот. (Хуа Чэн всегда игнорировал это, списывая его со счетов с тонкой нежной улыбкой на лице.)       Но этот Хуа Чэн выглядит… по-другому. Он выглядит усталым, мешки под его видимым глазом заметны, как пятно на грубой коричневой кушетке. На его глазу повязка, которую, как знает Се Лянь, он снимает на ночь.       — Нет, — говорит он затем, слегка качая головой. Теперь его глаза полностью привыкли, и он может видеть удивление, появившееся на лице Хуа Чэна. — Не разбудил. Все хорошо, — затем, просто потому, что любопытство берет над ним верх, спрашивает:       — Ты был голоден?       — А, — выдыхает Хуа Чэн. Он опускает взгляд на его руки; в ладонях он сжимает маленькую бутылочку с водой. Она миниатюрного размера. Такие Се Лянь любит покупать оптом каждые несколько недель. — Я… Да. Да, просто немного проголодался, — затем он улыбается, его глаза сощуриваются. — Не переживай за меня, гэгэ. Вернись и отдохни.       Но Се Лянь на это не купился — как он может? В конце концов, это не первый раз, когда он застает Хуа Чэна бодрствующим поздно ночью. Тихие шаги прочно вошли в сознание Се Ляня на данный момент. Вторая натура. Он обеспокоен.       — Саньлан, — начинает он, затем останавливается.       Хуа Чэн мало спит… Верно? Даже ночами, когда он находится в своей комнате, дверь в которую едва прикрыта, он может лежать без сна часами напролет, а Се Лянь об этом не знает. Се Лянь понимает, потому что у него тоже была эта проблема. Бывали ночи — именно ночи, — когда ему было нелегко заснуть. Но это не обычные ночи; они длиннее, чем обычные. И так недели за неделями.       Потому что много лет назад, ранним утром он ворочался в своей постели, крепко зажмурив глаза и изо всех сил стараясь вызвать у себя сон. Пот катился по его вискам, впитывался в кожу и матрас под ней, окрашивая его воспоминаниями об очередном напряженном вечере. Единственное, что у него было — это его собственные мысли, темные, мутноватые и пресные вокруг него. Они заключили бы его в клетку, окутали липкой дрожью, оставили бы дрожащим на открытом месте. Усталым. Сломанным. Встревоженным жестокостью своего положения.       И вид Хуа Чэна, раскованный и открытый, зажигает искру внутри него. Воспоминания, которые он старался отогнать, возвращаются, но вид Хуа Чэна перед ним удерживает его.       Странно.       Такого раньше никогда не случалось.       И так.       — Саньлан, — говорит он и сам едва замечает, как мягко звучит его голос, когда имя слетает с губ. — Ты бы хотел пойти куда-нибудь со мной?       — Прямо сейчас? — последовал немедленный ответ Хуа Чэна.       — М-м, — говорит Се Лянь. Он кивает, затем уголки его губ слегка приподнимаются. — Есть место, которое я хочу тебе показать, хочешь?       Хуа Чэн внимательно смотрит на него. Его пристальный взгляд пронзает Се Ляня. Возможно, если бы это был кто-то другой, Се Лянь внезапно почувствовал бы беспокойство, но зрительный контакт ничего не делает, только посылает теплые волны по его венам.       — Сейчас три часа ночи, — говорит Хуа Чэн. — А у тебя завтра занятия.       Се Лянь смеется и удивляется тому, как легко получается звук.       — В любом случае я не самый большой поклонник этого профессора.       Хуа Чэн смотрит на него несколько долгих секунд, изящно приподняв бровь.       — Гэгэ.       Се Лянь усмехается, прикладывая указательный палец к губам.       — Тише. Никто не должен знать, кроме нас.       Хуа Чэн делает паузу. Затем он улыбается.       Се Лянь радостно отвечает на это.       — Хорошо, — говорит Хуа Чэн. — Куда мы?       И Се Лянь проходит через дверной проем прямо к тому месту, где стоит Хуа Чэн. Тот смотрит на него сверху вниз, разница в их росте более чем очевидна, и быстро моргает. Се Лянь игнорирует их внезапную близость и наклоняется, чтобы взять запястья Хуа Чэна в свои руки.       — Пойдем со мной, — говорит он и тихо тянет его за собой.

———

      — Печенье? — первым делом спрашивает Хуа Чэн, когда они останавливаются перед ярко освещенной витриной магазина.       Это довольно эстетичный магазин, если Се Лянь сам так говорит. В утренней темноте с крыши свисает несколько фонарей, освещающих их ровно настолько, чтобы они могли как следует разглядеть друг друга. Дверь отделана деревом, а вывеска наверху выглядит гостеприимно и по-домашнему.       — Они открыты с девяти часов вечера до семи часов утра, — объясняет Се Лянь. Он поджимает губы, чувствуя, как дрожь пробегает по спине. — Ой. Здесь холодно.       Хуа Чэн немедленно обращается к нему.       — Тебе холодно? Тебе нужна еще одежда? — его пальцы взлетают вверх, чтобы потянуть за вырез свитера.       — Нет! — быстро говорит Се Лянь. — Нет, нет. Все нормально. Не переживай, Саньлан, — он наклоняет голову, указывая на входную дверь магазина. — Ты хочешь зайти? — затем ему в голову приходит мысль, — ах, — начинает он. — Или ты не любишь печенье?       — Люблю, — говорит Хуа Чэн без тени сомнения.       Се Лянь моргает.       — Прекрасно! — говорит он. Что ж, это сработало. — Тогда пошли.       Итак, они заходят.       Прошло много времени с тех пор, как Се Лянь был здесь в последний раз, но очарование маленькой пекарни все еще остается таким, каким он ее помнит. На прилавке в стеклянных витринах гордо выставлены печенья разных вкусов, и с каждой секундой они выглядят все вкуснее. Се Лянь немедленно подводит Хуа Чэна к витрине, указывая на ассортимент.       — Что тебе нравится? — спрашивает он.       Хуа Чэн наклоняется и напевает, и звук вибрирует у уха Се Ляня. Он пытается снова не вздрогнуть, но когда видит, как Хуа Чэн снова поворачивает голову, чтобы посмотреть ему в лицо, понимает, что ему это не совсем удалось.       — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, хмурясь. — Ты же сказал, что тебе не холодно.       — Мне не холодно! — говорит Се Лянь. Он вытягивает руки и трясет ими перед грудью. — Мне не холодно. Это ерунда.       Он явно игнорирует то, что кончики его ушей внезапно становятся горячими, как пламя.       — Хм, — говорит Хуа Чэн, но, к счастью, не настаивает дальше. Он поворачивается обратно к прилавку и спрашивает:       — Что нравится гэгэ?       — Мне нравится все, — говорит Се Лянь. Он бросает взгляд на витрину и морщится. — Я… Я съем что угодно.       — Что угодно?       — Да, — говорит Се Лянь. — Я не очень привередлив.       — Что ж, — говорит Хуа Чэн. — Я тоже.       — Ты должен выбрать, — говорит Се Лянь.       Хуа Чэн наклоняет голову, в его темных глазах вспыхивает золотой отблеск.       — Мне нравится все, что нравится гэгэ.       Се Лянь прикусывает внутреннюю часть нижней губы, слегка оттягивая десну, и отступает в сторону, чтобы избежать пристального взгляда Хуа Чэна.       — Тогда… Может, возьмем что-то одно? Большое? У них много вариантов. Есть мини-печенье, и обычное печенье, и печенье большого размера. Мы можем взять одно из больших печений и разделить?       Хуа Чэн все еще смотрит на него, но теперь он прислонился к стойке, будто хозяин этого заведения, и Се Лянь внезапно очень, очень хорошо осознает, что его окружает. В данный момент в комнате больше никого нет, но он может различить слабую суету за занавеской в глубине и знает, что через мгновение к ним присоединится рабочий.       — Хорошо, — говорит Хуа Чэн. — Если гэгэ не против делиться.       — Конечно, — говорит Се Лянь. — Ты… Ах… Хочешь орех макадамии?       Это первое печенье, которое привлекает внимание Се Ляня, гордо стоящего у самого края витрины. Его взгляд снова поднимается, чтобы посмотреть на Хуа Чэна, который, медленно моргая, смотрит на него сверху вниз.       Хуа Чэн улыбается.       — Конечно, хочу, — говорит он.       — Тогда… — о нет. На самом деле Се Лянь не любит орехи макадамии. Но Хуа Чэну они нравятся, так что это не имеет значения. — Давай возьмем одно из них. Большое. Мы можем разделить его.       — Хорошо, — кивает Хуа Чэн.       Таким образом, они получают гигантское печенье с орехами макадамии. Маленькие кусочки белого шоколада выделяются своим кремово-светлым цветом на фоне оболочки лакомства, и Се Лянь опускает взгляд на упаковку в своих руках, когда они выходят из магазина. Ночной воздух — или утренний? — вокруг них прохладный, но Хуа Чэн скользит на свое место рядом с ним, их руки касаются друг друга, когда они идут по пустому тротуару.       Сейчас должно быть не позже четырех утра. Эта мысль, как ни странно, вызывает улыбку на лице Се Ляня.       — Гэгэ, — внезапно раздается голос Хуа Чэна откуда-то сверху.       — Да?       — Я… — Хуа Чэн замолкает, и Се Лянь бросает на него косой взгляд.       — Саньлан?       — Мне любопытно, — говорит Хуа Чэн. — Как ты узнал об этой пекарне?       Вот оно что.       — Я узнал о ней на первом курсе, — признается он. Слова застревают у него в горле. — Тогда я только познакомился с Ши Цинсюанем. Его брат порекомендовал мне пекарню, поэтому однажды вечером я пошел проверить ее сам.       — Его брат? — повторяет Хуа Чэн.       — М-м, — говорит Се Лянь. — У одной из подруг Ши Уду, Линвэнь, раньше были проблемы со сном. Видишь ли, она часто не ложилась спать, чтобы поработать над своими заданиями.       — Ага, — говорит Хуа Чэн. Се Лянь практически слышит понимание в его голосе.       — Да, — говорит он. — И Ши Уду сказал мне, что Линвэнь часто заходила в пекарню, когда ей становилось особенно тяжело. Я… — он делает паузу, этот слог повисает в воздухе вокруг них.       Хуа Чэн смотрит вниз, улыбаясь.       — Все хорошо, — говорит он. — Ты не должен мне что-то говорить.       — Дело не в этом, — говорит Се Лянь, качая головой. — Я не против, правда. На первом курсе было… — много всего. Очень много. Это был постоянный зуд на его коже, ожог в глубине его сознания, — путешествие.       — Путешествие?       — Да.       — Понятно, — говорит Хуа Чэн. Его голос звучит странно задумчиво. — И ты пошел за печеньем? Когда путешествие стало слишком утомительным?       — Да, я так и сделал.       Хуа Чэн хмыкает.       — Орех макадамии, я полагаю?       — Иногда, — ха-ха. Нет. Никогда. В основном он брал «красный бархат» и шоколад. Много шоколада. И имбирь.       Имбирь — его любимое.       Се Лянь поднимает пакет с печеньем, тепло десерта проникает сквозь тонкую бумагу к его коже.       — Вот, ты попробуешь первый кусочек.       Хуа Чэн мило улыбается в ответ.       — Гэгэ может есть первым.       — Но я купил его для тебя, — говорит Се Лянь.       — Именно поэтому ты должен попробовать первый кусочек, — парирует Хуа Чэн. Он все еще улыбается.       Однако эта улыбка необычная. Это то, что наводит на мысль о чем-то совершенно другом. В глубоких глазах Хуа Чэна пляшет веселье. Забава. Он пытается не рассмеяться.       И Се Лянь, конечно же, знает, что его поймали.       — Саньлан…       Хуа Чэн хихикает, и этот звук растворяется в атмосфере вокруг них. Се Лянь наблюдает, как голова Хуа Чэна откидывается назад, как его глаза закрываются, и на лице отражается неподдельная радость. Будто нет такого места, где он предпочел бы быть, будто гулять с Се Лянем посреди ночи — это именно то, что он всегда хотел сделать.       Это глупо.       Боже, это так глупо. Будто что-то подобное когда-либо могло случиться на самом деле. Это невозможно. Такое случается только в тщательно продуманных снах.       Но, с другой стороны, Се Лянь всегда был мечтателем.       Это один из его многочисленных фатальных недостатков.       — Гэгэ не любит орехи макадамии, да? — говорит Хуа Чэн, и на сердце у Се Ляня становится так тепло. Очень, очень тепло.       Его щеки вспыхивают, когда он отводит взгляд, его руки поднимаются, чтобы скрестить их на груди.       — Они… нормальные.       — Но не самые лучшие, — добавляет Хуа Чэн.       Се Лянь морщится.       — Могло быть… лучше?       — Могло.       — Немного, — он вздыхает. — Часть с белым шоколадом хороша.       Хуа Чэн наклоняется ближе, улыбка становится все шире и шире.       — А гэгэ любит сладкое?       Се Лянь краснеет.       — Ну, я бы не назвал это пристрастием к сладкому.       — Правильно, — говорит Хуа Чэн. — Ты пьешь черный кофе.       — Это единственный способ его пить!       — Я согласен с тобой, — говорит Хуа Чэн, тяжело выдыхая через нос. — Правда.       Се Лянь фыркает, но за этим нет злого умысла. Его щеки покраснели, а мозг измотан, но это? Это действительно самое беззаботное, что у него было за долгое время, думает он. Очень долгое время.       — Хорошо, — говорит он, затем останавливается. Хуа Чэн проходит немного вперед, затем оглядывается через плечо. — Я доверяю тебе, Саньлан.       Хуа Чэн моргает несколько раз, его губы приоткрываются в тихом удивлении. Затем он улыбается, и Се Лянь чувствует, как в его груди восходит солнце.       Это приятное чувство. К нему он не привык. Он думает, что хотел бы испытывать его чаще.       Итак, они возвращаются в магазин, хихикая, как маленькие дети, когда выбирают имбирное печенье и выбирают несколько дюжин маленьких.       (— О, звучит немного дороговато, Саньлан…       — Я плачу, гэгэ.       — Что? Нет! Я тот, кто пригласил тебя прогуляться.       — Ты можешь заплатить в следующий раз. А сейчас плачу я.       — Ну, если ты настаиваешь…)       Они едят маленькие круглые лакомства в тишине раннего утра, бок о бок на диване в своей гостиной.       — Ты должен был просто сказать мне, что тебе нравятся эти, — говорит Хуа Чэн, и с его губ срывается нежный вздох раздражения, когда он говорит. — Мне они тоже нравятся.       — Да? — спрашивает Се Лянь, запихивая в рот еще одно печенье.       — Да, — говорит Хуа Чэн. — В них как раз правильный баланс.       — Между сладостью и специями, — говорит Се Лянь.       — Точно.       Хуа Чэн понимает, Се Лянь осознает. Не только с печеньем, но и… Се Лянем. Как личность. Хуа Чэн каким-то образом остро осознает, какие границы ему не следует пересекать, и он знает, когда Се Лянь не хочет о чем-то говорить. Он также никогда не давит на него.       Это приятно.       Это действительно приятно.       Наблюдая за ним сейчас вот так, когда он лениво болтает с Се Лянем и тщательно выбирает самое круглое печенье, чтобы передать ему, Се Лянь чувствует невероятное тепло. В Хуа Чэне пожар, думает он. Да, он многого о нем не знает, но по какой-то причине Се Лянь не чувствует необходимости спрашивать. Во всяком случае, пока. Он готов подождать, пока Хуа Чэн не будет готов рассказать ему.       Острая тревога, которую Се Лянь всегда склонен испытывать, все еще колет сердце, горячее и тяжелое, как огромная глыба на плечах.       Он задается вопросом, видит ли это Хуа Чэн. Он задается вопросом, знает ли Хуа Чэн об этом.

———

      И иногда Се Лянь лежит без сна глубокой ночью, когда даже подсчет овец ничего не меняет. Он ложится на спину, скрестив пальцы на животе, и смотрит в потолок и чувствует…       … ничего.       Он ничего не чувствует. На самом деле он ничего не чувствует.       Он просто…       … устал.       Невероятно устал.       Такое случается не так уж часто, что бы это ни было. Ему так и не удалось толком подобрать этому название. Это вообще проблема? В конце концов, другие люди тоже должны быть такими, так что этого не может быть.       Это чувство просто кажется… Вялым. Будто его прибили гвоздями к гробу, и он не может выбраться.       И когда ему становится так плохо, он лежит в тишине, в уюте своей кровати. Вот только есть еще кое-что — ничто в этой кровати не успокаивает. Здесь холодно и пусто. У матраса больше нет той пружины, которая была три года назад, когда он впервые втащил его через парадную дверь со своими соседями по квартире.       Эта кровать похожа на поле роз. Снаружи красочная и яркая, но внутри колючая и холодная, как лед. Но так было всегда, верно?       Прошло так много времени с тех пор, как все это происходило. Се Лянь давным-давно забыл, что такое тепло.       Ноги сами выносят его из постели. Се Лянь может только наблюдать, как его пальцы подкрадываются к двери, его рука тянется и поворачивает дверную ручку, и он выходит наружу.       Темно. Он почти ничего не видит, когда крадется по коридору, кончики его пальцев скользят по тонким деревянным доскам под ногами. Он щурится в ночи и ненадолго задумывается, не включить ли ему свет. Он плотно сжимает губы и мягко отчитывает себя за то, что даже подумал об этом. В конце концов, это может разбудить Хуа Чэна, а доставлять ему дискомфорт — последнее, чего хочет Се Лянь.       Его руки находят дверную ручку в спальню Хуа Чэна, и он делает медленный глубокий вдох, чтобы успокоиться.       Это… Это не совсем правильно, думает он. Будет ли это считаться использованием доброты Хуа Чэна? Его сосед по комнате всегда был невероятно добр к нему, вероятно, больше, чем Се Лянь на самом деле заслуживает, так что это…       Он поворачивает ручку, прежде чем появляются новые мысли, и заходит внутрь.       Первое, что он слышит, — это шелест простыней, хрустящих и тонких, как бумага. Он собирался купить для Хуа Чэна что-нибудь поновее и помягче. Или, возможно, они могли бы поменяться. Се Лянь спал и в худших условиях.       — Гэгэ?       Голос Хуа Чэна полностью бодрый, в нем нет и намека на сон. Тем не менее, Се Лянь немедленно чувствует себя виноватым и замирает на месте.       О Господи. Он должен уйти. Он определенно должен уйти. Это так неуместно. Хуа Чэн ни за что не согласился бы с этим…       Ноги сами несут его вперед, к краю кровати. Он всматривается. Его глаза уже давно привыкли к недостатку света, к пыльному холодному теплу, висящему над головой. Фигура Хуа Чэна завернута в одеяла, его волосы распущены и разметаны в разные стороны. Он рисует поверх белых наволочек.       Затем Хуа Чэн двигается. Внезапно он садится, выпрямляя спину и пронзая взглядом Се Ляня.       Дыхание Се Ляня прерывается, когда он встречается с ним взглядом, и он снова замирает, когда замечает перед собой что-то странное.       Волосы Хуа Чэна зачесаны назад таким образом, что видны оба его глаза. Его левый выглядит так же, как и всегда, но правый выглядит по-другому. Красная радужная оболочка смотрит на Се Ляня, медленно моргая сквозь дымку. Глаз яркий и красочный, и в нем есть что-то знакомое, что сразу же пронизывает Се Ляня. Это зрелище охватывает Се Ляня, прилипая к внутренним стенкам его сердца.       Хуа Чэн, как будто осознав, что только что произошло, отшатывается.       — Ох, — раздается его голос, и Се Лянь молча наблюдает, как он шарит по своей кровати и тянется к прикроватной тумбочке. На ней лежит знакомая повязка, черная, как чернила, и он быстро протягивает ее между пальцами и…       Се Лянь протягивает руку, прежде чем он успевает остановить себя. На самом деле это глупо. Хуа Чэн ничем не обязан Се Ляню. Он ему ничего не должен.       — Саньлан, — говорит он, и Хуа Чэн немедленно перестает двигаться. — Саньлан, я… — я что? Я хочу тебя видеть? Я не хочу, чтобы ты продолжал прятаться от меня? Все это кажется чересчур, и последнее, что Се Лянь хочет сделать, это отпугнуть Хуа Чэна. Не его. Кого угодно, только не его. — Почему ты еще не спишь?       Повисает пауза. Она повисает между ними, как тающий лед.       — Почему гэгэ еще не спит? — наконец говорит Хуа Чэн.       Се Лянь чувствует, как его передние зубы впиваются в нижнюю губу, и хмурится.       — Я… Хотел спросить, проснулся ли ты.       Хуа Чэн опускает взгляд на свои колени. Повязка все еще лежит у него на ладони, но он больше не делает никаких движений, чтобы надеть ее. Выражение его лица… похоже на что-то близкое к поражению. Сокрушительное поражение. Се Лянь задается вопросом, для чего она — для его глаза? Глубокий красно-малиновый цвет, скрытый за черной повязкой?       Се Лянь думает, что это красиво.       И так:       — Он красивый, — слова срываются с его губ, прежде чем он успевает обдумать их. — Твой глаз. Он прекрасен. Можно мне присесть?       Хуа Чэн заметно сглатывает, прежде чем кивнуть. Его костяшки пальцев впиваются в матрас, когда он отодвигается, чтобы освободить место.       — Гэгэ, — говорит он сквозь тонкие звуки шуршащих простыней. — Тебе необязательно выдумывать.       — А я не выдумываю, — немедленно отвечает Се Лянь. — Я бы не стал тебе лгать.       Он садится, чувствуя, как кровать прогибается под ним. Хуа Чэн пристально смотрит на него, и Се Лянь запоздало задается вопросом, не включить ли ему лампу. Однако изображение комнаты, залитой светом, кажется ему слишком ярким. Так было бы сложнее, когда все так откровенно выставлено на всеобщее обозрение. Се Лянь не уверен, как долго ему удастся оставаться целым и невредимым.       — Мне нравится в тебе все, — продолжает он, потому что сейчас два часа ночи, и он устал, и он не спал нормально почти три года. — Ты молодец, Саньлан. Ты очень хороший.       Хороший, говорит он, будто это слово может хоть как-то описать кого-то вроде Хуа Чэна.       Потому что Хуа Чэн не просто хороший — он все. Он добрый, внимательный и очень, очень милый. Даже самая маленькая улыбка с его стороны заставит сердце Се Ляня разрываться от нежности, переполниться привязанностью, наполниться до краев. Он чувствует… Любовь. Настоящую любовь. И это то, чего не случалось уже очень давно.       Последним человеком, который любил его так сильно, была его мать. Она заплетала ему волосы, целовала в виски и поддерживала в трудную минуту. Она защищала его от жестокой реальности мира и оберегала так, словно от этого зависела ее жизнь. Что, в общем, так и было. Она была его матерью. Его прекрасной матерью. Единственной, кому Се Лянь мог рассказать все. Той, которая засиживалась допоздна, чтобы приготовить для него еду после долгого дня учебы после школы. Той, которая приглашала Фэн Синя и Му Цина на ночевку и заходила проведать их с тарелками фруктов.       Когда дела отца Се Ляня пошли в гору, она была единственной, кто провел их семью через шторм. Она была той, кто научил Се Ляня любить, чувствовать любовь. Она научила Се Ляня, что такое любовь.       И когда она ушла, вместе с ней ушла и частичка его сердца.       И Хуа Чэн… Хуа Чэн не любит его. Он не может. Это невозможно. Но Се Лянь знает, что он ему небезразличен, пусть даже совсем немного. Он знает, что если бы ему что-то было нужно, Хуа Чэн помог бы ему, несмотря ни на что. Он знает, что Хуа Чэн — это тот, на кого он может положиться, кому он может доверять.       Се Лянь оглядывается и видит, что голова Хуа Чэна опущена, его взгляд глубоко погружен в тонкую черную повязку для глаза, которую он держит в руках. При выключенном свете Се Лянь едва может разглядеть гнев, написанный на лбу Хуа Чэна. Он думает, что это почти изящно — легкий изгиб бровей. Красный цвет танцует по комнате, и по какой-то причине Се Лянь не чувствует страха. Совсем нет.       — Саньлан, — говорит он. Он придвигается на дюйм ближе, ноги исчезают под одеялом. — Ты хочешь спать?       Хуа Чэн поднимает голову и встречается с ним взглядом. Таким образом, его правый глаз полностью открыт, а его гетерохромия очевидна как божий день.       — Да, — говорит он.       Это не очень убедительно. Се Лянь знает, что он лжет.       — Хорошо, — говорит он вместо этого. Он указывает локтем на подушку позади себя. — Могу я…       — Да.       Се Лянь улыбается. Его сердце чувствует себя так, словно вот-вот вспыхнет пламенем.       — Ах, — вздыхает он, затем спохватывается. — Спасибо, Саньлан.       Он опускается спиной на матрас, его голова касается мягкой подушки. Хуа Чэн смотрит на него, все еще полностью выпрямившись, и Се Лянь приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть. Он высовывает руку из-под одеяла, его указательный и средний пальцы нежно цепляются за рукав тонкой футболки Хуа Чэна.       — Спи, — шепчет он, и Хуа Чэн осторожно следует за ним, пока они не ложатся бок о бок.       Се Лянь медленно выдыхает, пытаясь разобраться в ситуации. Это… На самом деле это не должно иметь большого значения. Они друзья. Близкие друзья. Они соседи. Что плохого в том, чтобы провести ночь в одной постели?       Но Хуа Чэн… Хуа Чэн, кажется, напряжен. Он держится на расстоянии от Се Ляня, их бока не осмеливаются соприкасаться. Се Лянь чувствует себя странно из-за этого. В конце концов, прикасаться должно быть нормально, верно?       Семя сомнения прорастает в глубине его сознания.       Он не осмеливается.       Но здесь холодно. Здесь так холодно. И Се Лянь одинок. Он был одинок много лет, так что это не должно иметь особого значения, но Хуа Чэн так близок к нему. Он так близко, достаточно близко, чтобы прикоснуться, обнять. Он достаточно близко, чтобы прижаться к его груди и крепко уснуть. Он достаточно близко, чтобы заключить его в объятия. Се Лянь никогда раньше не думал о том, чтобы сделать что-то подобное с кем-либо, кроме Хуа Чэна…       — Саньлан, — шепчет он, голос едва различим в холодной тишине комнаты. — Ты спишь?       — М-м, — говорит Хуа Чэн.       Се Лянь поворачивает голову так, что его правая щека зарывается в подушку. Таким образом, он может ясно видеть фигуру Хуа Чэна. Последний лежит прямо на спине, глаза открыты и устремлены в потолок.       Рука Се Ляня двигается раньше, чем это позволяет его мозг. Она ползет по матрасу и находит бицепс Хуа Чэна.       Хуа Чэн замирает.       — Саньлан, я…       — Гэгэ, — раздается приглушенный голос Хуа Чэна. Он глубокий и пронизан чем-то, что Се Лянь не может точно определить.       Се Лянь немедленно отстраняется.       — Я… Саньлан, прости, я…       Хуа Чэн качает головой, и Се Лянь слышит, как его лицо прижимается к подушке. Хуа Чэн — тот, кто протягивает руку, обеими руками обхватывает Се Ляня, его пальцы вдавливаются в тыльную сторону ладони.       Дыхание Се Ляня прерывается. Его сердце подскакивает к горлу.       После этого они не разговаривают, находя утешение в тишине, которая повисает между ними. Вместо этого Хуа Чэн сжимает руки Се Ляня, тепло проникает сквозь пальцы и остается там. Он не придвигается ближе, и Се Лянь тоже. Они лежат на боку лицом друг к другу и крепко засыпают.       (Они все равно просыпаются в объятиях друг друга.)