hold the quiet of my heart

      Осень плавно перетекает в зиму, и с изменением атмосферы меняется и постукивание пальцев ног по половицам. Шаги становятся вялыми, старыми, усталыми прогулками, будто никогда не нужно спешить, чтобы добраться из пункта А в пункт Б. Или, по крайней мере, их больше нет.       Еще одно изменение происходит с Хуа Чэном, а также с Се Лянем.       — Хорошо?       — Хорошо.       Рис теплый у него во рту, брызги яичного желтка размазываются по деснам, губам и кончикам палочек для еды. Хуа Чэн сидит напротив него за столом, положив голову на прохладные ладони, его улыбка напоминает маленький полумесяц на лице. Пальцы Се Ляня замирают над тарелкой, пока он рассматривает это зрелище, затаив дыхание, пока он яростно жует.       Он сглатывает и говорит:       — Я всегда с нетерпением жду твоих блюд из яиц.       И Хуа Чэн говорит:       — Тогда я буду готовить их для тебя почаще.       И Се Лянь говорит:       — Тебе необязательно это делать.       И Хуа Чэн говорит:       — Я хочу этого ради тебя. Все, что угодно, ради тебя.       Ради тебя, говорит он, будто все так просто.       — Гэгэ, собирайся, — говорит Хуа Чэн несколько часов спустя, когда они одеты соответственно своему дню. Он снимает со своей шеи толстый красный шарф и передает его Се Ляню, глаза последнего расширяются от удивления.       — О нет, я в порядке! — быстро говорит Се Лянь, поднимая руки к груди и слегка встряхивая ими. — Саньлан, оставь свой шарф. Моя куртка достаточно теплая для меня.       — Гэгэ должно быть тепло настолько, насколько это возможно, — как ни в чем не бывало говорит Хуа Чэн, и Се Лянь вздыхает про себя, когда понимает, что Хуа Чэн ни за что не примет «нет» в качестве ответа. Пробормотав что-то в знак капитуляции, он вытягивает шею и позволяет Хуа Чэну обернуть его шерстью.       Это действие сближает два невозможных момента, и у Се Ляня перехватывает дыхание, когда он скорее чувствует, чем видит, как кончики пальцев Хуа Чэна скользят по его ключицам, трогая и переплетаясь прямо вокруг изгиба кожи. Се Лянь прикусывает губу, чтобы удержаться от того, чтобы не сказать что-нибудь неловкое, что заставит Хуа Чэна отшатнуться, отпрыгнуть в сторону, ослабить хватку.       Се Лянь дышит и удивляется. Он думает о звездах, космосе и чашках чая, которые они пили вместе. Мальчик в красном.       Хуа Чэн.       — Саньлан так добр ко мне, — бормочет Се Лянь, затем хлопает ладонью по потрескавшимся губам и с ужасом наблюдает, как одноглазый взгляд Хуа Чэна устремляется на него. — Я… Прости.       Выражение лица Хуа Чэна, однако, смягчается, вся кожа, губы и румяные щеки.       — Тебе не за что извиняться, — говорит он, и поскольку они так близко, он понижает голос. Он ровный и шершавый, потрескивающий, как зарождающийся теплый огонь. — Но я рад, что ты так думаешь.       — Верю, — искренне говорит Се Лянь. — Там… Там никогда никого не было. Как и тебя. Никто не делает ничего подобного тому, что делаешь ты. Больше никто, — он делает паузу, кусает десны и ощущает металлический привкус. — Извини… Это оказывает давление? На тебя?       — Вовсе нет, — говорит Хуа Чэн. Он не отступает и не увеличивает разрыв между ними. — Я рад, что ты так думаешь. Для меня большая честь быть первым человеком.       — Ах, — произносит Се Лянь, внезапно чувствуя себя неловко.       Но затем Хуа Чэн говорит:       — Знаешь, у меня то же самое.       — А?       — Никто другой, — продолжает Хуа Чэн, его руки скользят вниз, пальцы обхватывают запястья Се Ляня. — Кроме тебя.       Се Лянь больше даже не понимает, о чем они говорят, но от слов Хуа Чэна по спине пробегают волны теплой дрожи. Они обволакивают его, прилипая к коже, как мед.       — Тогда я тоже счастлив, — говорит он, и прежде чем успевает опомниться, Хуа Чэн переплетает их руки и тянет его за собой прямо через парадную дверь на холодный утренний ветерок.

———

      (Когда Се Ляню было семнадцать лет, он встретил мальчика с улыбкой, подобной солнцу.       — Есть парень, который живет на крыше, — сказал Му Цин, постукивая пальцами по перилам рядом с ними. Лето пришло, как свежая трава и проливной дождь, слишком плотные облака только и ждали, чтобы лопнуть по швам. Их униформа чесалась, прилипая к коже, когда солнечный свет падал кусочками сквозь окна. — Он… Первоклассник, я думаю. Не совсем уверен. Учитель попросил меня передать тебе это.       — Ребенок? — Се Лянь моргнул, поворачиваясь, чтобы искоса взглянуть на своего друга. — Что ты имеешь в виду, он живет на крыше? Он спит там?       — Нет, — сказала Му Цин. — Это было преувеличение, Се Лянь.       — Идиот, — прошипел Фэн Синь с другой стороны от Се Ляня. Он поднял руку, завел ее Се Ляню за спину и грубо щелкнул указательным пальцем по плечу Му Цина. — Как, блядь, Се Лянь узнает, преувеличиваешь ты или нет?       — Я не знал, что он подумает, что кто-то на самом деле настолько глуп, чтобы жить на крыше школы…       — Как зовут мальчика? — Се Лянь быстро прервал его, чтобы спросить.       Это заставило Му Цина сделать паузу.       — Его настоящее имя… Хун? Если я правильно помню. Я не знаю, какая у него фамилия.       — Вау, — сказал Фэн Синь. — Как это полезно.       — Это очень полезно, — сказал Се Лянь.       — Спасибо, — сказал Му Цин, кивая ему и полностью игнорируя Фэн Синя. — В любом случае, он явно не живет на крыше. Он просто проводит там много времени. Уборщик нашел его свернувшимся калачиком в углу вчера вечером после школы.       — О боже, — сказал Се Лянь. Он почувствовал, как его брови приподнялись над веками. — Хорошо, я попробую поговорить с ним.       Потому что Се Лянь был любимым президентом класса в их школе. Конечно, в каждом классе были свои, но и учителя, и ученики обычно предпочитали стекаться к Се Ляню, расспрашивая о предстоящих школьных мероприятиях и прося у него рекомендаций, к кому обратиться за старыми конспектами по физике. Се Лянь прекрасно справлялся со своими задачами, всегда изображая на губах идеальную легкую улыбку и отвечая на вопросы людей так, как им заблагорассудится.       Но ему так хочется оставаться на крыше?       Это было что-то новенькое.       И вот позже, в тот же день, после того, как он помахал на прощание Фэн Синю и Му Цину и пообещал проводить их домой следующим днем, Се Лянь поднялся по лестнице и распахнул широкие двойные двери на крышу, оказавшись лицом к лицу с…       Широким открытым пейзажем. Свежий ветер обдувал его лицо, когда он переступал порог. Лето было жарким, да, но здесь всегда были порывы свежего ветра. Сам Се Лянь провел много чудесных утр в уюте пустого открытого воздуха, когда был новичком в школе — до того, как познакомился с Фэн Синем и Му Цином через своих родителей.       Его взгляд скользнул по горизонту, остановившись на маленькой фигуре, стоящей прямо на краю крыши. Глаза Се Ляня расширились, когда он увидел, что мальчик медленно вгрызается в бутерброд, его взгляд скользнул вниз, на людей размером с муравья внизу.       Не говоря ни слова, Се Лянь подошел, остановившись прямо перед ступенькой, которая должна была привести его на платформу, на которой стоял мальчик.       Он прочистил горло и сказал:       — Привет!       Все тело мальчика дернулось от удивления, его голова резко повернулась, чтобы встретиться с Се Лянем. Се Лянь резко вдохнул, когда заметил, как ноги мальчика споткнулись, заскребли по мощеному полу и толкнули его вперед.       — Ох!       Прежде чем он понял, что делает, Се Лянь уже был там, где только что стоял мальчик, его грудь изогнулась вверх и вниз, его рука обхватила мальчика за тонкую талию, чтобы он не споткнулся и не упал с края.       В этом не было ничего грандиозного. Это было не более чем несколько секунд душераздирающей тревоги, страха перед наихудшей ситуацией, которую только можно вообразить. Но затем Се Лянь покачал головой и засмеялся, все еще держа холодного мальчика на руках.       — Не бойся, — сказал он себе под нос, и мальчик издал сдавленный звук в ответ.       Се Лянь отвел их обоих подальше от края, затем, наконец, сделал шаг назад и отряхнулся. Мальчик стоял перед ним, и, насколько Се Лянь мог видеть, его голова была опущена, а волосы закрывали оба глаза.       — Привет, — мягко сказал Се Лянь, протягивая руку ладонью вверх в знак подношения. — Ах… Я сожалею о твоем бутерброде. Боюсь, он упал.       Мальчик ничего не сказал.       — На самом деле, — продолжил Се Лянь, блаженно не обеспокоенный отсутствием ответа. В любом случае этого следовало ожидать. — Я поднялся сюда, чтобы найти тебя.       Это заставило мальчика, наконец, поднять взгляд, но его волосы были такими длинными и растрепанными, что это даже не имело значения. Се Лянь едва мог разглядеть черты его лица.       — Ах, — произнес тогда Се Лянь, снова указывая вниз, на самый край крыши. Та самая крыша, с которой он только что спас мальчика от падения. Хорошо. Им не нужно было говорить об этом. — Почему бы нам не присесть? Давай поговорим, а?       И вот они сели, Се Лянь прямо рядом с мальчиком, свесив ноги с крыши.       Се Лянь начал со слов:       — Ну, я Се Лянь!       Мальчик сложил ладони вместе и аккуратно положил их себе на колени.       — Как тебя зовут, маленький друг? — спросил Се Лянь, приподнимая колени, чтобы прижать бедра к груди.       Мальчик снова не ответил, низко опустив голову.       — Кхм, — сказал Се Лянь, глядя вверх и за край крыши. Золотой шар нагло висел у них над головами. Затем он сказал:       — Ты знаешь, кто я? Я президент студенческого совета. Ты слышал обо мне раньше?       Се Лянь почувствовал, как взгляд мальчика скользнул по его лицу, и улыбнулся. Он ждал.       И затем, после того, что показалось, прошло десятки мгновений за пределами вечности, Се Лянь сжал губы и сказал:       — Приятно познакомиться с тобой, Сяо Хун.       Мальчик поднял глаза.       — Извини, — сказал Се Лянь, в его голосе совсем не было сожаления. — Мой друг уже сказал мне, как тебя зовут. Удивлен?       — Нет, — сказал Сяо Хун. Глаза Се Ляня расширились, когда он услышал его голос, и он подавил смех, когда одно слово стало первым из многих. — Сюэ… — Сяо Хун сделал паузу над обращением, будто пробуя иероглифы на вкус. — Сюэчжан.       Глаза Се Ляня заблестели.       — Да?       — Ты искал меня?       — Искал, — кивнул Се Лянь. — Ходят слухи, что ты проводишь здесь довольно много времени. Я пришел проверить и посмотреть, в чем дело.       — Здесь хорошо, — выпалил Сяо Хун. Не прошло и секунды, как он начал кашлять, чтобы заполнить тишину. Се Лянь слабо улыбнулся. — Тут… Спокойно.       — М-м, — легко согласился Се Лянь. — Ты прав. Шум и суета в школе скучны. Ты этого не слышишь, верно?       Губы Сяо Хуна приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не знал, какие слова использовать. Затем он сказал:       — Сюэчжан, разве тебе не нужно идти домой?       — А тебе не нужно? — возразил Се Лянь.       Но Сяо Хун покачал головой.       Се Лянь промурлыкал.       — Тогда я тоже не хочу.       — Но, Сюэчжан…       — Сяо Хун?       Сяо Хун немедленно замолчал. Он замер, затем тихо сказал:       — Да, Сюэчжан?       Се Лянь наклонился к нему ближе, но недостаточно близко, чтобы толком разглядеть его лицо. Естественно, он не стал допытываться. Несмотря на то, что его сжигало любопытство, он не переступил черту. Не тогда, когда Сяо Хун был достаточно добр, чтобы уже дать ему так много. Поэтому вместо этого он спросил:       — Ты хотел бы стать друзьями?       И Сяо Хун вздрогнул в ответ от удивления. Се Лянь наблюдал, ждал, и когда мальчик сказал:       — Да, Сюэчжан.       Се Лянь почувствовал, как у него потеплело на сердце.)

———

      — Вопрос, — говорит Се Лянь, принимая чашу с виноградом, которую передает ему Хэ Сюань.       Хэ Сюань издает звук, показывающий, что он слушает, и подносит к губам стакан с водой.       Се Лянь напевает, затем отправляет в рот одну из ягод.       — Когда ты понял, что влюблен в Цинсюаня?       Хэ Сюань тут же давится.       — Ну-ну, — говорит Се Лянь, протягивая руку и несколько раз хлопая Хэ Сюаня по спине. Это по какой-то причине заставляет Хэ Сюаня брызгать слюной еще больше, но он делает несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, и Се Лянь думает, что с ним все будет хорошо. — Прости, это было слишком неожиданно? Спросить тебя другим образом? Мне просто было любопытно, правда.       Хэ Сюань вытирает губы и пристально смотрит на Се Ляня с другого конца дивана.       — А-Сюань не заставлял тебя спрашивать меня об этом?       Се Лянь моргает.       — А он мог?       Он делает паузу. Конечно, Ши Цинсюань мог.       — Неважно, — быстро говорит Се Лянь. — Ну нет, он не просил меня ничего спрашивать. Я искренне хочу знать.       Хэ Сюань стонет, откидывая голову назад, пока она не упирается в спинку дивана. Се Лянь терпеливо ждет его ответа, сложив руки на коленях и поджав ноги под себя. Ранее утром он зашел к Ши Цинсюаню и Хэ Сюаню, чтобы оставить кое-какие остатки еды, и в итоге сел рядом с Хэ Сюанем, чтобы лениво поболтать с ним, пока Ши Цинсюань был на занятиях.       Хэ Сюань тяжело вздыхает. По скромному мнению Се Ляня, это слишком драматичный вздох.       — Во-первых, — начинает Хэ Сюань. — Все, что сказано в этой комнате — остается в этой комнате, — Се Лянь собирается открыть рот, чтобы ответить, когда Хэ Сюань внезапно продолжает:       — И я имею в виду даже твоего Саньлана. Ты меня слышишь? Ни единого звука.       Се Лянь старается не вникать слишком глубоко в «твой Саньлан» из небольшой болтовни Хэ Сюаня и кивает.       — Я буду стараться изо всех сил.       Хэ Сюань фыркает.       — Если я получу какое-нибудь глупое сообщение от этого ублюдка, то буду знать, кто виноват.       — Никогда не знаешь наверняка, — серьезно говорит Се Лянь. — Может быть, мягкие игрушки, которые Цинсюань держит на кухне, тайно способны ходить, слушать и разговаривать с людьми.       — Ты слишком много общаешься с А-Сюанем, — говорит Хэ Сюань. — Исправь это, пожалуйста. Найди себе компанию получше. Я говорю это для твоего же блага.       Се Лянь поднимает брови.       — Ты влюблен в него.       — Нет.       — Да.       — Нет.       — Я просто спросил тебя, когда ты понял, что влюблен в него, и ты молчал целых две минуты, — как ни в чем не бывало говорит Се Лянь, мягко улыбаясь, когда видит, как выражение лица Хэ Сюаня становится неподвижным, как лед. — Знаешь, Хэ Сюань, в этом нет ничего постыдного. Он твой партнер.       — Бывший партнер, — говорит Хэ Сюань, на этот раз понизив голос.       — Верно, — говорит Се Лянь. — Твой бывший партнер.       Хэ Сюань бросает на него взгляд, его брови сходятся на лбу.       — Ты делаешь это нарочно.       — Я ничего не делаю, — говорит Се Лянь с идеальной невинностью.       — Зачем ты вообще здесь?       — Чтобы доставить еду.       Хэ Сюань делает паузу.       — Спасибо за еду, — серьезно говорит он. — Но не за все остальное, — он садится прямее, отряхивая брюки. Се Лянь подсознательно следует его примеру. — Позволь мне исправить свой вопрос. Почему ты все еще здесь?       — Хочу задать тебе вопрос, — говорит Се Лянь.       Хэ Сюань прищуривается на него.       — Это из-за Хуа Чэна.       Се Лянь замирает.       — Я…       — Это так, — быстро перебивает Хэ Сюань. Он испускает еще один громкий вздох, его плечи поднимаются и опускаются во время движений. — Я, блядь, не могу в это поверить. Почему мы снова друзья? Не слишком ли поздно вернуть то, что послужило причиной?       — Мы стали друзьями из-за Цинсюаня, — спокойно говорит Се Лянь. Затем, просто потому, что сегодня он чувствует себя особенно злым. — И потому, что ты влюблен в Цинсюаня, я боюсь, что уже слишком поздно брать свои слова обратно. Прости за это.       Хэ Сюань поднимает руку, его ладонь поднимается, пока не оказывается прямо перед лицом Се Ляня.       — Я был не прав. Это не А-Сюань, просто ты слишком много вертишься вокруг да около. Это ебучий Хуа Чэн.       — Ну, — говорит Се Лянь, обдумывая это. — Он мой сосед.       — Да. А еще ты в него влюблен.       — Есть немного, да.       — Угу. Немного.       На этот раз Се Лянь не может удержаться от улыбки еще шире.       — Очень немного.       — Тц, — усмехается Хэ Сюань. — Пока ты держишь свою влюбленную изнывающую задницу подальше от меня. Я уже достаточно наслушался.       Се Лянь на самом деле не знает, что это значит, но ладно.       — И просто для протокола, — продолжает Хэ Сюань, затем сразу же замолкает. Се Лянь поджимает губы и снова набирается терпения. Он, конечно, точно знает, что собирается сказать Хэ Сюань. — Я понятия не имею.       Се Лянь внутренне вздыхает.       — Ну, это не очень помогает.       — Я знаю А-Сюаня всю свою жизнь, — многозначительно говорит Хэ Сюань. — У нас буквально дни рождения в один день. С точностью до минуты.       — Соулмейты, — добавляет Се Лянь.       — Все так говорят, — кивает Хэ Сюань. — Но я никогда в это не верил. Родственные души — это такая глупая концепция. Я гарантирую, что они были созданы с единственной целью — чтобы компании могли продавать эти надоедливые браслеты, которые меняют цвет в зависимости от того, как далеко вы находитесь от своей второй половинки? Гребаный капитализм.       — Хм, — говорит Се Лянь. — Ты использовал прошедшее время.       — Что?       — Ты сказал, что никогда в это не верил.       — Это единственное, что ты понял из всей моей болтовни?       Се Лянь улыбается и ничего не говорит.       Хэ Сюань фыркает.       — Да, — он отводит взгляд, прикусывая нижнюю губу. — Твое восприятие неизбежно изменится, когда на протяжении почти двадцати лет твоей жизни единственное, что твой друг говорит тебе, это то, что ты его родственная душа.       Се Лянь пристально смотрит на него, проводя кончиком языка по губам. Его сердце внезапно наполняется теплом, улыбающееся лицо Ши Цинсюаня всплывает в его сознании, его возбужденные маленькие всплески энергии, когда он говорит о своем парне.       — Значит, капитализм что-то замышлял?       — Никогда больше не разговаривай со мной, — говорит Хэ Сюань.       — Но я понимаю, — говорит тогда Се Лянь. — Вы с Цинсюанем были связаны узами брака на протяжении всей жизни. Это всего лишь естественное развитие событий.       — Естественным развитием событий было бы то, что мы остались бы друзьями, а я вышел бы замуж за кого-нибудь более нормального.       Се Лянь моргает, услышав это.       — Ты сделал ему предложение?       Хэ Сюань выглядит так, будто совершил очень большую ошибку, допустив утечку этой информации, но он также выглядит слишком уставшим, чтобы беспокоиться. Се Лянь думает, что может это оценить.       — Два года назад, — говорит Хэ Сюань. — Неважно. Это не имеет большого значения. С тех пор мы расстались дважды, включая этот раз.       — Но вы снова будете вместе, — многозначительно говорит Се Лянь. — Или, по крайней мере, ты рассчитываешь на это.       — Если А-Сюань когда-нибудь выберет меня, а не Ши Уду, — говорит Хэ Сюань, в его голосе слышится горечь. — Тогда, возможно, так и будет.       — М-м, — хмыкает Се Лянь. — Хэ Сюань, я говорю это с любовью, — Хэ Сюань фыркает. — Но ты когда-нибудь задумывался о том, что, возможно, Цинсюань вообще не хочет выбирать между вами?       Это заставляет Хэ Сюаня замереть.       Се Лянь продолжает:       — Может, он хочет, чтобы его парень и старший брат пошли на… эм… компромисс? Ради него? Ради ваших отношений?       Хэ Сюань заметно стискивает зубы.       — Тогда он должен был сказать мне это.       Се Лянь слегка фыркает, забавляясь, и протягивает руку, чтобы положить ее на колено Хэ Сюаня. Тот едва реагирует на прикосновение, но его взгляд на долю секунды замирает.       — Цинсюань — это много чего. И многословие определенно одно из всего, но, может быть, на этот раз тебе стоит проявить инициативу.       Хэ Сюань никак не реагирует на это, но Се Лянь знает, что его услышали, и также знает, что он выслушает. Может быть. С надеждой.       Следующая улыбка, которая украшает черты лица Се Ляня, еще более естественна, чем предыдущая.       — Я хотел спросить тебя еще кое о чем.       Хэ Сюань подозрительно смотрит на него.       — Что на этот раз?       — У вас с Саньланом все в порядке?       — Я и… — Хэ Сюань корчит гримасу. — Ты имеешь в виду, когда мы набросились друг на друга у тебя дома? Извини за это, кстати. И, эм, извини, что заговорил о вашей дружбе в присутствии Хуа Чэна. Это был своего рода уебищный поступок с моей стороны.       — Есть такое, — говорит Се Лянь, слегка наклоняя голову. — Но все хорошо. Думаю, мне самому было бы сложнее разобраться.       — Верно, — говорит Хэ Сюань. — Ну да, между нами все прекрасно. Он — сука. Мы это установили.       Се Лянь пристально смотрит на него.       — Цинсюань заставил тебя отправить ему смс с извинениями?       — Да пошел ты, — говорит Хэ Сюань, а затем снова глубоко вздыхает. В третий раз за один разговор. — Я даже не знаю, как он узнал, что я ввязался с ним в такой глупый спор.       — Дни рождения в один день, с точностью до минуты, — мягко напоминает Се Лянь. Он качает головой, смех звенит у него изо рта, как колокольчики. — Так вот почему Саньлан выглядел таким довольным этим утром.       — Да пошел он, вместе с тобой, — говорит Хэ Сюань. Пауза. — Я имею в виду это как в прямом, так и в переносном смысле.       И тут Хэ Сюань смеется — на самом деле кудахчет — а щеки Се Ляня становятся цвета клубники.       Как вульгарно, — думает он, но затем Хэ Сюань втягивает его в увлекательный разговор о прошлой лекции философии, и Се Лянь успокаивается, как мышь, добровольно попавшая в мышеловку.

———

      Се Лянь думает, что его жизнь складывается довольно хорошо.       У него отличные оценки, над головой сияет солнце, и даже если холодно, его руки согревают маленькие секретные грелки, которые Хуа Чэн засунул в карманы куртки, и ранняя утренняя роса — ему единственный свидетель.       Пальцы Се Ляня сжимают насыщенный ацетат натрия, или что там в этих штуках содержится.       Сумка перекинута через плечо, он настроен решительно, его взгляд устремлен прямо перед собой. Он ожидает спокойной прогулки домой, легкого погружения в непринужденный ритм. Он мечтает об ужине — в конце концов, его очередь готовить. Что он приготовит для Хуа Чэна? Захочется ли Хуа Чэну чего-нибудь сладкого? Чего-нибудь острого? Се Лянь может сделать и то, и другое. Се Лянь может все.       Чего он не ожидает, так это этого:       Фэн Синь и Му Цин стоят перед ним, скрестив руки на груди, а на их лицах застыло напряженное выражение. Се Лянь моргает в ответ, его тело застывает на полпути, и он слегка приоткрывает губы в удивлении.       — Хм.       — Се Лянь, — говорит Фэн Синь. — Какое совпадение.       Правда ли это совпадение, если ты нарочно вышел, чтобы найти меня? Се Лянь ненадолго задумывается, прежде чем мысленно вздохнуть и отогнать эту мысль. В любом случае, возможно, это к лучшему. Он, честно говоря, понятия не имеет, как пройдет этот разговор.       Лично он был абсолютно доволен тем, что никогда больше не увидит ни того, ни другого.       (Это немного преувеличено, но все же…)       Обычно все становится проще, когда стрессовые ситуации просто перестают существовать. Все становится проще, когда Се Ляню не нужно напоминать о его прошлом. Все становится проще, когда его разум может быть занят другими вещами, другими людьми.       Когда-то Фэн Синь и Му Цин были его лучшими друзьями. Теперь все, что они делают — это служат болезненным напоминанием обо всем, что могло бы быть.       Но. Хорошо. Не похоже, что Се Лянь может просто развернуться и уйти от них.       Итак.       — Привет, — говорит он, слегка кивая. Его пальцы крепче сжимают ремешок сумки. — Можно я, эм… Все хорошо?       — Почему? — спрашивает Му Цин. — Ты спешишь?       Да, думает Се Лянь, желательно не здесь.       Он прогоняет эту мысль и говорит:       — Нет, — потому что если они смогли раскусить его ложь три года назад, ничто не говорит о том, что сейчас не смогут. И что ж, он также предпочел бы не иметь с этим дела.       — Отлично! — говорит Фэн Синь. — Тогда почему бы нам не пообедать? Втроем? Вместе?       Се Лянь морщит нос, вероятно, больше от подсознательного усилия, чем от чего-либо еще. Пообедать, да? Они втроем, да? Вместе, да?       Хм.       — Ой, — деликатно начинает он. — Не стоит. Вообще-то я уже съел свой ланч.       — Но сейчас… Десять утра?       — Поздний завтрак, — быстро говорит Се Лянь. — Просто поздний завтрак. У меня был поздний завтрак. С моим, эм, другом. Я очень сыт после этого. Там были блинчики, рис, яйца, лапша и… Ага… Неважно.       Фэн Синь и Му Цин бросают на него странные взгляды, когда Се Лянь прерывает свою бессвязную речь, прочищая горло, чтобы придать себе внезапно гораздо более неловкий вид.       — Ну, — говорит он. — Тогда, эм, я пойду?       — Подожди, — говорит Фэн Синь, и Се Лянь выдыхает через нос. — Се Лянь, мы… Мы хотим поговорить с тобой. Когда-нибудь. Не обязательно прямо сейчас, очевидно, в любое свободное время, но…       Зубы Се Ляня скользят друг по другу, когда он слегка поворачивается, чтобы лучше видеть их. Фэн Синь пристально смотрит на него, тревожно сдвинув брови, а Му Цин отводит взгляд. Се Лянь смотрит на него более долгое время, сложные вихри эмоций бурлят в глубине его груди.       Он сглатывает.       — Почему бы вам… — Се Лянь замолкает, обдумывая свои следующие слова, — … не прийти на ужин?       Что, оглядываясь назад, вероятно, не самая лучшая идея, но Фэн Синь и Му Цин немедленно кивают, как два голодных маленьких щенка, а Се Лянь чувствует себя немного растерянным.       — Мы так и сделаем, — говорит Му Цин.       — Сегодня вечером, — говорит Фэн Синь.       — Да. Мы свободны сегодня вечером.       — Мы придем ровно в шесть часов.       Се Лянь неловко смеется, протягивая руку, чтобы потереть затылок.       — Ах… Не рановато ли для ужина в шесть?       — Тогда в шесть ноль пять, — говорит Фэн Синь.       — В шесть десять, — говорит Му Цин.       — Как насчет того, — начинает Се Лянь, прежде чем умолкнуть. Действительно, было бы лучше узнать о готовности Хуа Чэна, прежде чем приглашать двух старых друзей в их общий дом, но Фэн Синь и Му Цин смотрят на него так, словно они абсолютно не примут «я дам вам знать» в качестве ответа. Итак. — … В семь?       — В семь! — одновременно произносят Фэн Синь и Му Цин.       Фэн Синь быстро достает свой телефон из заднего кармана, открывает его и сует в руки Се Ляня.       — Дай мне свой номер.       — Он не изменился, — спокойно говорит Се Лянь.       При этих словах на лице Фэн Синя появляется странная гримаса, но Се Лянь пытается не обращать на нее внимания.       — Тогда… — снова начинает Фэн Синь. — Тогда напиши мне твой адрес.       — Он также не изменился, — говорит Се Лянь.       — Вот черт, Се Лянь, — вздыхает Фэн Синь, опуская голову. Се Лянь наблюдает, как он качает головой, прежде чем снова поднять взгляд. — Отлично. Прекрасно. Мы будем там.       И… Хорошо.       Вот и все, полагает Се Лянь.

———

(— Это мой друг, — сказал Се Лянь, мягко подталкивая Сяо Хуна в поле зрения Фэн Синя и Му Цина. — Мой новый друг. Вы помните мальчика, о котором мы говорили вчера?       — Тот, который живет на крыше? — спросил Фэн Синь, высоко приподняв бровь.       Се Лянь вздрогнул, а его хватка на плече Сяо Хуна усилилась.       — Ах… Ну да, но он, эм, не живет на крыше, Фэн Синь. Я встретил его вчера после занятий, и мы немного поговорили! Он правда милый и…       — Как тебя зовут? — вмешался Му Цин, его брови изогнулись, но в тот момент он смотрел вниз на маленькую фигурку Сяо Хуна.       — Сяо Хун, — ответил за него Се Лянь. — Его зовут Сяо Хун.       — Сяо Хун? — повторил Фэн Синь, моргая. — Это не просто прозвище?       Се Лянь бросил на своего друга взгляд поверх головы Сяо Хуна. Мальчик, о котором шла речь, оставался тихим, как мышка, на протяжении всего процесса знакомства. Фэн Синь скептически нахмурился в ответ, будто не ожидал, что Се Лянь не только поговорит с мальчиком на крыше, но и каким-то образом подружится с ним. И действительно, как давно они знают друг друга? Фэн Синь действительно должен был знать, на что похож Се Лянь к этому моменту.       — Почему я удивлен, — пробормотал тогда Фэн Синь, будто прочитал мысли Се Ляня, и Се Лянь не смог удержаться от смеха, вырвавшегося из его груди. — Буквально… Почему я удивлен.       — Я не уверен, — услужливо сказал Се Лянь.       — Тише.       — Хорошо, — сказал Му Цин. — Значит, ты теперь дружишь с мальчиком с крыши.       — Правильно, — кивнул Се Лянь.       — Отлично, — сказал Му Цин. — Пока он тайно не состоит в каком-нибудь культе, все хорошо.       — Ох, — сказал Се Лянь. Он слегка повернулся, чтобы бросить на Сяо Хуна вопросительный взгляд. — А-Хун, ты тайно состоишь в культе?       — Нет, — сказал Сяо Хун.       — Прекрасно, — сказал Се Лянь, прежде чем снова посмотреть на Му Цина. — Это ответ на твой вопрос.       — Первое, что мы услышали от него, это то, что он не является членом культа, — сказал Фэн Синь, в его тоне слышалось недоверие. Затем он устало вздохнул, будто этого снова следовало ожидать. — Замечательно. Добро пожаловать в команду, малыш. Сяо Хун. Се Лянь, не хочешь прогуляться со мной в класс Сюй Лаоши после обеда?       — Конечно, — сказал Се Лянь. — Она все еще давит на тебя из-за пропущенных заданий?       — Я отработал их! — воскликнул Фэн Синь, его руки сжались в кулаки. — Я отправил ей несколько писем, задержался после занятий, а она до сих пор не обновила мою зачетку.       — Может, это потому, что ты этого не делал, — фыркнул Му Цин.       Фэн Синь набросился на него.       — Скажи это еще раз. Осмелься сказать это еще раз.       Му Цин поднял бровь.       — Конечно. Может, это потому, что ты не…       Фэн Синь бросился на него, подняв кулак, и прямо перед тем, как костяшки пальцев соприкоснулись с кожей, Се Лянь наклонился и потянул Сяо Хуна за запястье, увлекая его прочь по тускло освещенным школьным коридорам. Они нырнули за угол, когда крики Фэн Синя и Му Цина раздались одновременно, звук был громким и неистовым.       Се Лянь рассмеялся.       — Не обращай на них внимания. Они всегда такие.       Сяо Хун выглядел удивленным, но кивнул, прежде чем поднять взгляд и посмотреть прямо в глаза Се Ляня.       Се Лянь почувствовал, что у него перехватило дыхание.       Это был первый раз, когда он увидел лицо мальчика — оно было потрепанным, грязным, но Се Лянь ожидал этого. Чего он не ожидал, так это рулона белой ленты, обмотанного вокруг правого глаза Сяо Хуна, как перевернутая повязка.       — Твой глаз… — начал он, затем остановился. Нет. Он не мог. Это было бы неприлично. — Прости. Конечно, ты не обязан мне ничего рассказывать.       Сяо Хун пристально смотрел на него, медленно моргая левым глазом. Даже при полном отсутствии освещения было легко разглядеть сияние его радужной оболочки. Темный и светлый одновременно, его цвет, казалось, стал ярче, когда взгляд Сяо Хуна задержался на Се Ляне всего на несколько мгновений дольше. Затем мальчик сказал:       — Прости, Сюэчжан. Я не хотел тебя пугать.       — Пугать? — повторил Се Лянь, склонив голову набок. — Ты меня не напугал. Я просто удивился немного. Беспокоиться не о чем.       Сяо Хун ничего не сказал. Он поднял правую руку, его пальцы скользнули по толстой белой глянцевой ленте.       — Здесь порез, — осторожно сказал он. — Прямо здесь, — с этими словами Сяо Хун указал на точку прямо под своим глазом, прямо на границе глазного яблока. — Моргать больно, поэтому я…       Ах.       — Вижу, — сказал Се Лянь, а затем улыбнулся. — Ты ходил к школьной медсестре? Она очень добрая. Она может помочь тебе достать какое-нибудь лекарство. Как давно ты его получил?       — Всего… Всего несколько дней назад, — сказала Сяо Хун.       — Очень больно?       — М-м.       Се Лянь почувствовал, как что-то сжало его сердце.       — Хочешь, я взгляну на него?       — Нет, — немедленно сказал Сяо Хун.       Се Лянь опустил взгляд.       — Ах да, ты бы не стал. Прошу прощения за то, что давлю, А-Хун, — он двинулся, чтобы сделать шаг назад, но прежде чем он успел отойти слишком далеко, Сяо Хун протянул руку — словно рефлекторно — и схватил его за рукав униформы. В груди Се Ляня заколотилось, когда он вздрогнул и посмотрел вниз на фигуру Сяо Хуна. — А-Хун?       — Уродливый.       Се Лянь застыл.       — Что?       Сяо Хун сжал губы и не стал вдаваться в подробности, но Се Лянь почувствовал, как у него упало сердце. Уродливый? Это правда, что раны часто выглядели очень жестокими, а те, что были прямо на лице, могли быть и похуже, но… Глядя на этого маленького, почти хрупкого младшеклассника, Се Лянь не мог вынести этого зрелища.       Он согнул колени и накрыл крошечные ладошки Сяо Хуна своими.       — Он не уродливый.       Сяо Хун вздрогнул.       — Сюэчжан этого не видел…       — Мне не нужно это видеть, — мягко прервал Се Лянь. Руки Сяо Хуна были холодными в его собственных, их текстура была грубой, как затвердевший лед. — Мне не нужно его видеть, чтобы знать, что он не уродливый. Это часть А-Хуна, а А-Хун прекрасен как внутри, так и снаружи.       Это были пустые слова, но это было все, что Се Лянь смог дать. Больше всего на свете он хотел доказать это Сяо Хуну, но что-то подсказывало ему, что он не сможет этого сделать, как бы сильно ни старался.       Все еще.       — Ты молодец, — сказал Се Лянь. Он сжал руки Сяо Хуна так, словно они были воздушными шариками, до краев наполненными водой. — Если ты сам в это не веришь, тогда я буду говорить тебе, пока ты не поверишь.       Выражение лица Сяо Хуна Се Лянь не умел читать, но это не могло быть чем-то плохим. В этом он был уверен.

———

      — Ты голоден? — спросил Се Лянь три дня спустя, его собственный пакет с ланчем лежал в нетронутой маленькой коробке с выписанным на крышке его именем. Отец подарил ему коробку для ланча на праздники, и на самом деле это было не в обычном стиле Се Ляня, но отец был не из тех, кто когда-либо по-настоящему понимал его. Итак, Се Лянь принял его со счастливой улыбкой и передал поварам на кухне, чтобы они могли наполнить его едой на следующий учебный день.       Сяо Хун оглянулся, и Се Лянь увидел, как его маленькие пальчики крепче сжали хрупкий ланч в коричневом бумажном пакете.       — Сюэчжан?       — Это я, — кивнул Се Лянь. — Снова. Я тебе еще не надоел? Если да, я отнесусь к этому с уважением и оставлю тебя в покое.       — Нет! — немедленно сказал Сяо Хун, полностью поворачиваясь, так что они оказались лицом друг к другу. — Я просто подумал… Обычно ты обедаешь со своими друзьями.       — С Фэн Синем и Му Цином?       Сяо Хун кивнул.       — Ну да, — сказал Се Лянь. — Но А-Хун тоже мой друг. Фэн Синь и Му Цин скучные, — затем его глаза заблестели, улыбка стала шире. — Я сказал им, что у меня, эм, встреча с тобой. Я хотел дать им возможность поесть в одиночестве.       — Почему? — спросил Сяо Хун, но он шагнул вперед, пока они вдвоем бок о бок не пошли по школьным коридорам.       — Разве ты не видишь? — спросил Се Лянь, приподняв бровь. — Сколько тебе лет, четырнадцать?       — Тринадцать.       — То же самое, — отмахнулся от него Се Лянь. — Если тебе тринадцать, то ты определенно знаешь способы романтических отношений. А-Хун, у тебя когда-нибудь была девушка?       Щеки Сяо Хун порозовели.       — Нет.       — Хм, — сказал Се Лянь. — Ну, у меня тоже.       Это, казалось, застало младшего врасплох.       — У тебя, Сюэчжан?       — Да, — кивнул Се Лянь. — Это правда так удивительно? Нет, да?       Сяо Хун покачал головой.       Улыбка Се Ляня стала шире.       — Хорошо, хорошо. Я не думал, что так будет. В любом случае они мне на самом деле не нужны. Я бы предпочел провести время с тобой или с Фэн Синем и Му Цином. Если ты не против…       — Не против, — сказал Сяо Хун.       — Я рад, — сказал Се Лянь. — Но в любом случае моя точка зрения. Фэн Синь и Му Цин, у них романтические чувства друг к другу.       Сяо Хун издал звук, нечто среднее между вздохом и кашлем. Се Лянь подавил смех, который так и стремился сорваться с его губ, и продолжил:       — Вау, всякий раз, когда я заговариваю об этом с кем-то, я всегда получаю подобный ответ. Не то чтобы я когда-либо поднимал этот вопрос с кем-то, кроме самих Фэн Синя и Му Цина, — он остановился. — Тогда, возможно, это объясняет почему. Видишь ли, они не очень хороши, когда дело доходит до признания своих чувств.       — Понятно, — серьезно сказал Сяо Хун.       — Какой хороший слушатель, — пробормотал Се Лянь. — Ах, ну для меня это совершенно очевидно. Для тебя это очевидно?       — Теперь, когда Сюэчжан рассказывает мне об этом, то да.       — Кажется, я произвожу такое впечатление на людей, — сказал Се Лянь, как ни в чем не бывало кивая. На этот раз Сяо Хун действительно рассмеялся. Сердце Се Ляня воспарило, потому что он сделал это. Это был самый первый раз, когда он слышал, как Сяо Хун так смеется, и звук уже проникал в его грудь, запечатлеваясь там навечно. — Мы заканчиваем школу в этом году. Я также не хочу иметь дело с тем, что они бегают друг за другом на протяжении всего нашего пребывания в университете.       — Сюэчжан жесток, — сказал Сяо Хун. Они свернули в главный коридор, выход из школы был в поле зрения.       Се Лянь хихикнул, и звук, исходивший от него, звенел.       — Я полагаю, это немного подло с моей стороны говорить так…       — Они твои друзья, — тихо сказал Сяо Хун. — Ты можешь быть жесток с ними, в пределах разумного.       — Ну, когда ты так говоришь…       За порогом высоких школьных ворот над головой нависало множество темных туч. Брызги воды касались их щек, когда они пробирались через открытый двор к одной из пустых скамеек в углу. Этот уголок кампуса был пустынен, совершенно лишен жизни, но Се Лянь повернулся к Сяо Хуну и с улыбкой наклонил голову в сторону влажных сидений.       — Как ты думаешь, дождь усилится?       — Может быть, — сказал Сяо Хун.       Се Лянь промурлыкал.       — Мне нравится дождь, — сказал он, на этот раз тише.       Это было так: с солнечным светом пришел покой, ярко-голубое небо и редкие клочья облаков из сахарной ваты, плавающие среди относительной тишины. Со снегом пришел приглушенный унылый звук. Пушистые муфты создавали замысловатое зрелище, закрывая уши, замерзшие от мороза.       Но вместе с дождем пришел шум.       Его было достаточно, чтобы заглушить весь остальной мир.       — Сюэчжан?       — Ах, — сказал Се Лянь. Он покачал головой, уголки его губ приподнялись. — Прости. Я довольно легко теряюсь в мыслях. Не хочешь присесть?       — Здесь мокро, — сказал Сяо Хун.       Хм.       — Ты хочешь вернуться?       Сяо Хун бросил долгий взгляд через плечо, на дорогу назад, в направлении здания школы. Кирпичи светились своим потрепанным желто-коричневым цветом, красные полосы медленно становились более заметными из-за брызг воды на их поверхности. Се Лянь моргнул, капли дождя скатились по его щекам, как слезы.       Затем Сяо Хун сказал:       — Нет.       И Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал холодок облегчения.       — Хорошо.       — Я знаю одно место.       Се Лянь искоса взглянул, его взгляд упал на коричневый бумажный пакет Сяо Хуна, который стал темным и непрочным.       — Отведи меня туда.       — Хорошо.       Это место оказалось плакучей ивой, спрятанной прямо за школой. Оно было настолько удалено от главной дорожки, что любой бы его не заметил, но Сяо Хун шел впереди него, и Се Лянь мог только идти за ним.       Дождь усиливался, но это не имело значения.       — Ты принес еще один сэндвич?       — Да, Сюэчжан.       — Завернутый в фольгу?       — Салфетку.       — Тогда он, наверное, уже намок.       — Я все еще могу его съесть. Се Лянь нахмурился. Его собственным обедом была чашка горячего фирменного куриного супа от семейного шеф-повара, спрятанного в стенках серебряного термоса.       — Нам нужно вернуться. Мне жаль.       Сяо Хун оглянулся на него, и Се Лянь вспомнил кое-что еще.       — Твоя повязка, — сказал он. — Это просто скотч?       Сяо Хун отвел взгляд.       — Я нашел это в коробке с принадлежностями учителя. Прости, Сюэчжан.       Школьная форма прилипла к спине Се Ляня, синева ткани пропитала его кожу. Она начала промокать насквозь, материал был влажным и тяжелым. Его собственные руки превратились в холст, с которым мог играть дождь.       — Тебе было больно. Все хорошо. Это не воровство, если это делается ради благой цели.       Сяо Хун не ответил. Вместо этого он указал на основание дерева впереди и сказал:       — Вон там.       Капли дождя хлестали по листьям ивы, и Се Ляню пришлось пригнуться, чтобы пройти мимо них. Сяо Хун, который все еще был немного ниже ростом, выглядел слишком удивленным этим, и Се Лянь в отместку показал ему язык. Однако внутри дерева он мог стоять в полный рост, и это было действительно все, что имело значение.       — Ты сказал, что знаешь это место, — сказал он, когда они подошли ближе к стволу дерева. — Ты часто сюда приходишь?       Сяо Хун одарил его едва заметной улыбкой, достаточной, чтобы Се Лянь чуть не отшатнулся.       — Где мне поесть, когда на крыше люди? Или когда идет дождь?       — Внутри, — сказал Се Лянь. — Внутри школы.       Сяо Хун покачал головой, затем развернулся и приземлился прямо перед деревом. Се Лянь быстро последовал за ним, поджав под себя ноги. Шум дождя приглушали лианы деревьев над головой, сквозь которые то и дело просачивались мельчайшие капельки. Однако кроме этого ничего не было.       Прекрасно.       — Хочешь посмотреть, какой у меня мокрый бутерброд? — спросил Сяо Хун.       Се Лянь оживился, в его глазах заплясали огоньки.       — Хочешь поспорить на него?       — Когда я подниму его, он сломается.       — Это немного нездорово, А-Хун. Может быть, он просто немного согнется.       — А потом он треснет и сломается. Хлеб и все, что внутри, упадет на траву, и птицы и животные, которые придут им полакомиться, отравятся старым мясом.       — Почему ты ешь старое мясо?       — Потому что другого нет.       — Ты не можешь купить что-нибудь в школьной столовой? Хочешь, я куплю тебе что-нибудь в следующий раз? У них очень вкусные десерты, особенно мне нравится их шоколадный пудинг.       — Я не люблю шоколад.       — А как насчет печенья? Ты любишь печенье?       Сяо Хун, казалось, обдумал это.       — Я люблю печенье.       — Да? — Се Лянь наклонился к нему поближе. — Какой твой любимый вкус печенья?       — У печенья есть вкус?       Нахальный мальчишка.       — Есть, — сказал Се Лянь. — Если ты мне не ответишь, я просто предположу, что у тебя нет любимого.       — Хм, — прогудел Сяо Хун. — Имбирь.       Се Лянь моргнул.       — Имбирь? Я никогда не слышал о печенье с имбирем.       — Они очень хороши, Сюэчжан, — сказал Сяо Хун. Он согнул пальцы и потянулся, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. Се Лянь заметил удобную позу и быстро последовал его примеру, его плечи опустились, когда он откинул голову назад. — Они острые, — продолжил Сяо Хун. — Но в то же время очень сладкие. Ты получаешь лучшее из обоих миров.       — Я должен их попробовать, — сказал Се Лянь.       — Я пробовал их только раз в жизни, — сказал Сяо Хун. — Но они вкусные. Я принесу их тебе, когда смогу, чтобы ты попробовал в следующий раз.       Се Лянь улыбнулся.       — А ты бы хотел?       — Конечно, — сказал Сяо Хун. — Для тебя все, что угодно.       И снова это были беспочвенные слова. В конце концов, они познакомились всего несколько дней назад, но сердце Се Ляня сжалось при звуке слов «все для тебя», будто они действительно что-то значили, как будто они были правдой.       — Твой бутерброд сломался?       Сяо Хун посмотрел на свою сумку, и они залюбовались ее сырым коричневым материалом. Действительно тревожно. Се Лянь покачал головой и потянулся за своей коробкой для ланча, вытаскивая термос для супа вместе с дополнительной ложкой, которую он держал в переднем кармане.       — Не бери в голову, — сказал он, откручивая крышку термоса. — Вот. Поешь немного со мной.       Сяо Хун уставился на контейнер. Его глаза расширились, и он тут же покачал головой.       — Я… Я не могу! Это еда Сюэчжана. Как я могу?       Се Лянь закатил глаза и сказал:       — Все хорошо, А-Хун. Мы друзья, помнишь? Я хочу разделить с тобой свой обед.       — Но…       — А-Хун.       Сяо Хун опустил голову.       — Да, Сюэчжан, как скажешь.       Се Лянь, довольный собой, исполнил маленький счастливый танец и кивнул. Он наблюдал, как Сяо Хун внимательно изучает ложку супа, его глаз осторожно прищурился, когда он сделал первый деликатный глоток. Се Лянь знал, что суп был вкусным, и он знал, что даже если Сяо Хуну он не понравится, он будет достаточно вежлив, чтобы хотя бы притвориться, что ему нравится.       Но ничего из этого не произошло.       Се Лянь знал радость больше, чем любую другую эмоцию в своем организме. Он видел радость и на лицах других людей: своей матери, когда он рассказывал ей о своем дне, своего отца, когда он показывал ему идеальный табель успеваемости, Фэн Синя и Му Цина, когда они втроем весело препирались.       Се Лянь добавил новое лицо в свой маленький каталог: Сяо Хуна.       И они сидели там, вместе, под плакучей ивой, под плачущим голубым небом. Они смеялись и ели суп. Се Лянь чувствовал себя хорошо. Они разговаривали обо всем. О себе. О своей жизни.       Сяо Хун относился к нему не как к наследнику компании его родителей. Он относился к нему как к Се Ляню. Он видел его таким, какой он есть, а не таким, каким он мог бы однажды стать.)

———

      Се Лянь [3:54]       Саньлан!       Ты не против немного поболтать?       Хуа Чэн [3:55]       всегда согласен, гэгэ :)       Как дела?       Се Лянь [3:55]       Ах…       Я действительно надеюсь, что ты не против… Но….       Я экспромтом пригласил своих старых друзей на ужин сегодня вечером       Я сказал им прийти в 7 вечера, ты не против?       Конечно, тебе даже не обязательно там присутствовать!!! Ты можешь пойти к Хэ Сюаню на ужин или еще куда-нибудь, если хочешь!!!       Но. Эм… Я думаю, что в конечном итоге этот ужин может стать важным для меня       Хуа Чэн [3:56]       я буду       кого ты пригласил?       Се Лянь [3:56]       Хм       Это сюрприз       Хуа Чэн [3:56]       о       я с нетерпением жду возможности увидеть, что приготовил гэгэ :)       Се Лянь [3:56]       Ха-ха       Ха-ха       Да!       Тогда увидимся вечером, ладно?       Хуа Чэн [3:56]       увидимся       ♥       Се Лянь [3:56]       ♥

———

      Се Лянь накрывает стол на четверых, когда Хуа Чэн подходит к нему сзади и хватает за запястье. Он вздрагивает, его глаза находят лицо Хуа Чэна, прежде чем он чувствует, что его плечи расслабляются.       Хуа Чэн хмуро смотрит на него сверху вниз, беспокойство проступает на его тонких чертах.       — Гэгэ? — спрашивает он. — Все хорошо?       Именно в этот момент Се Лянь осознает, что его пальцы дрожат. Это всего лишь легчайшая дрожь, едва заметная даже его собственному глазу, но неудивительно, что Хуа Чэн сразу заметил. В конце концов, Се Лянь обнаружил, что он мало что может скрыть от Хуа Чэна.       (Не то чтобы он вообще хотел что-то скрывать.)       — Я в порядке! — быстро говорит он, ставя тарелку на стол и убирая руку за спину. Он смущенно улыбается Хуа Чэну. — Серьезно, Саньлан, все хорошо. Я просто… Эм… Может быть, я немного нервничаю из-за сегодняшнего вечера.       Взгляд Хуа Чэна скользит по часам — шесть пятьдесят пять — прежде чем снова остановиться на фигуре Се Ляня.       — Не хотел бы гэгэ рассказать мне, кого из гостей мы ожидаем сегодня вечером?       Се Лянь сглатывает.       Верно.       Прекрасно.       Если быть честным, он на самом деле не против, чтобы Хуа Чэн узнал, что он вот-вот снова встретится с Фэн Синем и Му Цином. Просто теперь, когда Се Лянь знает, теперь, когда он знает, кто такой Хуа Чэн, ему немного трудно выговаривать слова. В конце концов, не похоже, чтобы кто-то из его друзей был особенно добр к Хуа Чэну, когда четверо из них еще учились в старшей школе.       Что ж, у всех у них были свои моменты.       — Это… — начинает Се Лянь. Он поджимает губы и тяжело вздыхает. — Ну, Саньлан, на самом деле это…       Его прерывает звук дверного звонка.       Се Лянь немедленно замирает.       Конечно. Конечно, они придут раньше. Всего на две минуты, да, но, конечно. Только они. И, конечно, это должно произойти как раз в тот момент, когда он собирается рассказать Хуа Чэну.       Се Лянь корчит гримасу, но Хуа Чэн уже окидывает его беглым взглядом, прежде чем направиться к входной двери. Се Лянь быстро выходит из транса, в котором он находится, затем тоже подбегает, трогательно тянется к ярко-красной рубашке Хуа Чэна сзади и не может ухватиться за нее, чтобы помешать открыть дверь и…       — Кто это, блядь?!       — О нет, — шепчет Се Лянь, в основном самому себе, потому что точно знает, что больше его никто не услышит.       Он скорее чувствует, чем видит, как напрягается все тело Хуа Чэна, повернувшегося лицом к широко открытой двери. Се Лянь, все еще частично скрытый за его спиной, подумывает о том, чтобы полностью скрыться из виду. Он уверен, что Хуа Чэн не стал бы возражать. На самом деле, он бы поощрил это. Он бы заключил Се Ляня в свои объятия и тщательно закрыл его от внешнего мира, от их любопытных глаз, от шума и суеты сторонней жизни.       Но увы.       Се Лянь выглядывает из-за спины Хуа Чэна, смотрит прямо на испуганные лица Фэн Синя и Му Цина и предлагает им немного посмеяться.       — Фэн Синь, — говорит он, коротко кивая. — Му Цин.       — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, и Се Лянь изо всех сил старается не обращать внимания на то, что его голос низкий и пропитан аурой смерти. — Что они здесь делают?       — Эм, — говорит Се Лянь, затем отступает в сторону, чтобы полностью оказаться в поле зрения. Он прочищает горло, затем складывает ладони, губы изгибаются в улыбке, которая, как он надеется, не выглядит слишком неловкой. — Это так, Саньлан. Это мои, эм… Мои, — он бесполезно размахивает руками, затем опускает голову и вздыхает. — Это Фэн Синь, а это Му Цин.       — Я в курсе, — говорит Хуа Чэн, не отрывая взгляда от лиц этих двоих.       — Фэн Синь и Му Цин здесь, — продолжает Се Лянь, — на ужин.       — Ужин, — повторяет Хуа Чэн.       Се Лянь сглатывает. Разве они уже не проходили через это?       — Да. Эм… Ужин.       И затем Хуа Чэн делает именно то, чего Се Лянь ожидал от него тридцать секунд назад. Он делает несколько шагов вперед, не обращая внимания на все еще шокированные лица Фэн Синя и Му Цина, и закрывает дверь прямо у них перед носом.       Когда с другой стороны раздаются крики, Хуа Чэн оборачивается и приятно улыбается Се Ляню.       — Итак, что бы ты хотел съесть, гэгэ? Поскольку сегодня вечером нас только двое.       Снова крики, теперь сопровождаемые стуком во входную дверь.       Выражение лица Хуа Чэна ни на йоту не меняется.       — Ты что-нибудь слышишь? Может, мне стоит попросить владельца здания проверить это.       — Ах… Саньлан… — Се Лянь пытается, но это бесполезно. Хуа Чэн подходит к нему и обхватывает руками за талию, знакомое биение его сердца раздается прямо у уха Се Ляня. Се Лянь мгновенно расслабляется, и, как по волшебству, нервы начинают покидать его тело.       Затем Хуа Чэн наклоняется ближе и шепчет:       — Гэгэ, они что-то с тобой сделали?       Се Лянь облизывает губы и качает головой.       — Ничего такого, — утверждает он. — Я пригласил их на ужин по собственной воле, честно.       — Но почему?       — Я… Не уверен, — осторожно говорит Се Лянь. — Мне показалось, что это лучшее, что можно было сделать в тот момент, поэтому я просто сделал это.       — Ты только что сделал это, — говорит Хуа Чэн. Он напевает прежде, чем Се Лянь успевает ответить. — И ты хочешь, чтобы я был вежлив с ними сегодня вечером?       — Это было бы к лучшему, — говорит Се Лянь.       Хуа Чэн приподнимается, чтобы лучше рассмотреть его. Он надувает губы.       — Гэгэ, это тяжело.       Се Лянь тихо смеется над этим, протягивая руку, чтобы щелкнуть Хуа Чэна по носу.       — Правда?       — Чрезвычайно, — серьезно говорит Хуа Чэн. — На самом деле, это самое трудное, что я когда-либо делал в своей жизни. Быть вежливым с людьми, которые этого не заслуживают.       — Что ж, — говорит Се Лянь. — Тогда сегодня для тебя личное испытание.       Хуа Чэн драматично вздыхает.       И так они вдвоем возвращаются к двери. Крики начали стихать, но Се Лянь не смог бы сказать наверняка, учитывая, что он на самом деле не обращал на них внимания с самого начала. Он протягивает руку и обхватывает пальцами дверную ручку, со щелчком открывая дверь и освобождая место в дверном проеме.       Напротив себя он видит, как Фэн Синь и Му Цин застывают на месте. Снова.       — Входите, — говорит Се Лянь, его рука покачивается в манере, которая, как он надеется, достаточно приглашающая.       Они смотрят на что-то позади него, их глаза расширяются от… чего-то. Се Лянь не может точно сказать, но он догадывается, что это на самом деле не имеет значения, поскольку в конечном итоге они выполняют просьбу и прокрадываются через парадную дверь. Се Лянь не отрывает взгляда от пола, наблюдая, как их ноги делают первые шаги в квартиру.       Му Цин заговаривает первым.       — Кто, — говорит он, указывая на Хуа Чэна, — это?       — А, — говорит Се Лянь. — Это Хуа Чэн. Он мой, эм, сосед.       — У тебя есть сосед?       Се Лянь кивает.       — Да, и это он, — он подходит к тому месту, где стоит Хуа Чэн, и легонько толкает его в бок. — Саньлан, поздоровайся.       — Пока, — говорит Хуа Чэн, прежде чем развернуться и удалиться на кухню.       Се Лянь выдавил смешок.       — Ага… Он забавный, да?       Фэн Синь и Му Цин ничего не говорят. Вместо этого их глаза расширяются, как блюдца, взгляды следуют за красной полосой, которая является Хуа Чэном. Сам Хуа Чэн не обращает абсолютно никакого внимания ни на кого из них, надевая свой маленький блестящий фартук, и оказывается у парящей кастрюли с супом, который готовился ранее. Теперь его движения стали намного жестче, хотя, вероятно, это потому, что он только что узнал, для кого готовит.       Се Лянь поджимает губы и направляется к обеденному столу.       Конечно, нет ничего плохого в том, что Фэн Синь и Му Цин вернулись в эту квартиру, но Се Лянь все равно чувствует себя немного неуютно. В конце концов, они втроем прожили вместе в этих самых стенах почти целый год, прежде чем все случилось.       Но квартира сейчас отличается от той, что была три года назад. Ковры сменили цвет с красного на синий, на стенах нет их групповых фотографий, а тепло от ссор внезапно сошло на нет. Теперь в воздухе витает тепло другого рода, то, над возвращением к жизни которого Се Лянь работал годами, и то, к которому Хуа Чэн постепенно приобщается.       Это тонко завуалировано. Се Лянь задается вопросом, сколько времени потребуется, чтобы сломаться.       Он подводит Фэн Синя и Му Цина к одной стороне стола, наблюдая, как они садятся на соседние места и внимательно осматривают два пустых напротив них. Се Лянь прикусывает внутреннюю часть нижней губы, прежде чем бросить взгляд на кухню.       Хуа Чэн пристально смотрит на него, его рука приподнята, пальцы сжимают половник. Он приподнимает бровь, и Се Лянь незаметно качает головой.       Затем он прочищает свой разум глубоким выдохом, подходит к своему месту напротив Фэн Синя и садится сам.       — Итак! — начинает он, хлопая в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание. В этом совершенно нет необходимости, поскольку все и так смотрят на него, но неважно. — Как у вас дела? Вы ведь встречаетесь, верно? Поздравляю!       — Почему бы тебе не рассказать нам, как у тебя дела? — спрашивает Му Цин.       — Мы встречаемся уже год, — говорит Фэн Синь.       Се Лянь предпочел бы не отвечать на вопрос Му Цина, поэтому он говорит:       — Правда? — и расширяет глаза от жгучего любопытства. В этом, по крайней мере, ему не нужно притворяться. — Простите меня, но я не думал, что вы… Эм…       — Да? — говорит Му Цин, его глаза прищуриваются на фигуре Се Ляня. — Ты знал о моих чувствах к нему. А Фэн Синь сказал, что ты также знал о его чувствах. Ответь на мой вопрос.       — Хм, — говорит Се Лянь, идеальный образец красноречия. — В том, что ты только что сказал, есть много чего, на что нужно обратить внимание…       — Хорошо, — говорит Му Цин. Он наклоняется ближе, приподнимаясь над столешницей. — Тогда давай начнем с этого: как у тебя дела, Се Лянь?       Где-то позади них раздается грохот, и Се Лянь вздрагивает от неожиданности при внезапном звуке. Он оглядывается, чтобы посмотреть, что вызвало шум, только чтобы увидеть Хуа Чэна, стоящего со сжатыми кулаками, а половник упал на пол.       Се Лянь моргает.       — Саньлан? Ты в порядке?       Затем Хуа Чэн поворачивается на сто восемьдесят градусов, наклоняя голову и улыбаясь Се Ляню.       — Конечно, я рад, гэгэ! Продолжай общаться со своими гостями. Ужин почти готов.       — Хорошо, — говорит Се Лянь. Прекрасно. Тогда ладно.       Итак, он оборачивается и видит, как Фэн Синь и Му Цин метают мысленные кинжалы в Хуа Чэна позади него. Брови Фэн Синя сведены, все его тело наклонено вперед, в то время как выражение лица Му Цина скучающее, но расчетливое, жестокое, будто он ждет идеальной возможности нанести удар. Или закатить глаза. Се Лянь считает, что и то, и другое имеет одинаково высокие шансы произойти.       Он слегка прочищает горло и заглатывает наживку:       — У меня все было хорошо, — тихо говорит он и предполагает, что это не полная ложь. В конце концов, у него действительно было несколько довольно хороших дней за последние пару лет.       Кажется, это достаточно хорошо привлекает внимание этих двоих.       Фэн Синь говорит:       — Да? — за чем следует:       — Се Лянь, мы действительно не хотели… полностью прерывать контакт с тобой. Правда. Просто дело в том, что…       — Тебе необязательно лгать, — перебивает Се Лянь, тонкая улыбка украшает его губы. Он чувствует, как его сердце замирает, когда слова слетают с губ, и становится еще больнее, когда понимает, насколько естественным был этот ответ. Он сглатывает и качает головой. — Не, эм, не обижайся, конечно, на то, что я это говорю. Но тебе необязательно… приукрашивать правду. Я знаю. Я понимаю.       Где-то позади него снова раздается шорох, но на этот раз Хуа Чэн появляется в поле зрения прежде, чем Се Лянь успевает обернуться и взглянуть. Хуа Чэн нависает над столом, его руки в перчатках держат поднос с четырьмя суповыми тарелками. Он аккуратно ставит одну из них перед Се Лянем, придвигая к нему также идеально выпрямленную ложку. Фэн Синь и Му Цин получают свои миски следующими, и ложки, которые приземляются рядом с их тарелками, значительно более кривые. Се Лянь поджимает губы, пытаясь удержаться от громкого хихиканья, но Хуа Чэн, кажется, замечает это достаточно хорошо. И это действительно все, что имеет значение.       Итак.       — Ешьте, — говорит Хуа Чэн, стягивая с рук варежки и усаживаясь на сиденье рядом с Се Лянем. Он мягко толкает Се Ляня локтем в бок и указывает подбородком на свою миску. — Гэгэ, скажи мне, нравится ли это тебе. Сегодня я попробовал новый рецепт.       — Мне нравится все, что готовит Саньлан, — искренне говорит Се Лянь, прежде чем взять ложку и отправить в рот изрядное количество жидкой красной жидкости. Проглотив, он улыбается и говорит:       — Вкусно.       И наслаждается тем, как Хуа Чэн радостно улыбается в ответ.       Он поворачивается лицом вперед и видит, что Фэн Синь и Му Цин пристально смотрят на него. Более конкретно: на его рот.       Се Лянь моргает.       — Что-то случилось?       — Нет, — быстро говорит Фэн Синь. — Мы просто... Эм…       — Ты принимал участие в приготовлении этого? — спрашивает Му Цин.       Се Лянь хмурится.       — Нет. Сегодня не моя очередь готовить ужин.       Му Цин, кажется, удовлетворен этим ответом, и только тогда он берет свою кривую ложку и зачерпывает суп. Он подносит ее к губам, на несколько секунд искоса поглядывая на Фэн Синя, который быстро следует его примеру и тоже делает глоток.       Результаты просто завораживают.       Щеки Му Цина заливаются краской, а Фэн Синь немедленно разражается приступом кашля. Се Лянь резко вдыхает при виде этой сцены, его глаза расширяются, когда они начинают отчаянно барахтаться, выкрикивая просьбы о воде, воде, воде.       — Упс, — лениво произносит Хуа Чэн, облокачиваясь на подлокотник своего стула и скрещивая ноги, в то время как Фэн Синь и Му Цин поднимаются на ноги, выражения их лиц дикие и абсолютно убийственные. — Я, наверное, промахнулся с чили в ваших тарелках. Извините.       Се Лянь на самом деле не думает, что в его голосе звучит сожаление, но ладно.       — О боже, — говорит он, поднимаясь и плетясь на кухню за двумя стаканами воды. Он протягивает их, морщась, когда Фэн Синь и Му Цин залпом выпивают все, как измученные жаждой путешественники по пустыне.       Если бы ситуация была немного иной, Се Лянь уверен, что сейчас он бы уже хохотал во все горло, потому что зрелище действительно довольно забавное.       Но он не может найти в себе сил издать даже самый слабый писк. Мурашки снова начинают оживать в глубине его груди, распускаясь, как цветок на солнце. Се Лянь смотрит вверх, по сторонам и прямо вниз, туда, где сидит Хуа Чэн, обнаруживая, что их взгляды встречаются со всей непринужденностью в мире.       Хуа Чэн улыбается ему. Это та улыбка, от которой у Се Ляня скручивается пустота в животе. От которой у него чешется затылок. Такая, от которой ему хочется шагнуть вперед и ухватиться за что-нибудь — за что угодно — и притянуть Хуа Чэна ближе, и зарыться пальцами в длинные черные волосы, украшенные драгоценными камнями, которые сверкают, как осколки лунного света.       И когда Фэн Синь и Му Цин успокаиваются, Се Лянь все еще смотрит на Хуа Чэна. Прямо на Хуа Чэна. Только на Хуа Чэна.       Кто-то прочищает горло.       Се Лянь вздрагивает, затем оборачивается и снова переводит взгляд на Фэн Синя и Му Цина. Они смотрят на него в ответ, их взгляды перебегают с него на Хуа Чэна, и Се Лянь прикусывает губу, чтобы снова не рассмеяться неловко. Он сдерживается, но едва-едва. Ниточка фальшивого веселья пузырится у него в горле и просит выхода.       — Скажите, — говорит он, а потом задается вопросом, не говорит ли это его отчаяние, — как вы начали встречаться?       Он наблюдает, как Фэн Синь и Му Цин обмениваются взглядами, по которым Се Лянь может сказать, что они похожи на те, о которых говорят в фильмах — те, которые служат целым разговором между влюбленными.       Но вместо того, чтобы проникнуться к ним любовью, Се Лянь чувствует тошноту.       — Однажды он проговорился, когда мы спорили, — говорит Фэн Синь. — Ты знаешь, что он влюблен в меня. Что он был влюблен в меня много лет.       — Заткнись, — бормочет Му Цин, но не опровергает это. Затем он вздыхает. — После смерти моей матери у меня дела шли не слишком хорошо.       Се Лянь чувствует, как у него стынет кровь.       — Он вел себя ужасно, — поправляет Фэн Синь, явно не замечая внезапной перемены в выражении лица Се Ляня. — После этого он вернулся в кампус и спросил, есть ли у меня для него свободная комната в общежитии. Мы бы ругались друг на друга чертовы дни. А потом однажды он просто… сказал это. И на этом все закончилось.       Я рад за вас, хочет сказать Се Лянь.       Ничего не выходит.       После смерти моей матери мне было не слишком хорошо.       После смерти моей матери.       — Твоя мать… — начинает Се Лянь, затем замолкает. Он смутно осознает, что его пальцы дрожат. — Я… Сожалею. О твоей потере.       Он чувствует себя дерьмом. Се Лянь не помнит всего, что было летом перед их первым годом в университете, но он помнит напряжение. Давление. Борьба, постоянная, вездесущая, стучащая в глубине его сознания, как слишком острый нож. Он помнит холодные дождливые улицы. Он помнит, как видел лица Фэн Синя и Му Цина в последний раз после долгих лет дружбы.       Он помнит, что сказал Му Цин много лет назад. Его мать. Больная. Умирающая. Переутомленная, прикованная к постели, кашляющая и свернувшаяся калачиком, как креветка на блюде. Призрачно-синие губы, крики Му Цина и глупые-преглупые слова Се Ляня. Фэн Синь боролся за них обоих, боролся за себя, боролся за Се Ляня.       И что же сделал Се Лянь?       Чувство вины вонзается в его сердце острыми сверкающими кристаллами.       Но они здесь — они сидят перед ним сейчас, вернувшись в свою старую общую квартиру, игнорируя слишком острый суп в пользу препирательств при пересказе истории, которая делает их счастливыми.       Се Лянь чувствует себя плохо. Он мог бы быть там и видеть, как все это происходит, мог бы быть рядом с Фэн Синем, чтобы поздравить его с приглашением на свидание, мог бы помочь Му Цину преодолеть первоначальное смущение, возникшее из-за того, что он выпалил о своих чувствах к их лучшему другу. После этого он мог бы угостить этих двоих напитками и курицей, тарелками с едой из ресторана, который они часто посещали на первом курсе. Они могли бы не ложиться спать до самого рассвета, забившись в угол темной комнаты караоке с потными микрофонами в руках.       Вместо этого Се Лянь давил, и давил, и давил. Он давил, когда ему становилось слишком тяжело, не утруждая себя видением того, что происходит с его лучшими друзьями, и к чему это привело?       К этому.       Чувство тошноты за обеденным столом со своими друзьями после двух лет разлуки, в месте, где он должен был бы счастливо наверстывать все годы, потерянные между ними.       А затем на его колено ложится тяжесть, и Се Лянь, моргая, возвращается к реальности, чтобы увидеть гладкую бледную руку, крепко сжимающую его ногу.       Дыхание Се Ляня прерывается. Он задается вопросом, сколько пройдет времени, прежде чем он разрыдается.       Он не будет.       Он не будет.       Он не может.       Му Цин смотрит на него с выражением более странным, чем Се Лянь когда-либо видел раньше.       — Спасибо, — говорит он, потому что что еще он может сказать? Се Ляню? Все в порядке?       Се Лянь почти смеется от этой мысли.       — Гэгэ, — раздается голос Хуа Чэна рядом с ним. В нем есть что-то, что Се Лянь может легко распознать — беспокойство. Беспокойство вплетено в этот красивый голос, беспокойство, обращенное к Се Ляню. — Гэгэ, дыши.       И потом.       — Я думаю, ты перестарался.       Это снова Хуа Чэн, но на этот раз в его голосе звучит жесткий неоспоримый гнев. От этого по спине Се Ляня пробегают мурашки.       — Разве вы не поняли намека, когда я дал вам тот суп? Убирайтесь.       — Саньлан, — шепчет Се Лянь.       Хуа Чэн крепче сжимает его под столом, но он ничего не говорит в ответ на безмолвную мольбу Се Ляня. Нет, то, что он говорит дальше, снова адресовано Фэн Синю и Му Цину, а Се Лянь не может заставить себя поднять глаза и посмотреть, как сейчас выглядят их лица.       — Мне нужно повторяться? Убирайтесь.       Се Лянь не знает, что происходит после этого, но он слышит, как хлопает дверь, и внезапно его заключают в крепкие объятия. Его голова покоится на подушке между сильными руками; он чувствует запах розовых духов и вишневой шелухи.       Он запоздало понимает, что глухой стук в ушах исходит от постоянного громкого биения его сердца.       — Ты в порядке, — шепчет кто-то сверху. — Я здесь, все хорошо. С тобой все нормально. С тобой все будет в порядке.       Они кажутся глупыми ненужными словами. Это глупые ненужные слова, но они исходят от Хуа Чэна. Это голос Хуа Чэна изгибается в звучании этих глупых ненужных слов. Это Хуа Чэн произносит те глупые ненужные слова. Это Хуа Чэн говорит ему, что все будет хорошо.       Се Ляню часто говорили это. Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. Самое смешное, что в большинстве случаев это говорят совершенно незнакомые люди. Это исходит от людей, на которых Се Лянь ни разу в жизни не взглянул, так откуда они могли знать? Как они могли знать о том, что Се Лянь испытал, через что прошел в своей жизни? Что дает им право внезапно произносить такие тяжелые слова: однажды ты выберешься оттуда. Однажды ты проснешься и почувствуешь что-то в своей груди. Что-то, что не похоже на ядовитую змею. Что-то, что не хочет ударить тебя, убить, преподнести как подношение на блюде.       Се Ляню не привыкать к панике.       Что ему незнакомо, так это тепло.       Его руки перестали трястись, но нижняя губа все еще дрожит. Это приглушено тканью одежды Хуа Чэна, мягкой, как парящие перья, колышущиеся на пронизывающем ветру, но Се Лянь чувствует, как сжимаются его зубы. В голове стучит. Он хочет проспать миллион лет, а потом еще немного.       (Но если бы он это сделал, у него больше не было бы таких моментов, как этот, когда он уютно устроился в объятиях человека, о котором начинает заботиться больше, чем можно объяснить словами.)       Я здесь, сказал Хуа Чэн.       Се Лянь знает.       С тобой все хорошо, сказал Хуа Чэн.       Се Лянь знает.       С тобой все будет хорошо, сказал Хуа Чэн.       Се Лянь начинает понимать.       — Извини, — говорит он, откидывая голову назад, чтобы дать Хуа Чэну пространство. Он поднимает взгляд, чувствует, как пальцы Хуа Чэна скользят по его бокам, когда он отходит. — Я… Я в порядке, — и затем, почти как запоздалая мысль.       — Я заставил их уйти, — говорит Хуа Чэн. — Прости, если я перегнул палку.       Се Лянь качает головой.       — Ты этого не делал, — тихо говорит он. Затем:       — Спасибо. Я очень ценю это, Саньлан.       — Для тебя все, что угодно, — немедленно говорит Хуа Чэн. — И… Гэгэ, ты…?       — Ты серьезно?       Хуа Чэн замирает, его видимый глаз быстро моргает, пока вопрос не доходит до него. Се Лянь ждет, его сердце бьется от волнения, но он не отступает. Его разум в смятении, и он очень, очень устал. Хуа Чэн здесь, Хуа Чэн все еще здесь, и Се Лянь чувствует, что в любой момент может совершить что-то очень глупое.       — Серьезно ли я что?       — Ты сказал… Что угодно для меня, — говорит Се Лянь. — Ты не в первый раз говоришь что-то подобное, — он тяжело сглатывает. — Ты говоришь это постоянно, Саньлан.       Хуа Чэн не двигается.       — Ты также говорил это раньше, — продолжает Се Лянь, и в этот момент выражение лица Хуа Чэна становится совершенно другим. — Когда мы… Когда мы вместе учились в школе. До того, как все случилось.       — Да, — медленно произносит Хуа Чэн. — Я серьезно. Конечно, я серьезно.       — Что угодно? — спрашивает Се Лянь.       — Что угодно, — немедленно отвечает Хуа Чэн, в его голосе нет ни грамма колебания. На этот раз оно сильнее, будто за этим словом скрывается какая-то сила. Что угодно.       — Что угодно? — снова спрашивает Се Лянь. Он делает шаг вперед, обратно в круг Хуа Чэна. — Для меня?       — Для тебя, — говорит Хуа Чэн. Его голос напускной, глянцевый, когда срывается с губ. — Все для тебя.       Всё.       Разве «что-нибудь» и «все» — это разные вещи?       Хуа Чэн говорит, что сделал бы и то, и другое?       Для Се Ляня?       Что за сон. Тягучий сон, похожий на тот, который будит главного героя посреди ночи. Настолько жестокий, что захватывает разум и душу на дни, месяцы, годы.       У Се Ляня их тоже было предостаточно. Но ни один из них не похож на этот. Ни один из них не хорош.       — Я устал, — говорит он, но когда слова слетают с его губ, он обнаруживает, что бормочет. Он задается вопросом, слышит ли его Хуа Чэн, но они так близко — практически соприкасаются — так что он никак не может этого не сделать. Он ни за что не сможет повернуться спиной к Се Ляню, когда они в таком состоянии. Он ни за что не сможет проигнорировать его и пойти в противоположном направлении прямо сейчас.       Или, по крайней мере, Се Лянь надеется на это от всего сердца.       (Он молится, чтобы он оказался прав.)       И затем Хуа Чэн наклоняется вперед, его рука вытягивается сбоку, и он нежно обхватывает пальцами запястье Се Ляня. Прикосновение поначалу легкое, оно покалывает его кожу, как вопрос, и Се Лянь поднимает руку таким образом, который может означать только «да, да, всегда, пожалуйста, пожалуйста, да».       Хуа Чэн понимает. Конечно, он понимает. Он крепче хватает Се Ляня за запястье и тянет его за собой, прямо мимо кухни, гостиной, их сломанного телевизора, вплоть до двери в спальню. Одну из их спален. Се Лянь не знает, чью.       И затем, кажется, всего через несколько секунд, Хуа Чэн усаживает Се Ляня на кровать — его кровать, Се Лянь понимает, что это комната Хуа Чэна — и садится прямо рядом с ним. Их ноги свисают с края, матрас прогибается под тяжестью тел. Се Лянь прислонен спиной к изголовью кровати, лицом к Хуа Чэну, а его глаза бегают по сторонам в тусклом нагретом освещении.       Се Лянь опускает взгляд на свои ногти, ковыряет кожицу кутикулы. Краем глаза он видит Хуа Чэна, сидящего перед ним, одна его нога закинута на кровать, а другая свисает.       — Гэгэ? — говорит Хуа Чэн тихим голосом, чуть громче шепота.       Се Лянь чувствует озноб. Покалывающая искра пробегает по его груди. Удар молнии. Он сжимает губы, прикусывая зубами мякоть десен, а затем отводит взгляд и быстро моргает.       — Все хорошо? — Хуа Чэн продолжает, будто не знает, можно ли ему спрашивать.       — Ах, — говорит Се Лянь. Он улыбается и надеется, что это доходит до его глаз. — Да. Ничего страшного, Саньлан.       — Это не пустяки, — говорит Хуа Чэн. Он придвигается ближе и поднимает руку. Глаза Се Ляня следят за движением, наблюдая, как пальцы Хуа Чэна скользят по его колену. Это осторожный жест, тщательно продуманный, чтобы убедиться, что он ни в коем случае не переступит черту.       И затем Хуа Чэн протягивает руку, обхватывая ладонью щеку Се Ляня. Он замолкает, в его глазах мелькает неуверенность. Се Лянь чувствует, как резко вдыхает, его собственная рука поднимается следом. Подушечки его пальцев впиваются в костяшки Хуа Чэна, удерживая их там, впечатывая в кожу.       Хуа Чэн на мгновение выглядит удивленным, его рот приоткрывается, когда он смотрит на него в ответ. Се Лянь не двигается, спокойно, уверенный.       — Гэгэ, — говорит Хуа Чэн, и, о, они так близко. Они так близко. Се Лянь не видит ничего, кроме лица Хуа Чэна, красивой формы его носа и бледности кожи, красиво контрастирующей с тусклым тепло-красным освещением. Если Се Лянь просто… Если он просто наклонится немного ближе…       Взгляд Хуа Чэна скользит вниз, от глаз к точке чуть выше подбородка. Он так же быстро поднимается обратно, но Се Лянь этого не упускает. Он видит, как Хуа Чэн инстинктивно тянется, притягивает, так близко, еще чуть-чуть, Саньлан, еще чуть-чуть.       Но затем Хуа Чэн перестает двигаться. Он падает неподвижно, сверкающая сосулька, свисающая с заснеженной крыши. Бледный и хрустальный. Холодное сердце. В таком виде он почему-то кажется меньше Се Ляня. Вот так, почти как если бы они провалились в какую-то кривую пещеру, изгибающуюся на каждом углу. Его запах пропитывает воздух вокруг них, их дыхание смешивается в пределах небольшого воздушного пространства, разделяющего их раскрасневшиеся щеки. Се Лянь смотрит на него, темные глаза впиваются в лицо Хуа Чэна.       Он ждет. Хуа Чэн по-прежнему отказывается продвигаться вперед.       — Саньлан, — говорит он голосом чуть громче шепота. — Саньлан, можно мне?       И Хуа Чэн сразу понимает. Се Лянь никогда не сомневался, что так и будет, но огонек, промелькнувший сейчас в глазах последнего — это безошибочно. Затем возникает что-то вроде замешательства, будто он не может понять, почему Се Лянь мог хотеть такого. От него. От Хуа Чэна. От него.       Вот что в конце концов подводит Се Ляня к краю. Вот что заставляет его обхватить свободной рукой бледную кожу на шее Хуа Чэна. Вот что заставляет его приподниматься, пока он не начинает балансировать на коленях. Вот что заставляет его смотреть Хуа Чэну в глаза так ровно, с такой уверенностью в каждом пройденном сантиметре. Вот что заставляет его, наконец, сократить расстояние между ними.       Это просто поцелуй. Это не более чем мимолетное соприкосновение их губ, всего на три секунды. Се Лянь крепко зажмуривает глаза, бросается вперед и прижимает их друг к другу, при этом его ногти впиваются в шею Хуа Чэна. Он чувствует, как Хуа Чэн замирает под ним, чувствует, как его тело напрягается от внезапного контакта.       Когда он отстраняется, то видит, что на лице Хуа Чэна написано неподдельное потрясение. Его губы вытянуты в странную линию, по краям они подрагивают от чего-то, что Се Лянь не может точно определить. Его видимый глаз широко раскрыт, и вот так, при тусклом освещении спальни и мерцающем пламени над их головами, он выглядит хрупким. Будто, если Се Лянь подует легким воздухом через свои губы, он сломается, разлетится на тысячи крошечных серебряных бабочек и улетит навсегда.       — Гэгэ? — раздается голос Хуа Чэна. Он звучит надтреснуто, в нем сквозит удивление.       Се Лянь немедленно отводит взгляд, кончики его ушей краснеют от смущения. Он задается вопросом, смогут ли его каштановые локоны скрыть слабый розовый отблеск. Он задается вопросом, не слишком ли поздно, и Хуа Чэн уже заметил.       — Гэгэ, — снова произносит Хуа Чэн, и на этот раз это звучит по-другому. На этот раз громче, будто он хочет — будто ему нужно, чтобы Се Лянь ответил ему.       Се Лянь отвечает.       — Да, — говорит он. Затем:       — Прости.       — Нет, — говорит Хуа Чэн. Он придвигается на дюйм ближе, на этот раз увереннее, но совсем чуть-чуть. — Не извиняйся.       Серьезность ситуации, кажется, внезапно доходит до Се Ляня. Его взгляд останавливается на губах Хуа Чэна, и когда он видит, как они слабо дрожат, он вдыхает так резко, что отшатывается.       Его спина соприкасается с изголовьем кровати, и он вздыхает от давления, которое это оказывает на его тело. Хуа Чэн немедленно следует за ним, в уголках его рта появляется удивление, когда он нависает над Се Лянем спереди.       Се Лянь моргает, глядя на него снизу вверх. Он проводит языком по нижней губе.       — Гэгэ, — шепчет Хуа Чэн. Звук вырывается из его горла и изгибается у раковины уха Се Ляня. Он проникает внутрь, гноится и колет его кожу. — Гэгэ, ты поцеловал меня.       — Да, — говорит Се Лянь. — Ты… Это только что дошло до тебя?       Губы Хуа Чэна поджаты.       Се Лянь спрашивает:       — Ты возненавидишь меня, если я сделаю это снова?       Глаза Хуа Чэна расширяются, мерцая золотистым теплом.       — Никогда, — говорит он, и почему-то этого достаточно.       Следующий раз — скольжение, губы к губам, зубы сомкнуты в своей пустой клетке. И затем Хуа Чэн целует его, целует как следует, и Се Лянь задыхается, притягивая его ближе, а их груди соприкасаются. Он наклоняет голову, совсем чуть-чуть, и внезапно их поцелуй становится глубже, глубже, глубже.       И Се Лянь чувствует, что падает.       Хуа Чэн тянет к себе и целует, сначала мягко, как перышко, а затем медленно, постепенно наращивая темп, отчего пальцы Се Ляня поджимаются в предвкушении. Сначала руки Се Ляня немного дергаются, но когда они находят плечи Хуа Чэна и его пальцы впиваются в колючую ткань его футболки, он устраивается поудобнее, поджимает губы и нежно втягивается в их объятия. Он хватает Хуа Чэна, вдыхает его вкус, чувствует, как его разум гудит от водянистых нервов.       И, будто Хуа Чэн — единственная прочная вещь в этом хаосе мира, Се Лянь вцепляется в него и прыгает.

———

      (Родители Се Ляня умерли в одночасье, и все обратилось в прах.       — Мне жаль, — сказала хирург в своем грязном халате, с липкими потными волосами, выбивающимися из-под ярко-синей шапочки. — Мы сделали все, что могли.       Гнев, захлестнувший Се Ляня в тот момент, был ошеломляющим, горячая смола в его легких выплескивалась фонтанами.       Мы сделали все, что могли.       Жалкий. Семья Се была акционерами этой больницы, и они не стали бы беспокоиться о бесперспективной франшизе. Се Лянь точно знал, что у них, должно быть, были все материалы, необходимые для спасения его родителей, но…       — Их привезли слишком поздно. Мы можем попробовать провести операцию, но шансов на успех очень мало.       И Се Лянь настаивал. Он настаивал на операции. Он провел четыре часа, молча сидя за пределами операционной, обхватив голову руками, жемчужные капли пота скатывались по его шее. Фэн Синь и Му Цин были рядом с ним; Фэн Синь размеренно расхаживал кругами, а Му Цин прислонился к стене, низко опустив голову и скрестив руки на груди.       — С ними все будет хорошо, — сказал Фэн Синь, но его голос срывался. Се Лянь мог это слышать. — Конечно, они… С ними все будет в порядке. Ни за что. Они не могут. Они не могут быть не в порядке.       — Заткнись, — сказал Му Цин, и Фэн Синь послушался.       Следующие несколько дней школа была сущим адом.       — Тебе нужно поесть, — сказал Фэн Синь, протягивая через стол полную тарелку еды из кафетерия. — Се Лянь, твое лицо чертовски бледное. Ты выглядишь как гребаное привидение. Ешь.       — Я не голоден, — пробормотал Се Лянь, обхватив пальцами край тарелки и отодвигая ее в знак протеста. — Прекрати. Я… Я не голоден. Я уже ел. Я плотно позавтракал. Я в порядке.       На самом деле он вообще не завтракал, и Се Лянь знал, что Фэн Синь с легкостью раскусил его ложь. Они были друзьями много лет. Не может быть, чтобы он не видел.       Му Цин молчал, ковыряясь в салате с плотно сжатыми губами.       Следующий день был еще хуже.       — Се Лянь, ты даже не ужинал вчера вечером, — настаивал Фэн Синь. Они решили пропустить кафетерий и подняться на крышу — решение, конечно, не принадлежало Се Ляню. Именно Му Цин тащил его за рукав до самой лестницы, ведущей на яркий открытый воздух наверху.       Ветер стих вокруг них. Се Лянь оглянулся и смерил Фэн Синя тяжелым взглядом.       — Да. Я поел позже, после того, как ты ушел.       — Нет, — прошипел Фэн Синь. — Не лги мне. Я знаю, что ты этого не делал. Ты вообще спал прошлой ночью? Твои мешки под глазами выглядят дерьмово.       — Спасибо, — сказал Се Лянь. — Я ценю твою честность.       Му Цин повернулся к нему и заговорил впервые за два дня.       — Как ты можешь шутить в такое время?       Се Лянь поднял брови и уставился прямо на него. По спине пробежал холодок, липкие мурашки окутали его своим холодным пламенем.       — Я не шучу, — сказал он, а Му Цин хмыкнул и оставил все как есть.       — Сюэчжан?       Новый голос был тихим, но Се Лянь все равно услышал его. Он немедленно развернулся, ударившись спиной о стену входа на крышу, у которой они сидели, и его глаза встретились с обеспокоенными глазами маленького Сяо Хуна.       Сяо Хун внимательно смотрел на него, его видимый глаз был широко раскрыт.       — А-Хун, — сказал Се Лянь.       Но Фэн Синь и Му Цин ничего этого не понимали. Они немедленно поднялись на ноги, встав перед Се Лянем и закрывая его от посторонних глаз. Се Лянь почувствовал, как его сердце упало, когда он потерял из виду Сяо Хуна, его пальцы, лежащие на коленях, подергивались.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Му Цин. Се Лянь не мог видеть его лица, но он склонился над маленькой фигуркой Сяо Хуна, его тень падала на него, как пальто. — Ты пошел сюда за Се Лянем? Ты что, его преследователь или что-то типа того?       — Нет! — последовал язвительный ответ Сяо Хуна. — Я… Я всегда здесь обедаю!       Фыркнул Фэн Синь.       — Он не хочет, чтобы ты был здесь. Отвали. Разве ты не видишь, что мы заняты?       — Сюэ… Сюэчжан знает, что я всегда здесь. Я правда… Правда, я не следил за тобой, я…       — Прекратили, — сказал Се Лянь, удивив даже самого себя твердостью своего тона. — Прекратите оба. Он не лжет. Мы с А-Хуном иногда обедаем вместе. Мы были здесь два дня назад.       То есть за день до несчастного случая с его родителями. Се Лянь хотел пнуть себя. Вчера он забыл сказать Сяо Хуну, чтобы тот не ждал его на крыше — Фэн Синь и Му Цин заставили его посидеть с ними в кафетерии.       — Се Лянь, — сказал теперь Му Цин с подозрением в голосе. — Ты уверен?       — Да, — тон Се Ляня был твердым. — Отойдите в сторону и дайте ему пройти. Он мой друг.       Следующее, что понял Се Лянь, это то, что Сяо Хун подбежал к нему, остановился прямо у его ног и посмотрел вниз на его согнувшуюся фигуру. Се Лянь поднял глаза, почувствовал, как все его тело напряглось от усталости при виде пристального взгляда Сяо Хуна, устремленного на него, и протянул руку, чтобы провести пальцами по щеке.       Сяо Хун не дрогнул. Он не сводил с него пристального взгляда.       — Сюэчжан, — тихо сказал он. — Ты… Ты в порядке?       Он хотел спросить. Се Лянь мог сказать, что ему отчаянно хотелось спросить, что происходит, что с ним случилось, почему он сидит здесь, как хрупкое маленькое создание.       Но он этого не сделал.       Он только спросил, все ли в порядке с Се Лянем.       Поэтому Се Лянь ответил:       — Я буду в порядке.       И затем Сяо Хун пересел прямо рядом с Се Лянем, не сказав больше ни единого слова. Се Лянь мог сказать, что Фэн Синь и Му Цин смотрели на них в шоке, но не осмелились комментировать дальше.       Итак, они вчетвером сидели на крыше и молча ели, и на сердце Се Ляня было тяжелее, чем когда-либо в его жизни.

———

      Самый большой вопрос заключался в следующем:       Что делать с Сяньлэ?       Поначалу в компании все было хорошо. Се Лянь был вынужден продвигать сотрудников более низкого ранга на гораздо более высокие должности. Не было времени проводить собеседования с более подходящими людьми. Се Лянь оказался в затруднительном положении. Головные боли стали для него постоянными. Они с глухим стуком ударялись о его череп и оставались там часами. Его стол был завален бумагами. Его оценки почти упали, но мысль о том, что он не поступит в университет, поддерживала его устойчивость, заставляла двигаться вперед.       Но едва-едва.       Се Лянь больше не видел Сяо Хуна, но фруктовый сок часто появлялся на его столе. Яблоко, апельсин, личи и кокос. Это вполне могли быть Фэн Синь или Му Цин, оставившие их там для него, или, может быть, это был преподаватель или случайный студент, который услышал о ситуации с Сяньлэ.       Но Се Лянь яростно придерживался своей веры в то, что это был Сяо Хун.       (В конце концов, когда он спросил об этом Фэн Синя и Му Цина, все, что они сделали, это обменялись взглядами и покачали головами, так что это не могли быть они.)       А потом Се Лянь, Фэн Синь и Му Цин поступили в один и тот же университет.       — Мы снимем квартиру вместе, — сказал Фэн Синь в тусклом освещении гостиной Се Ляня. — Общежития в кампусе удобнее, но мы будем жить втроем. Вместе. Мы останемся вместе. Му Цину и мне тоже нужно помочь тебе управлять компанией, Се Лянь.       Се Лянь кивнул.       — Мои родители оставили мне многое. Квартира должна подойти. Мы можем снять ее недалеко от кампуса.       Итак, они сняли жилье вместе. Две спальни, просторная планировка и достаточно места для Се Ляня, чтобы спрятаться посреди ночи и содрогнуться от собственных мыслей.       И затем.       — Я больше не могу.       Му Цин сказал это, когда они втроем стояли в проходе продуктового магазина. Они находились в центре магазина, всего в нескольких кварталах от их квартиры, и Му Цину было поручено катить тележку, пока Се Лянь и Фэн Синь бросали товар за товаром в нее.       Фэн Синь обернулся и усмехнулся.       — Что, уже устал? Ты такой слабый.       Се Лянь нахмурился.       — Все хорошо. Хочешь, я возьму тележку себе?       — Нет, — сказал Му Цин, и именно тогда Се Лянь заметил его покрасневшие глаза, дрожащие губы, бледную кожу щек. — Мне нужно вам кое-что сказать, ребята.       — Что? — спросил Фэн Синь, скрестив руки на груди. — Какого хера ты не можешь подождать, пока мы вернемся домой?       — Фэн Синь, — тихо предупредил Се Лянь, прежде чем смягчить свой взгляд и посмотреть прямо на Му Цина. — Что не так? Что-то случилось?       — Моя мама больна, — сказал Му Цин, словно поток, прорвавшийся через плотину. Се Лянь замер. — Она больна, и она умирает. Я не знаю, что с ней не так. Я… Я ничего не могу с этим поделать. Мне нужно… Мне нужно оплатить ее медицинские счета. Я не могу ничего не делать… Она… Она моя мать.       В словах Му Цина было много хорошего, но Се Лянь слышал только чистое, хладнокровное отчаяние. Это было похоже на пощечину, потому что в тот момент все, о чем Се Лянь мог думать, было искаженное выражение лица Му Цина, отсутствие скачки в его походке, то, как он выглядел отстраненным, будто что-то постоянно занимало его мысли.       Как Се Лянь никогда этого не замечал?       Был ли он слишком поглощен своими собственными проблемами?       Как он мог игнорировать тот факт, что один из его лучших друзей так сильно страдал?       — Я уже собрал свои вещи, — сказал тогда Му Цин. Дыхание Се Ляня перехватило от удивления, его сердце глухо забилось о грудную клетку, вонзая лед в кожу. — Я… Извините.       — О чем, сука, ты говоришь, — огрызнулся Фэн Синь, его голос становился все выше и выше с каждой потраченной секундой. — Какого хрена ты имеешь в виду, что ты уже собрал свои вещи? Какого черта, Му Цин?       — Подожди, — сказал Се Лянь, но его голос дрогнул, когда он произнес это слово. — Подожди, Му Цин, я… — я что? Что мог сделать Се Лянь? — У меня есть деньги. Ты знаешь, что у меня есть деньги. У меня достаточно, я могу отдать их тебе, чтобы твоя мать получила необходимое лечение.       Ему не надо было это говорить.       Даже тогда Се Лянь знал, что говорить это было бы неправильно.       Но люди говорят неосторожные вещи, когда больше не знают, где искать свет.       Выражение лица Му Цина было напряженным, и оно стало еще более напряженным, когда он услышал предложение Се Ляня. Он вздрогнул. Неприятно.       Се Лянь почувствовал, как его сердце подкатило к горлу.       — Ты так сильно смотришь на меня свысока?       Это было ударом в его сердце.       — Я знаю, что да, — продолжил Му Цин. — Я знаю, что да. Вы оба. За все время, что мы знаем друг друга, я и не подозревал, что ты смотришь на меня так свысока.       — Я…       — Деньги? Я здесь сейчас из-за твоих денег, да? Разве этого недостаточно? Почему тебе нужно так сильно жалеть меня, что ты даже не можешь позволить мне позаботиться о моей гребаной матери самостоятельно? В любом случае, она была рабыней твоих родителей, когда они были живы. Блядь. Тебе вообще не все равно? Теперь, когда она тебе бесполезна?       У Се Ляня заболела челюсть.       — Нет, Му Цин, это не… Это не то, я…       — Тогда в чем дело, Се Лянь? — огрызнулся Му Цин, делая шаг вперед и отталкивая тележку с покупками. Они начинали привлекать внимание, Се Лянь заметил это краем глаза. Люди перешептывались, их узнавали, но Се Лянь не сводил глаз с лица своего друга. Му Цин зарычал, это было подлое действие, от которого перехватило горло, и Се Лянь почувствовал, что его тошнит. — Ты собираешься сказать, что предлагаешь деньги по доброте душевной? Я тоже это ненавижу. Почему тебе позволено быть таким хорошим, когда остальных из нас приходится скармливать стае волков?       Хорошим, сказал Му Цин.       Будто Се Лянь был хороший.       — Почему ты швыряешь мне в лицо свои деньги? — сказал Му Цин, слова были резкими. Они огранены, как бриллианты, потерявшие свой блеск. — Почему ты все еще делаешь вид, что тебе на нас не плевать?       — Му Цин, — вмешался Фэн Синь, подходя к нему и толкая его в грудь. — Что за херь? Что за ересь ты несешь? Как ты смеешь! После всего, что Се Лянь сделал для тебя!       — Я ни хрена у него не просил, — бросил в ответ Му Цин. Теперь в уголках его глаз собирались слезы, Се Лянь заметил это, затаив дыхание. — А что насчет тебя, а? Не похоже, что тебе тоже когда-либо было на меня не плевать. Все, что ты делаешь, это наслаждаешься тем, что выводишь меня из себя для собственного гребаного развлечения.       Глаза Фэн Синя расширились. Он отшатнулся, зацепившись за полку с закусками.       — Ты…       — Неважно, — сказал Му Цин. Он оттолкнул Фэн Синя еще дальше и поймал взгляд Се Ляня.       Голос Се Ляня был хриплым. Его тело сотрясала дрожь, зубы стучали, как лед.       — Му Цин…       Но Му Цин ничего не сказал. Он засунул руки в карманы, опустил взгляд в пол и повернулся.       Он пошел прочь, а Се Лянь смотрел ему вслед. Он наблюдал, как удаляется его спина, как его фигура становится все меньше и меньше по мере того, как он выходит из магазина через двойные двери спереди. Он наблюдал, как тот повернул налево, затем направо, затем снова налево, будто не зная, в каком направлении ему следует идти. Но мгновение спустя он полностью исчез из виду, и Се Лянь остался с тяжело вздымающейся грудью посреди небольшого прохода магазина.       Его плечи затряслись.       Жалкий.       Он чувствовал себя жалким. Жалкий. Жалкий. Как он мог? Как он мог так поступить с Му Цином? Как он мог просто не заметить, что с его другом что-то не так? Как он мог предложить ему деньги, когда знал, что деньги были проблемой номер один для Му Цина, его самой большой неуверенностью в себе?       Фэн Синь фыркнул, отряхивая брюки и поворачиваясь обратно к Се Ляню.       — На чем он, блядь, сидит? Не волнуйся, Се Лянь, он вернется через несколько часов. Он ни за что не…       — Он не вернется, — сказал Се Лянь так тихо, что едва мог расслышать сам себя.       — Что?       — Он не вернется, — снова сказал Се Лянь. Он знал, что это правда. Он знал, что Му Цин ни за что не вернется после всего этого. Он был слишком горд. Он бы никогда.       — Се… Се Лянь?       — Тебе тоже лучше уйти.       Слова вырвались прежде, чем он смог их удержать, но Се Лянь смиренно расправил плечи.       — Что? — сказал Фэн Синь, и Се Лянь, подняв глаза, увидел, что у него отвисла челюсть. — Что? Что ты имеешь в виду? Мне тоже лучше пойти?       — Тебе лучше уйти, — сказал Се Лянь. Его голос был спокоен, но внутри у него все скручивалось в узел. — Здесь тебе тоже нечего делать. Ты должен уйти. К нему. Ты должен быть рядом с ним в такое время.       Фэн Синь отшатнулся.       — Я… Нет. Се Лянь, я обещал тебе, что помогу тебе с компанией.       — Я ухожу в отставку, — сказал Се Лянь.       Фэн Синь моргнул.       — Что?       — Я ухожу в отставку, — повторил Се Лянь. — Я уже думал об этом, — это было правдой. — Я собирался сказать тебе, — это было не так. Се Лянь планировал рассказать об этом Фэн Синю и Му Цину намного позже, пока все не будет сделано окончательно, и они не смогут заставить его сдаться. — Мне не нужна компания. Она может прогореть, мне все равно.       — Се Лянь, — выдохнул Фэн Синь.       — Что? — жестко сказал Се Лянь. — Не похоже, что это когда-либо приносило счастье и моим родителям. Да, у них были деньги, но были ли они счастливы? Нет. Моя мать однажды сказала мне, что любила моего отца, но какая влюбленная пара стала бы ссориться до заката? Каждую ночь? В моей семье не было любви. Во мне нет любви.       — Это неправда, — сказал Фэн Синь, и теперь его голос дрожал. — Ты знаешь, что это неправда.       — Я не знаю? — сказал Се Лянь, сопровождаемый коротким смешком. — Неважно.       Затем:       — Тебе лучше уйти.       Фэн Синь твердо покачал головой.       — Нет.       — Фэн Синь, — сказал Се Лянь. Он был таким, таким уставшим. — Ты нужен Му Цину.       — Я нужен тебе.       Выражение лица Се Ляня ничуть не изменилось.       — Нет. Я в порядке. Ты слышал, что он сказал. Ты знаешь, что у меня достаточно денег, чтобы позаботиться о себе. А у него нет. Тебе нужно пойти и помочь ему, потому что он не примет мою помощь, что бы я ни сказал или ни сделал.       — Я не пойду. Я не оставлю тебя, Се Лянь, я…       — Иди.

———

      Моросил дождь, когда он шел домой. Его плечи поникли, глаза открылись, затем закрылись, затем снова открылись, затем снова закрылись.       Се Лянь остановился перед пекарней, в лицо ему ударил дразнящий запах, уговаривающий его сделать несколько шагов, пока он не заберется внутрь.       Он увидел витрину с печеньем и заказал три имбирных печенья на вынос.       Сяо Хун был прав. Они были восхитительны. Вкус просачивался на его язык и оставался там надолго.       Его любимое блюдо.)

———

      Се Лянь обвивает Хуа Чэна своим телом, как старый усталый кот. Его голова прячется в ложбинке между шеей и плечом Хуа Чэна, его глаза закрываются, когда они вместе ложатся в постель, бок о бок. Как и должно быть.       И сквозь ночную тьму он говорит.       — На самом деле, — начинает он, играя с пальцами Хуа Чэна, переплетая их со своими, — я не знаю, помнишь ли ты. Моя… Моя семья. Мои родители владели компанией «Сяньлэ». Дела шли… довольно хорошо. Видишь ли, мы были довольно обеспечены. Ха-ха.       Хуа Чэн переминается с ноги на ногу, атмосфера вокруг них внезапно становится прохладнее. Его глаза, однако, по-прежнему пристально смотрят в лицо Се Ляня.       — Я помню.       Се Лянь продолжает.       — Семьи Фэн Синя и Му Цина работали… На нас. Семья Фэн Синя работала подчиненными в компании. Мать Му Цина работала непосредственно под началом моих родителей. Его отец умер, когда он был младенцем.       — Его мать занимала настолько высокое положение в рейтинге? — спрашивает Хуа Чэн.       Се Лянь качает головой.       — Она не работала в компании.       — Ага.       Му Цин и его мать жили в бедности, когда семья Се Ляня наняла их работать в особняке. Конечно, ребенок автоматически получил бы место в престижной частной школе, которую посещали Се Лянь и Фэн Синь, и что ж, поначалу переход не был гладким. Нет, на самом деле все было наоборот.       — Му Цин, — начинает Се Лянь, подтягивая колени, чтобы прижать их к груди. — Я думаю, чувствовал себя не очень хорошо из-за этого. Фэн Синь и я… Мы старались, чтобы он чувствовал себя как можно более желанным гостем. Он был нашим… моим лучшим другом. А Фэн Синь, знаешь…       — Не знал, как выразить свои чувства, — заканчивает за него Хуа Чэн.       Се Лянь смеется, звук хриплый и каким-то образом совсем не принужденный. Хуа Чэн, кажется, тоже реагирует на этот звук, его хватка на Се Ляне усиливается.       — Что-то вроде того, — тихо говорит Се Лянь, поджимая губы и наслаждаясь искрами тепла, вспыхивающими в его груди. — He… Му Цин сказал мне, что, по его мнению, я смотрю на него свысока.       — Ты не мог, — немедленно отвечает Хуа Чэн.       — М-м, — хмыкает Се Лянь. — После того, как мои родители погибли в аварии, Сяньлэ пошатнулось и… Все стало плохо, и я знаю, что это было эгоистично с моей стороны, но я ушел в отставку.       — Это было совсем не эгоистично, гэгэ, — говорит Хуа Чэн, поднимая их переплетенные пальцы и прижимаясь губами к костяшкам Се Ляня. Он поглаживает большой палец, и Се Лянь чувствует, как его сердце замирает. — Вообще-то, я, эм, узнал о твоей отставке из новостей.       Се Лянь поднимает взгляд.       — Новостей?       Хуа Чэн кивает.       — На самом деле, именно так я следил за тем, что ты делал. Я также видел статьи в новостях обо всем, что произошло с твоими друзьями, о том, как наследник двух правых рук Сяньлэ бросил его и предоставил ему самому управлять компанией.       Се Лянь резко выдыхает.       — Это… Это не то, что…       Хуа Чэн сжимает его руку.       — Я знаю, — шепчет он. — Я знаю, что все было не так. СМИ очень любят искажать истории людей, — еще одно пожатие, на этот раз чуть мягче. — То, что ты ссорился на публике, где все видели, не помогло.       — Ох, — тихо произносит Се Лянь. — Я бы… Я даже не думал об этом, — он сглатывает. — Тогда все должны знать.       — Это продолжалось всего несколько месяцев. Даже недель, — говорит Хуа Чэн. — Я уверен, что все уже забыли.       — М-м. Понятно.       Они погружаются в уютную тишину, в которой Се Лянь прижимается к телу Хуа Чэна невероятно близко, стремясь к любым крупицам тепла, которые он может дать. Их много, понимает он. Кожа Хуа Чэна холодная, но его сердце теплее, чем сияние солнца.       — Мне всегда было интересно, — шепчет Се Лянь, сдерживая волнение, когда озвучивает вопрос, о котором думал последние три года. — Что случилось с тобой за это время. Я никогда не видел тебя после того последнего раза на крыше с Фэн Синем и Му Цином. Не видел пока… — он издает невнятный звук. — Пока не все это.       Хуа Чэн смеется с придыханием.       — Я был там.       — Но ты перестал со мной разговаривать?       — Не совсем, — говорит Хуа Чэн. — Я хотел поговорить с тобой. Я хотел быть рядом с тобой, но ты был в таком стрессе. Я не хотел быть для тебя обузой, поэтому оставил тебя в покое.       Обузой.       Будто Хуа Чэн когда-либо мог быть обузой.       — Это был ты? — спрашивает Се Лянь.       — Это был я?       — Коробки с соком.       — Ах, — глаза Хуа Чэна мерцают в тусклом свете. — Что думает гэгэ?       — Да, — мгновенно отвечает Се Лянь. — Да, это был ты. Это не мог быть никто, кроме тебя.       Твердость его тона, должно быть, удивляет Хуа Чэна. Черты его лица не меняются, но его руки крепче сжимают руки Се Ляня, а затем он улыбается. Он наклоняется вперед и прижимается губами ко лбу Се Ляня, и Се Лянь думает, что мог бы вознестись на небеса от того, насколько счастливым он себя чувствует.       — Как ты думаешь, мне нужно поговорить с ними? — внезапно спрашивает он голосом не выше шепота.       Хуа Чэн хмыкает, будто глубоко обдумывая это.       — Если гэгэ хочет знать мое честное мнение, я думаю, что тебе никогда больше не нужно с ними разговаривать. Если ты увидишь их поблизости, развернись и уходи.       Се Лянь фыркает, слегка хлопая Хуа Чэна по бедру.       — Саньлан, — увещевает он.       Хуа Чэн хихикает, звук низкий и горловой.       — Я шучу, но совсем немного, — говорит он, затем драматично вздыхает. — Я знаю, как много они для тебя значат. Если ты думаешь, что разговор с ними улучшит ситуацию, тогда, конечно, тебе нужно. Я буду здесь. Я поддержу тебя, что бы ты ни решил сделать.       Его руки обхватывают Се Ляня, чтобы крепче сжать его тело, и Се Лянь погружается в ощущение того, что его обнимают.       Хуа Чэн продолжает:       — Мне очень больно говорить это, но я вижу, как они… заботятся о тебе. Из того, что гэгэ рассказал мне о том, что произошло, я вижу, как… все… могло бы быть. По-другому.       Он действительно с трудом выговаривает слова, с большим удивлением отмечает Се Лянь.       — Я понимаю, — говорит он. — Спасибо, что поделился со мной своим совершенно непредвзятым мнением, Саньлан.       — Очень непредвзятым, — как ни в чем не бывало говорит Хуа Чэн, прежде чем они слегка смеются, прижимаясь друг к другу лбами. Глаза Се Ляня закрываются, и он вдыхает аромат одеколона Хуа Чэна, кондиционера для белья Хуа Чэна, лица Хуа Чэна, Хуа Чэна, Хуа Чэна, Хуа Чэна.       А-Хун, думает он про себя, я рад, что ты снова нашел меня.       Несколько секунд спустя он придвигается ближе к Хуа Чэну и шепчет:       — Хорошо, я думаю… Я думаю, что это к лучшему, снова поговорить с ними неспешно.       — Неторопливо, — соглашается Хуа Чэн.       — Неторопливо, да.       И Се Лянь думает, что он, возможно, немного не в себе…       — Любовь — это когда все вокруг тебя унылое, монотонно-серое, а потом появляется этот особенный человек, и внезапно ты видишь только цвет.       — Мам, ты так относишься к моему отцу?       — Да, сын мой. И ты тоже когда-нибудь расскажешь о своем особенном человеке.       — Расскажу?       — Расскажешь.       … любовь.

———

      Наладить отношения с Фэн Синем и Му Цином гораздо легче сказать, чем сделать, понимает Се Лянь, пододвигая две чашки боба через стол, за которым они сидят. Молочный чай улун с травяным желе для Фэн Синя и жасминовый молочный чай с шариками для Му Цина.       Оба с половиной сахара, как они любят.       Или, может быть…       — Извините, — говорит Се Лянь, наблюдая, как они рассматривают свои напитки. — Я не был уверен, изменились ли ваши обычные заказы, поэтому я…       — Не изменились, — говорит Му Цин, тянется за соломинкой и с идеальной точностью прокалывает середину крышки. — Спасибо.       — Спасибо, Се Лянь, — тоже говорит Фэн Синь, и все трое погружаются в молчание, потягивая свои напитки.       Се Лянь ждет. Он наблюдает, как цветные кубики в чашках обоих одновременно уменьшаются, и когда в них остается едва половина, он откашливается.       Кажется, это оказывает немедленное действие. Губы Фэн Синя и Му Цина отрываются от своих соломинок, их взгляды впиваются в лицо Се Ляня.       Но прежде чем Се Лянь успевает что-либо сказать, Фэн Синь уже говорит:       — Твой сосед.       О Боже.       — Он твой парень, да?       О Боже.       — Эм, — красноречиво произносит Се Лянь. — Я…       — Он мне не нравится, — говорит Фэн Синь, ударяя кулаком по столу. Се Лянь морщится. — Он мне совсем не нравится. Кем он себя возомнил? Вытворяет такой ужас. Тьфу. Блядь.       Му Цин, чьи глаза закрыты, а ноги закинуты одна на другую, протягивает руку и бьет Фэн Синя по голове сбоку.       — Идиот, — шипит он, и да, это точно старые друзья Се Ляня. В этом нет сомнений; они совсем не изменились.       Фэн Синь прищуривается и смотрит на Му Цина.       — Что я уже сделал?       — Нельзя просто сказать кому-то, что тебе не нравится его парень.       — Почему нет?       — Потому что… Потому что он тебе не не нравится?       Фэн Синь усмехается.       — Это не очень убедительный аргумент, детка.       — Ладно, — говорит Му Цин, закатывая глаза. — Ты не говоришь Се Ляню, что тебе не нравится его парень. Мы даже не знаем, встречаются ли они. Се Лянь, он твой парень?       И снова все внимание возвращается к нему.       Се Лянь вздыхает, обхватывая пальцами соломинку и взбалтывая содержимое своего стакана.       — Да, — говорит он наконец. — Он… Мы не встречались, когда вы пришли, но…       — Тем не менее, мы приходили прошлым вечером, — перебивает Фэн Синь.       Се Лянь кивает.       — Верно.       — Итак, вы… — Фэн Синь делает странное лицо, которое Се Лянь на самом деле не знает, как истолковать. — Вы начали встречаться… после того как мы ушли?       Се Лянь снова кивает.       — Да.       — Черт, — говорит Фэн Синь.       — Наверное, так и было, — говорит Му Цин.       Лицо Се Ляня вспыхивает.       — Мы… Мы ничего такого не делали! О боже, вы оба.       — Хм, — говорит Му Цин, но оставляет все как есть, и Се Лянь не знает, должен ли он быть благодарен.       — Хорошо, значит, он твой парень, — говорит Фэн Синь, откидываясь на спинку стула. — Еще раз, как его зовут? Хуо Чан?       — Хуа Чэн, — мягко поправляет Се Лянь.       — Точно, — кивает Фэн Синь. — Хуа Чэн. Но ты называешь его…       — Саньлан, — говорит Се Лянь.       Очевидно, это неправильные слова, хотя Се Лянь на самом деле не понимает этого, учитывая, что он буквально просто отвечает на заданный вопрос, но Фэн Синь снова корчит гримасу, выражающую чистое отвращение, и это заставляет Се Ляня съежиться на своем месте.       Но он справляется со своими нервами и продолжает:       — Раньше я называл его по-другому.       — Раньше?       — М-м.       Му Цин берет инициативу в свои руки:       — Что ты имеешь в виду? Как ты его называл раньше?       И Се Лянь говорит:       — Раньше я звал его А-Хун.       Опять же, определенно не то, что нужно говорить, но это также служит толчком к разговору, который они должны вести: разговор об их прошлом, о том, что произошло, о стене, которая сломана и треснула и лежит между ними.       Фэн Синь и Му Цин смотрят на него широко раскрытыми глазами, и Се Лянь, как ни странно, чувствует облегчение. Это, конечно, означает, что эти двое ничего не забыли. После стольких лет воспоминания о последнем годе учебы в старшей школе остаются нетронутыми в их мозгах, точно так же, как и о Се Ляне.       — Нет, — шепчет Фэн Синь. — Ни за что, блядь. Получается… Хуа Чэн — это Сяо Хун?       — Да, — говорит Се Лянь, потому что это очень просто. Это он знает, как биение собственного сердца. — Да, Хуа Чэн — это Сяо Хун.       — Иисус Христос, — говорит Фэн Синь.       — Я так и знал, — говорит Му Цин, его голос становится тверже. Глаза Се Ляня расширяются, когда он садится на свое место и хлопает ладонью по деревянному столу. Он наклоняется ближе, впиваясь глазами в Се Ляня. — Я буквально… Я знал, что то, как этот парень смотрел на тебя тогда, было ужасно странно. Я просто не хотел ничего говорить, потому что ты был так непреклонен в том, чтобы дружить с ним, но, блядь, Се Лянь, — с этими словами он поворачивается к Фэн Синю и твердо кивает. — Хорошо, теперь ты можешь сказать, что тебе не нравится его парень.       — Спасибо, детка, — говорит Фэн Синь, прежде чем повернуться лицом к Се Ляню. — Мне совсем не нравится твой парень. Тебе лучше расстаться с ним.       — Я не буду этого делать, — спокойно говорит Се Лянь.       — А почему нет? — огрызается Фэн Синь. — У него явно отвратительные намерения! Что, он пришел в этот университет и сразу же разыскал тебя и тайком проник в твою квартиру? И теперь вы вместе? Се Лянь!       — Я тот, кто предложил ему комнату, — говорит Се Лянь. Он обдумывает свои следующие слова, прежде чем осторожно сказать:       — Квартира казалась пустой.       Возможно, это худшее, что можно сказать о них всех.       Сердце Се Ляня замирает в груди, когда лица Фэн Синя и Му Цина сразу вытягиваются. Бледные щеки, липкие пальцы, брови теряют свой изгиб. Все это происходит одновременно, а затем Се Лянь проглатывает свои слова обратно.       — Прости, — шепчет он, и это слово врезается в его сердце, как камень. — Прости. Ха-ха, вероятно, так оно и было… Этого не требовалось. Извини за это, я…       — Мне жаль.       Это говорит Фэн Синь. Дыхание Се Ляня перехватывает от огня.       Фэн Синь жмурится, выдавливая из себя слова.       — Я думаю о том, что произошло, каждый день моей жизни. Блядь. Я сожалею обо всем, Се Лянь. Я не должен был оставлять тебя, сука, я не должен был оставлять тебя, когда ты был в таком состоянии, когда тебе нужна была моя помощь.       Глаза Се Ляня теряют блеск. Его пальцы сжимают соломинку, ободок впивается в подушечки пальцев.       — Фэн Синь, — тихо говорит он. — Ты не должен. Ты не должен извиняться передо мной. Я был тем, кто сказал тебе уйти.       — Да, — говорит Фэн Синь. — Но с моей стороны было дерьмово на самом деле слушать тебя.       — Слушать меня было твоей работой, — мягко говорит Се Лянь. — Буквально.       — Тогда мне надо было уволиться, — говорит Фэн Синь твердым голосом. — Мне надо было бросить эту ужасную работу, и я должен был просто быть твоим другом.       — Му Цину нужна… — Се Лянь немедленно замолкает. Его взгляд перемещается туда, где сидит Му Цин, который был особенно тихим на протяжении всего мероприятия. Му Цин смотрит на какую-то точку на столе, его брови на лбу сошлись в тонкую линию. Се Лянь прикусывает губу. — Ах. Неважно.       — Нет, — внезапно говорит Му Цин. — Нет, ты можешь говорить все, что хочешь. Ты должен.       Се Лянь хмурится.       — Му Цин, я…       — Нет, — начинает Му Цин, заметно сглатывая. — Я не жалею, что позаботился о своей матери, когда ей понадобилась моя помощь.       Се Лянь ничего не говорит. Конечно, он это знает. В конце концов, если бы его мать заболела, он бы тоже бросил все, чтобы поехать и позаботиться о ней. Даже если бы это означало разрыв отношений с его лучшим другом. Даже если это означало, что он, возможно, никогда больше не увидит этого друга.       Он проглатывает эту мысль и тащится вперед.       — Ты не должен, — мягко говорит он. Его пальцы тянутся к подолу рубашки, и он крутит его между большими пальцами. — Конечно, ты не должен. Ты сделал то, что должен был сделать для своей семьи. Я бы сделал то же самое.       — Но, — говорит Му Цин, очевидно, решив проигнорировать все, что только что сказал Се Лянь. — Я не должен был… делать этого…       Се Лянь поднимает взгляд.       Фэн Синь толкает Му Цина в плечо.       — Тебе нужно яснее выражать свои чувства, — шипит он таким образом, что можно предположить, что он пытается помешать Се Ляню подслушивать. На самом деле это жалкая попытка. — Как Се Лянь узнает, о чем ты говоришь, если ты продолжаешь ходить вокруг да около?       — Может, ты заткнешься? — Му Цин огрызается на более обычной громкости, потому что у него, кажется, достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что на таком расстоянии Се Лянь мало что не смог бы услышать. Затем он прочищает горло и говорит:       — То, что я сказал о том, что ты смотришь на меня свысока. Мне не надо было этого говорить.       Прежде чем Се Лянь успевает ответить, Фэн Синь уже кивает.       — Да. Хорошо. Продолжай. Что мы говорим, когда извиняемся?       Му Цин пристально смотрит на него.       — Я твой парень, а не ребенок.       — С таким же успехом ты мог бы им быть.       — Извини?       — Это в прошлом, — перебивает Се Лянь. Он знает их как свои пять пальцев, и он всегда будет рядом, чтобы остановить их мелкие ссоры. — Все в прошлом.       И затем он улыбается.       Фэн Синь и Му Цин с легкостью отвечают на жест, а у Се Ляня чешутся пальцы. Его сердце чувствует себя целым.

———

      Хэ Сюань и Ши Цинсюань подходят друг другу, как два кусочка пазла.       — Я должен извиниться, да? — Ши Цинсюань рыдает на коленях у Се Ляня. Се Лянь улыбается ему сверху, проводя пальцами по его длинным каштановым локонам. — А-Лянь, ты хорошо ладишь с людьми. Дай мне совет!       Се Лянь моргает.       — Я? Хорошо лажу с людьми? Что заставляет тебя так говорить?       — Ты знаешь, — Ши Цинсюань неопределенно машет руками. — Ты просто… Такой. Это странно! От тебя исходят хорошие флюиды. Ты как крошечный баоцзы, такой милый и пушистый.       — Крошечный баоцзы, — монотонно повторяет Се Лянь. — Такой милый и пушистый.       — Да!       Се Лянь вздыхает и качает головой.       — Если ты думаешь, что должен извиниться, то так и должно быть, — обрывки его предыдущего разговора с Хэ Сюанем всплывают в памяти, и он замолкает. — Или… Ты мог бы подождать? Может быть, он тоже что-то планирует.       — Хэ-сюн ничего не планирует, — говорит Ши Цинсюань. Он потягивается, как кошка, его рука чуть не задевает щеку Се Ляня. Се Лянь уклоняется едва заметно, а затем смеется. — Он ничего не планирует, как всегда. Мы вместе отправились в путешествие после окончания средней школы, и он хотел удивить меня местом назначения, — он содрогается. — Это было море. Он взял меня с собой на море на два дня.       Се Лянь приподнимает бровь.       — Как пляж?       — Нет, — говорит Ши Цинсюань. — Там был причал, и можно было подойти к краю и посмотреть на океан.       — Это… романтично?       — Он разбил нам лагерь с палаткой и всем прочим прямо у моря. Потому что он сказал, что там чувствует себя как дома.       — Понимаю, — пауза. — Я — море.       Ши Цинсюань разражается смехом, и Се Лянь чувствует себя довольным собой.       — А-Лянь, — говорит Ши Цинсюань сквозь хихиканье. — Тот, кто в конечном итоге будет встречаться с тобой, получит абсолютный кайф. Ты умора!       О, точно.       Се Лянь забыл сообщить новость своему другу.       — Я встречаюсь с Саньланом, — спокойно говорит он, прежде чем начинается настоящий ад.       — Ты встречаешься с тем, с кем встречаешься, с кем встречаешься, Хуа Чэн, Хуа Чэн встречается с тобой, ты встречаешься с Хуа Чэном, ты и Хуа Чэн встречаетесь, ты с Хуа Чэном, Хуа Чэн, и вы вместе, вы…       — Цинсюань, — прерывает рыдания Ши Цинсюаня Се Лянь, кладет руку ему на плечо и хрипло смеется. — Успокойся. Дыши глубже.       — О боже, — говорит Ши Цинсюань. Его глаза широко раскрыты, как две маленькие планеты, которые остановились на своей орбите. — Ты… Что… Когда? Как? Когда?       — Не так давно, — говорит Се Лянь, складывая руки на коленях. — Всего, эм, три дня назад?       — Ты встречаешься с Хуа Чэном уже три дня и не сказал мне?       — Ага, — говорит Се Лянь. Он протягивает руку и потирает затылок, нежные каштановые пряди падают ему на глаза. — Я прошу прощения, что не сказал тебе раньше, Цинсюань. Я просто… Был занят.       Да, если «занят» означает доводить себя до безумия от беспокойства, прежде чем отправиться к двум своим старым друзьям и попытаться помириться с ними. Се Лянь действительно был очень занят.       Но о некоторых вещах лучше не говорить.       И так.       — Понимаю, — говорит Ши Цинсюань, потому что, конечно, он понимает. Се Лянь не стал бы думать иначе. — Иногда тебе просто хочется побыть несколько мгновений наедине с собой, только ты и твоя любовь.       Се Лянь улыбается.       — Да, Цинсюань. Да.       Белые зубы. Красивые улыбки. Сердце так переполнено, так близко к тому, чтобы лопнуть по швам.       Ши Цинсюань смеется, протягивает руку и берет Се Ляня за руки. Их пальцы ощущаются гладкими, как шелк, на тыльной стороне ладоней Се Ляня.       — Я устал, А-Лянь, — его улыбка становится шире. — Я так устал, и я так влюблен в Хэ-сюна.       Се Лянь мягко выдыхает через нос.       — Я знаю, — говорит он.       — Очень влюблен, — снова говорит Ши Цинсюань. Он отводит взгляд, в уголках их радужек мерцают искорки. — Ты когда-нибудь чувствовал это раньше? Ты чувствуешь то же самое со своим Саньланом прямо сейчас?       — Да, — немедленно отвечает Се Лянь.       Ему едва удается подавить румянец на щеках, прежде чем Ши Цинсюань снова смеется.       — Это хорошее чувство, — говорит он. — Ах. А-Лянь, когда-нибудь я выйду за него замуж.       — Я знаю, — говорит Се Лянь, а его сердце слегка подпрыгивает, когда он представляет шелк, смех и тонкую красную нить, соединяющую две руки. — Ты сделаешь это. Я знаю, что ты сделаешь.       — Он уже спрашивал, — говорит Ши Цинсюань. — Много лет назад он спросил меня, сможет ли он однажды стать моим мужем. Я сказал ему «да», конечно, он может, конечно, он сможет, больше некому.       Се Лянь слабо улыбается. Он хорошо помнит, как Хэ Сюань говорил ему об этом.       — О боже мой, — внезапно произносит Ши Цинсюань. — А-Лянь, что я делаю? Что я делаю?       Он суетится вокруг, явно что-то ища. Се Лянь услужливо встает с кровати, наблюдая, как загораются глаза Ши Цинсюаня, когда он видит свой сотовый телефон, спрятанный под одеялом. Он быстро берет его в руки, открывает и постукивает по экрану, и Се Лянь воспринимает это как сигнал вернуться на матрас.       — Цинсюань? — спрашивает он, удивленно приподнимая бровь.       — Прости, А-Лянь, — бормочет Ши Цинсюань. — Дай мне минутку, мне нужно… Мне нужно…       Он набирает номер и подносит телефон к уху.       Глаза Се Ляня расширяются.       — Забери меня, — это первое, что говорит Ши Цинсюань, когда линия соединяется. — Хэ-сюн, забери меня. Пожалуйста, забери меня. Я не могу, я не могу этого сделать. Пожалуйста, забери меня. Пожалуйста.       Тишина. Се Лянь наблюдает за происходящим, затаив дыхание.       Затем Ши Цинсюань снова говорит.       — Я говорю это по телефону, потому что я нетерпеливый, я скучаю по тебе и хочу, чтобы ты вернулся. Я хочу снова называть тебя своим парнем. Хэ-сюн, можно мне? Можно мне, пожалуйста? Умоляю?       Снова тишина. А затем Ши Цинсюань громко выдыхает, и Се Лянь вздрагивает от внезапности звука.       — Я поговорю со своим гэ, — говорит он. — Я обещаю, что поговорю со своим гэ. Он не понимает нас, Хэ-сюн, и никогда не понимал. А я… Что? О чем ты говоришь? Я… Нет, я не хочу выбирать. Что? Почему? — выражение лица Ши Цинсюаня меняется. — Хэ-сюн, ты и гэ значите для меня разное. Я не хочу целовать своего гэ, запускать пальцы в его волосы и держать его за руку. Я хочу делать это только с тобой.       У Се Ляня возникает смутное ощущение, что, возможно, ему не нужно здесь находиться, но прежде чем он успевает встать и выйти из комнаты, Ши Цинсюань снова заговаривает.       — Да. Да! Нет, послушай. Нет. Ты сейчас свободен? Давай встретимся. Я хочу поцеловать твои прелестные губки, Хэ-сюн. Хэ-сюн, я люблю тебя. Хэ-сюн.       Се Лянь отворачивается, чтобы дать им уединиться (ну, настолько уединиться, насколько это возможно в подобной ситуации), но он не может сдержать довольной улыбки, которая украшает уголки его рта.       Он не слышит, что Хэ Сюань говорит в ответ, но Ши Цинсюань разражается смехом несколько секунд спустя, и Се Лянь знает, что с ними все будет хорошо.

———

      — Привет, — говорит Се Лянь, проводя языком по рожку шоколадного мороженого.       — Почему я здесь? — спрашивает Хэ Сюань, но без возражений принимает от Се Ляня рожок с лимоном, потому что Хуа Чэн сказал, что это любимый вкус Хэ Сюаня.       Хэ Сюань облизывает его и тут же давится.       Брови Се Ляня хмурятся.       — Ты в порядке? Хэ Сюань?       — Лимон? — говорит Хэ Сюань, морща нос от отвращения. Он смотрит на мороженое в своей руке, затем бросает на него самый угрожающий взгляд, какой только возможен в человеческих силах. — Что за черт… Я думал, это ванильное.       — Саньлан сказал, что лимон — твой любимый, — говорит Се Лянь.       Хэ Сюань набрасывается на него.       — И ты поверил ему?       Се Лянь хмурится.       — Конечно, я поверил.       — Ну и черт с ним. Меня тошнит от лимона, и он это знает, — говорит Хэ Сюань, прежде чем сунуть рожок обратно в руки Се Ляня.       — Можешь взять его. Я не голоден.       Откровенная ложь.       — Ты всегда голоден.       — Хорошо, тогда заплати за мой ужин, — рассуждает Хэ Сюань.       Се Лянь улыбается.       — Хорошо, я так и сделаю.       — Отлично, — кивает Хэ Сюань. — Итак, почему я здесь?       — Я хотел поговорить с тобой.       — Ни хера себе.       Се Лянь наклоняет голову в сторону дорожки, и они вдвоем направляются к ближайшему ресторану.       — Я хотел поговорить с тобой о Цинсюане. Я был там, когда он звонил тебе вчера.       Хэ Сюань замирает. Он поворачивается, чтобы посмотреть на него.       — Телефон был на громкой связи?       Се Лянь ухмыляется.       — Почему? Ты сказал что-то смущающее?       — Да, — говорит Хэ Сюань. — И если ты слышал, это значит, что Хуа Чэн обо всем знает. А я не могу этого допустить.       — У тебя нет ни капли веры в меня.       — Ты все рассказываешь Хуа Чэну.       — Ты тоже все рассказываешь Цинсюаню, — возражает Се Лянь.       — Потому что А-Сюань — мой партнер.       — А Саньлан — мой парень.       Взгляд Хэ Сюаня поднимается, чтобы встретиться с его взглядом.       — Тогда, я думаю, мы оба глупы.       Интересно. На лице Хэ Сюаня нет и намека на удивление. Се Лянь подходит к нему на шаг ближе, сцепляет руки за спиной и наклоняется вперед.       — Саньлан уже сказал тебе?       — Сказал мне? — усмехается Хэ Сюань. — Он пришел вчера и три часа морочил мне голову, объясняя, почему он лучше меня и почему у него есть парень, а у меня нет.       — Но ты помирился с Цинсюанем, — говорит Се Лянь, уже зная, к чему это приведет.       — Точно, — говорит Хэ Сюань. — Ты бы видел его лицо, когда я ему это сказал. Бесценное. Я хочу вытатуировать это у себя на глазах.       — Я уверен, что это возможно, — услужливо говорит Се Лянь. — Я могу разобраться с этим для тебя, если хочешь. Я знаю парня, который управляет тату-салоном.       — Спасибо.       — Не за что.       Затем:       — Я снова общаюсь со своими друзьями.       — С теми, которые тебя бросили? — спрашивает Хэ Сюань, нисколько не выглядя обескураженным, потому что, конечно.       Се Лянь смеривает его взглядом.       — Что тебе сказал Саньлан?       Хэ Сюань усмехается, закатывая глаза и вытягивая руки за спину.       — Пожалуйста. Я надеюсь, ты понимаешь, что вся эта ситуация с соседом на самом деле не была совпадением.       Это заставляет Се Ляня задуматься.       — Что ты имеешь в виду?       — Или, ну, так оно и было, — поправляет Хэ Сюань. — Но, типа, это только потому, что ты чертовски мил для своего же блага.       — Я чувствую необходимость обижаться на это?       — Серьезно, — говорит Хэ Сюань. — Однажды я проговорился Хуа Чэну, что А-Сюань дружит с кем-то по имени Се Лянь, и он сразу же стал совершенно гребаным олухом, — тень улыбки появляется на губах Се Ляня, когда он наклоняется ближе, чтобы лучше слышать. — Он задавал мне всевозможные вопросы, например, как ты выглядел, сколько тебе было лет и так далее. А потом он… Сказал что-то странное.       — Что он сказал? — мягко спрашивает Се Лянь.       — Очевидно, — говорит Хэ Сюань. — И я не уверен, знал ли ты уже это или что-то в этом роде, но, очевидно, он знал тебя… Еще когда вы учились в старшей школе?       — Ага.       — Ты, кажется, не удивлен. Значит, это правда? Вы знали друг друга в старшей школе?       — Немного, — кивает Се Лянь. — Мы были… друзьями, в каком-то роде.       — Понятно, — кивает Хэ Сюань. — Ну, Хуа Чэн сказал, что он, ну, по сути, сделал этот университет местом своей мечты. Потому что ты здесь учился.       Губы Се Ляня приоткрываются. Он ничего не говорит.       — Он хотел… увидеть тебя или что-то в этом роде. Я не знаю, что за хрень творится в его тупой башке, но да. Я даже не знаю, почему я все это помню. Боже.       — Вернись, — говорит Се Лянь. — Что ты имеешь в виду, говоря, что я слишком мил для своего же блага?       — Ох, — говорит Хэ Сюань. — Хуа Чэн просто планировал снова подружиться с тобой через меня и А-Сюаня, но меня начала чертовски раздражать его постоянная болтовня о тебе, поэтому я попросил А-Сюаня переехать ко мне, чтобы я мог его выгнать. И… Потом ты предложил ему комнату.       — Ох.       — Боже, ты бы видел выражение его гребаного лица, когда я рассказал ему о твоем предложении. Он сразу же такой, — Хэ Сюань прочищает горло и повышает тон, ужасно подражая своему бывшему соседу. — Я не могу жить с Сюэчжаном! Это так неприлично! Он возненавидит меня! Он даже не помнит меня, как он может просто предложить свою комнату совершенно незнакомому человеку? — Хэ Сюань скривился. — Что-то типо такого.       — Я… Я понимаю, — говорит Се Лянь, голос становится мягким.       — Тьфу. Валовой. Ты улыбаешься так по-голубиному и все прочее.       — Да? — Се Лянь чувствует, как напрягаются его мышцы, а затем понимает, что да, это так.       Хэ Сюань смерил его взглядом.       — Ты хочешь вернуться домой, да?       Это не вопрос. Се Лянь смущенно улыбается.       — Ты только что дал мне много информации, Хэ Сюань, — говорит он. — Я думаю… Думаю, что хотел бы пойти домой и спросить Саньлана об этом.       — Да, да, — отмахивается от него Хэ Сюань. — Дай мне наличку. Я сам куплю ужин.       Се Лянь кивает, достает бумажник и передает его. Глаза Хэ Сюаня расширяются, когда он принимает его.       — Хорошо, конечно, меня все устраивает.       — Ты только что отдал мне весь свой кошелек.       — Да, есть такое.       — Ты доверяешь мне весь свой кошелек?       Се Лянь приподнимает бровь.       — Ты не дал мне повода не делать этого. Пока.       — Мило, — говорит Хэ Сюань, подбрасывая бумажник вверх и ловя его одной рукой. — Тогда я верну его тебе завтра. Все нормально?       — М-м-м.       — Тогда ты уходишь.       — Ага. Хорошо поешь!       — Спасибо, я думаю.

———

      Шаги Се Ляня, когда он входит в гостиную, легкие, его пальцы ног утопают в полу, когда он отбрасывает свою сумку в сторону и наклоняется над диваном, где сидит Хуа Чэн с открытым ноутбуком на коленях. Яркого синего света, исходящего от экрана, достаточно, чтобы осветить большую часть комнаты, потому что Хуа Чэн — это угроза, которая постоянно включает свой компьютер на полную яркость.       (— Ты уверен, что дело не только в том, что у тебя плохое зрение?       — Гэгэ, мое зрение идеально, и я очень обижен!)       Пальцы Се Ляня скользят по плечам Хуа Чэна, и тот протягивает руку, чтобы обхватить Се Ляня, подносит к губам и нежно целует костяшки пальцев. Се Лянь хихикает от легкого, как перышко, прикосновения, затем чувствует, как губы Хуа Чэна изгибаются в улыбке под его ладонью.       — Ты опоздал, — бормочет Хуа Чэн.       — М-м, — говорит Се Лянь, сворачиваясь калачиком на диване и занимая место рядом с Хуа Чэном. — Я собирался пойти поужинать с Хэ Сюанем.       — Собирался?       — Мы не зашли так далеко, — признается Се Лянь. — Я оставил его.       Хуа Чэн одобрительно кивает.       — Отлично. Оставь его голодать.       — Я отдал ему свой кошелек, чтобы он мог пойти и купить что-нибудь для себя.       Это заставляет Хуа Чэна широко раскрыть глаза.       — Гэгэ!       Но Се Лянь плавно переходит к другой теме, придвигаясь ближе, пока их колени не оказываются плотно прижатыми друг к другу. Он позволяет своей руке блуждать, его пальцы рисуют круги на ткани джинсов Хуа Чэна. Он улыбается и говорит:       — На самом деле, Хэ Сюань рассказывал мне сегодня кое-что интересное.       Хуа Чэн фыркает.       — Ты только что сделал ему настоящий комплимент. Будто все, что слетает с его губ, интересно.       — Это было о тебе.       — Я беру свои слова обратно, — говорит Хуа Чэн, выпрямляясь и глядя прямо на него. — Наверное, это было очень интересно, что бы он там ни сказал. Что он сказал?       Се Лянь едва сдерживает смех, качая головой и щелкая указательным пальцем по щеке Хуа Чэна.       — Он рассказал мне все о том, как ты усердно работал в старшей школе, чтобы иметь возможность поступить в тот же университет, что и я.       Хуа Чэн замирает.       — Черт.       — Это не так уж плохо, — быстро говорит Се Лянь. — Я… Я тронут, Саньлан, что ты это сделал.       — Я собираюсь убить эту рыбу, — говорит Хуа Чэн, отползая от задыхающегося Се Ляня в попытке подняться на ноги. Брови Се Ляня сдвинулись, и он вцепился в бока Хуа Чэна, пытаясь притянуть его вниз и удержать рядом с собой. Уместно. Очень уместно. — Гэгэ… Что ты такое… Гэгэ, прекрати. Гэгэ, ты слышал, что я сказал? Я сказал, что мне нужно пойти и убить эту…       — Послушай меня, — говорит Се Лянь сквозь зубы, опуская Хуа Чэна вниз, пока вся его верхняя половина не оказывается прямо у него на коленях. Он сжимает пальцами плечи Хуа Чэна, чтобы удержать его на месте. — Прекрати сопротивляться. Я тебя не отпущу.       — Как романтично, — говорит Хуа Чэн из-под него, глаза мерцают, когда он смотрит в лицо Се Ляня.       Се Лянь нежно улыбается, затем наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на губах Хуа Чэна. Когда он отстраняется, то поднимается всего на несколько сантиметров, их дыхание смешивается.       Хуа Чэн поджимает губы и невинно хлопает глазами.       — Еще, гэгэ?       — Нет, — говорит Се Лянь. — Если только ты не хочешь поговорить со мной об этом.       Хуа Чэн немедленно возвращает на свое лицо отсутствующий взгляд.       — Думаю, больше никаких поцелуев для гэгэ.       Се Лянь дует ему в лицо. Хуа Чэн визжит, как ребенок, и откатывается в сторону, но Се Лянь хватает его за руку и тянет обратно.       — Я не понимаю, — говорит он тогда, потому что знает, что даже если Хуа Чэн не захочет говорить с ним об этом, он это сделает хотя бы для того, чтобы подшутить над ним. — Мы не… Мы даже не знали друг друга так долго. Мы разделили, сколько, два обеда? Может, три?       — Три, — кивает Хуа Чэн, но на этот раз его голос звучит мягче. — Под плакучей ивой, на крыше, и один с твоими друзьями.       — Верно, — говорит Се Лянь. — Ах… Тот третий раз, должно быть, был для тебя не очень веселым.       — Я не хотел совать нос не в свое дело, — говорит Хуа Чэн. — Ты… Очевидно, ты проходил через что-то трудное и не хотел мне говорить. Я уважал это.       — Спасибо, — искренне говорит Се Лянь. — Я… Ты не представляешь, как много это для меня значило. Не обязательно говорить об этом.       — Гэгэ может говорить со мной о чем угодно, — говорит Хуа Чэн. Их положение не самое идеальное для разговоров, но Се Лянь не хотел бы, чтобы было по-другому. Вот так он может провести пальцами по длинным волосам Хуа Чэна, а Хуа Чэн может переплести пальцы его свободной руки со своими собственными. — Но только если ты захочешь, — продолжает Хуа Чэн. — Я никогда не буду заставлять тебя рассказывать мне то, что тебе неудобно или чем ты не готов поделиться.       Странно знать, что о тебе заботятся. Странно также иметь кого-то, о ком можно заботиться.       Се Лянь думает, что он не будет против, если привыкнет к этому.       — Саньлан, — шепчет он теперь. — Ты потанцуешь со мной?       Хуа Чэн на долю секунды выглядит удивленным этой просьбой, но затем он слезает с колен Се Ляня и отряхивает свои штаны. Он протягивает Се Ляню руку, и когда он поднимает его, их груди прижимаются друг к другу, как магниты на противоположных концах пустыни. Се Лянь удовлетворенно хмыкает.       И затем Хуа Чэн кладет руки на бедра Се Ляня, источая приятное тепло, и ведет его в неуклюжем вальсе, вокруг них эхом разносится смех.       — Гэгэ добрый, — говорит Хуа Чэн, кружа Се Ляня по их гостиной. Пол кажется Се Ляню шершавым и царапающимся под пальцами ног, но его это не волнует настолько, чтобы сильно задумываться об этом. Хуа Чэн продолжает:       — Гэгэ — самый добрый человек, которого я когда-либо знал.       — Саньлан слишком добр ко мне, — говорит Се Лянь, качая головой.       Хуа Чэн ухмыляется, а затем обхватывает Се Ляня руками за поясницу, позволяя ему упасть, и вовремя подхватывает, наклоняясь над его телом и опуская вниз.       — Просто хорошо, — говорит он. — Не слишком хорошо. Ты заслуживаешь всего и даже большего.       Он наклоняется, чтобы поцеловать его, и Се Лянь улыбается ему в губы.       — Мой Саньлан, — шепчет Се Лянь, когда они отрываются друг от друга, обхватывая ладонями лицо Хуа Чэна и проводя большим пальцем по линии его челюсти. — Мой А-Хун.       Дыхание Хуа Чэна прерывается, и он поднимает Се Ляня, пока они не оказываются друг перед другом.       — Гэгэ не называл меня так много лет, — говорит он.       Се Лянь задумчиво хмыкает.       — Ты бы хотел, чтобы я это делал чаще?       — Я не против, — говорит Хуа Чэн, хватая его за руки и крепко сжимая их. — Пока ты зовешь меня по имени.       Где-то далеко океан поет песню.       А позже, глубокой ночью, когда они свернутся калачиком под одеялом, их руки и сердца переплетутся. Тук-тук, тук-тук-тук. Шквал красок, светящиеся капельки пота, стекающие по их обнаженным спинам.       — Я скучал по тебе, — выдыхает Хуа Чэн в шею Се Ляня.       Се Лянь вздрагивает, его губы приоткрываются, когда Хуа Чэн в миллионный раз за эту ночь прижимается к ним.       — Я больше никогда тебя не покину.       Это не более чем шипение посреди глухой ночи, но в этот момент Се Лянь чувствует себя живым.       — Обещаешь?       — Конечно, — следующий поцелуй сладок, как сахарная пудра, тягучий мед и водянистое тепло. — Обещаю. Я люблю тебя, мой А-Хун.       Нежное жужжание.       — Этот А-Хун тоже любит своего Сюэчжана, всем, что в нем есть.       — Этот Сюэчжан любит своего А-Хуна. Этот гэгэ любит своего Саньлана.       — А этот Саньлан любит своего гэгэ.       Хуа Чэн переворачивается, пока не оказывается спиной к Се Ляню на кровати, а Се Лянь смеется и прижимается прямо к нему. Он обвивает рукой и ногой талию Хуа Чэна и притягивает его ближе, уткнувшись носом ему в шею.       — Я чувствую себя немного уставшим, — шепчет Хуа Чэн, когда Се Лянь утыкается носом в его ухо. Это сопровождается зевком.       Се Лянь целует его в шею сзади.       — Ты бы хотел поспать?       — М-м.       Хуа Чэн бормочет во сне, узнает Се Лянь. Нежное бормотание, пока Се Лянь рисует созвездия на обнаженной коже его предплечий. Он остается в таком состоянии, кажется, годы, но это могут быть часы, минуты, секунды.       Последнее, что видит Се Лянь, — это красная футболка Хуа Чэна, винно-красная киноварь, как свет сквозь закрытые глаза. Последние мгновения восхода солнца. А затем его затягивает под воду, синева луны отбрасывает тени на его веки. Колыбельная, убаюкивающая его, убаюкивает.       (Позже, когда рассвет разливается над горизонтом, он просыпается и обнаруживает, что улыбается.)

Перевод длился с 20 января 2024 года по 28 января 2024.

Количество слов составляет 47310.

Спасибо за прочтение!