Oh Notre Dame...
30 декабря 2023 г., 22:41
Квазимодо, прихрамывая, брел в сторону Собора Нотр-Дам. Величественное здание церкви было словно огромное чудовище: ужасное, и в тоже время прекрасное в своем величии. Готический храм был домом для 20-летнего Квазимодо-горбуна на протяжении 16 лет. Огонь в кельях башен не горел, но природа, отобравшая у молодого звонаря слух и нормальную внешность, подарила ему острое зрение. Поэтому он заметил крошечный огонек свечи в «покоях» Эсмеральды.
«Она не спит… - обеспокоенно подумал юноша – может кошмар?».
Это было возможной причиной того, что цыганка не спала. После того, как она подверглась нападению Фролло, ее еженощно донимали ужасные сны.
Поднявшись наверх, горбун приоткрыл дверь в келью и увидел Эсмеральду. Девушка стояла у самых перил, глядя в бескрайнее черное небо. Ее прямая, напряженная спина была прикрыта пышными темными волнами волос.
– Все хорошо? – глухо спросил Квазимодо, чувствуя, что в горле пересохло, а туман вина мгновенно испарился – Вы не спите.
– Почему ты ушел? – цыганка повернулась, от чего волосы взвились вихрем. Зеленые, почти кошачьи глаза ее источали страх, гнев, беспокойство и… радость? Да. Радость. Она сорвалась с места, и размахивая кулаками бросилась на юношу.
Квазимодо даже не почувствовал, как сжатые в кулаки руки Эсмеральды с силой коснулись его мощной груди. Цыганка осыпала его ударами, проклятиями, а сам звонарь видел, как по ее милому, разозленному личику катятся слезы, которые она так отчаянно пыталась скрыть. Горбун, словно не чувствуя боли, терпел все удары, понимая, что даже это не заставит его прекратить любить эту девушку. Наконец, остановившись, Эсмеральда, тяжело дыша, подняла гневный взгляд на Квазимодо, словно ожидая его оправданий.
– Я думал что Вы не хотите меня видеть – понуро ответил горбун, опуская голову – Вы так злились на меня…
– Да! – выпалила она – Да, я злилась на тебя! Ты притащил те цветы, показав мне, что я глупая девочка, которая повелась на красоту смазливого паренька!
– Вы поняли это? – удивился горбун, испуганно поднимая голову. Сейчас, возможно, решится все.
– Да! – голос цыганки сорвался, и Квазимодо увидел, что в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на чувство вины – Я поняла, что Феб видел во мне лишь предмет плотских утех! В отличии тебя…
Сердце звонаря ухнуло куда-то вниз, к пяткам. Веселый голос цыганки стал тихим, глухим и скорбным. Она опустила голову, ее волосы закрыли миловидное личико, по которому уже откровенно текли слезы. Девушка тихо всхлипывала, а ее покатые плечи подрагивали. Она медленно опустилась на тюфяк и обхватила свои колени, уткнувшись в них носом. Рыдания возлюбленной ножом полоснули по доброму сердцу горбуна, и тот неловко подошел ближе.
– Не плачьте… - с трудом выдавил Квазимодо, понимая, что не может глядеть на нее. Не перенесет ее слез. – Прошу Вас, Вам не нужно плакать…
– Ой, ты прямо знаешь, что мне нужно, а что не нужно – слабо огрызнулась Эсмеральда, не поднимая головы. Но буквально через несколько секунд она уже мягче продолжила – Иногда, лучше разреветься, как следует, чтобы потом не реветь при любой неприятной ситуации. Но ты вряд ли меня поймешь…
Тут звонарь все же смог прийти в себя. Он, прихрамывая, подошел к девушке и бесшумно опустился рядом. Он был сильно выше ее, и рядом с широкоплечим мужчиной, хоть и горбуном, Эсмеральда казалась такой маленькой и хрупкой, что казалась совсем ребенком. Мощные руки Квазимодо приобняли цыганку за плечи. В ответ на это, она вздрогнула и попыталась отодвинуться, но звонарь так же осторожно, но уверенно притянул девушку к своей широкой груди.
– Не трогай меня! – начала было слабо отпираться Эсмеральда, отталкивая от себя мужчину, но тот все же сумел обнять ее.
Его широкие, теплые руки словно состояли из сплошных мускулов, они были грубыми, шершавыми, но приятными, казались настоящим щитом от всего, что было вокруг. Девушка, не в силах сопротивляться, еще несколько секунд ерзала в объятиях Квазимодо, но вскоре, обхватила его торс руками и уткнулась носом в его пропахшую ладаном кофту, под которой чувствовалась напряженная, мускулистая, мерно вздымающаяся грудь. Квазимодо постарался не напрягаться, ощущая, как Эсмеральда крепко прижалась к нему, обхватывая тело звонаря ручками. Сердце едва не пускалось вскачь. Горбун осторожно поглаживал девушку по плечам, по распущенным темным волосам, ощущая, как дыхание цыганки успокаивается, а через несколько минут прекратились и всхлипы.
– Квазимодо – хрипловатым шепотом произнесла Эсмеральда, поднося одну руку к покрытой шрамами и легкой щетиной щеке горбуна. Он открыл глаза и встретился с извиняющимся взглядом девушки. В его синих омутах полыхнула надежда, но тут же сменилась нежностью – Мой милый Квазимодо, прости меня!
– За что? – не понял звонарь.
Эсмеральда чуть приподнялась в объятиях горбуна и обняла парня за шею. В ее глазах снова стояли слезы. Только, то были уже слезы вины. Девушка крепко прижалась к Квазимодо, зарываясь пальчиками в жесткие, торчащие в разные стороны волосы звонаря. Она нежно гладила его по шее, щекам, спине, с легкой улыбкой отмечая, как неловко, как робко касается ее Квазимодо, чья горбатая спина вздымается в такт глубокому дыханию.
– За то что я была груба с тобой – Эсмеральда отстранилась, давая парню возможность понимать ее. Девушка тонула в абсолютно синих, словно глубины морей, добрых и бескорыстных глазах молодого звонаря. Сейчас, для нее не существовало пугающего лица, горбатой спины, чуть кривого глаза и перекошенных плеч, которые внушали ужас и отвращение многим людям. Был лишь обычный человек, единственный, любящий ее, Эсмеральду, безродную цыганку человек. – За…
– Я не смею сердиться на Вас… – опустив глаза, произнес горбун, чувствуя, что к горлу подступает ком, а в ушах резко что-то зашумело.
– Не перебивай! – грозно сказала девушка, вновь рукой поднимая голову звонаря. Ее тонкие пальцы коснулись его шершавых, тонких губ, заставляя замолчать – Я жутко виновата перед тобой. В том, что накричала, когда ты не смог привести Феба, в том, что игнорировала тебя после того, как ты принес те цветы, в том, что глупо боялась тебя, не воспринимала. Это было очень грубо и ужасно с моей стороны. Потом, я так и не смогла пересилить свою проклятую гордость, чтобы признать, что капитан не любит меня. По той же причине я, разозленная, не поблагодарила тебя за то, что ты проводил ночи без сна, когда меня мучили кошмары, за то, что сторожил меня, и как вырвал меня из лап Фролло. А я… я не замечала всего этого, ослепленная своими глупыми чувствами к человеку, которому толком не была нужна. Прости меня за все это, мой милый Квазимодо!
Она выдавила из себя слабую улыбку, видя, как юноша сначала побледнел, а потом залился румянцем. Горбун пытался осознать все сказанное девушкой, понять: смеет ли он винить ее в том, что только что та выдала ему? И понять в принципе, что сейчас происходит. Все-таки, может он и полюбил алкоголь, но алкоголь точно возненавидел его.
«Мой милый Квазимодо… – мысленно прокручивал у себя в голове молодой звонарь. Эта фраза была сказана несколько иначе, чем в тот раз, когда он решил привести к цыганке Феба – Как странно…»
Глядя в изумрудно-зеленые очи Эсмеральды, горбун вдруг понял, что видит в них что-то странное, то, чего не видел в них прежде: любовь…
– Вам не за что просить прощения – едва ли не шепотом промолвил звонарь, чувствуя, как заходится сердце. И его, и цыганки. – Но сейчас, Вы заранее, простите меня, мадмуазель.
– Что случилось? – обеспокоенно спросила девушка, обхватывая его лицо своими руками. Но он молчал, пытаясь отвести взгляд. В душе цыганки поселились беспокойство и паника – Квазимодо, ответь мне! Прошу тебя!
Горбун посмотрел в ее прекрасные глаза и наконец-то решился. Прокрутил в голове весь сегодняшний вечер, и решился…
– Я люблю Вас, Эсмеральда! – с трудом выдавил молодой человек, ощущая, что сердце его убежало куда-то под землю. Он закрыл глаза, ожидая смеха, проклятий, пощечины. Чего угодно, но не того, что произошло в следующий миг.
– Я тоже, тоже люблю тебя, Квазимодо – чуть срывающимся от слез радости голосом произнесла цыганка, оглаживая покрытое рубцами лицо молодого мужчины. Она знала, что несчастный звонарь неравнодушен к ней, и знала, что сама уже испытывает к своему спасителю уже не чувства благодарности, а нечто СИЛЬНО БОЛЬШЕЕ. Большее, чем чувства к Фебу. И куда более реальное и глубокое.
– Правда? – как-то глупо прозвучало это слово, сорвавшееся с губ звонаря. Так тихо, загнанно и отчаянно, что Эсмеральда невольно улыбнулась, и прикрыв глаза, прильнула губами к грубой, красной от смущения щеке горбуна. Он как дурак расплылся в глупой улыбке, неверящим взглядом глядя на девушку.
Квазимодо словно молния ударила. Эрик сказал ему, что все будет хорошо, и, черт возьми! Призрак Оперы был прав! Все было лучше, чем хорошо!
– Правда! – прошептала Эсмеральда.
Опустив полные слез глаза на полные губы цыганки, Квазимодо нерешительно потянулся к ним, и через миг, слился в чистом и нежном поцелуе с девушкой, о которой мог лишь мечтать. Молодой звонарь неумело, робко сминал губы возлюбленной своими, ощущая на них влагу соленых слез. То были слезы счастья, катившиеся по лицу Эсмеральды. Всю свою жизнь она искала мать, человека, который любит ее. Но вместо родительницы, нашла того, с кем была счастлива, с кем была любима.
Дверь распахнулась, заставив влюбленных разорвать поцелуй и повернуться к двери в немом шоке. На пороге стоял запыхавшийся и бледный как смерть Пьер Гренгуар. Его черные кудри беспорядочно топорщились, а синий плащ был измазан кровью.
– Пьер! – Квазимодо отпустил девушку и та кинулась к поэту, крепко обнимая того за шею – Что ты тут делаешь?
– Собираюсь спасти вас обоих! – хрипло проговорил Гренгуар, после недолгих, но крепких объятий, отстраняясь от нареченной жены – Квазимодо, вставай, друг мой! Надо бежать как можно скорее!
– Что произошло? – напряжение, исходившее от поднявшегося во весь свой рост горбуна, заставило Пьера слега испугаться. Он конечно успел познакомиться с обитателем колоколен храма, но уж никогда не поверил бы в то, что сможет испугаться его. Не уродства, а того напряжения, волнами исходившего от Квазимодо. Он выглядел именно так, каким Пьер представлял храброго героя одной из своих мистерий, однако, к сожалению, это произведение пропало года три назад.
– Весь Двор Чудес сейчас идет на Собор с целью разграбить его и вызволить Эсмеральду – поэт взмахнул рукой в сторону ошарашенной цыганки, чье смуглое лицо буквально за секунду стало белым, как мел. Красное от подъема по лестнице лицо молодого поэта, обычно очень привлекательное, сейчас исказилось гримасой отчаяния, страха и решимости. – Повторяю, надо уходить как можно скорее. Клопен словно сошел с ума.
– Клопен? – воскликнула цыганка, вспоминая своего «брата», вырастившего девушку той, кем она являлась. – Это его идея взять храм штурмом?
– Ну как тебе сказать – только что красный Пьер побледнел и запустил тонкие, словно паучи пальцы в свою кудрявую черную шевелюру – Я сильно напился и в шутку предложил это. Но кто же знал, что Труйльфу воспримет это буквально! И не надо на меня так смотреть! – воскликнул Пьер, видя, как гнев закипает в лице девушки – Эсмеральда, я был пьян, и просто ляпнул, что попало. А так, мы все это время искали способы тебя спасти. Не злись, моя дорогая!
– Это самый глупый поступок, Пьер – скептически вздохнула девушка, пытаясь скрыть улыбку, выскакивающую каждый раз, когда она кидала взгляды в сторону Пьера и Квазимодо – Однако, все равно спасибо.
– В общем, сейчас, будет самым правильным решением сбежать отсюда. Причем сбежать туда, где не знают о повешенном на тебя обвинении – проговорил Гренгуар. – и желательно, чтобы Фролло от этом не узнал.
– Квазимодо, милый, - девушка схватила посуровевшего звонаря за мозолистую руку и потянула к выходу – Пошли! Надо предотвратить эту бойню, пока еще можно!
Мужчина лишь коротко кивнул и они, вслед за Пьером поспешили вниз.
Пока они бежали по крыше Собора, (это было единственным и наиболее безопасным способом выбраться, ведь встретить Клода там было очень маловероятно), Эсмеральда краем глаза заметила движение, а затем…
– КВАЗИМОДО! – закричала девушка, на миг, забыв, что возлюбленный ее глух – ПЬЕР! Помогите!
– Не подходите! – к горлу цыганки прижалось острое лезвие ножа, а ее тело сжали худые и твердые, словно цепи, руки. От звука голоса напавшего у несчастной девушки затряслись поджилки. Клод Фролло прижимал ее к себе, и теперь, девушка снова испытала тот животный ужас, что явился к ней на эшафоте. – Не подходите, иначе я клянусь Люцифером, что убью ее!
Мужчины стояли, не зная, что предпринять. Архидьякон внушал страх одной своей внешностью: он стал тощим, словно скелет, кожа туго обтягивала его череп, темные, ввалившиеся глаза горели огнем безумия и злости. Черные с проседью волосы торчали в разные стороны, а в правой руке его был острый кинжал, прижатый к лебединой шее Эсмеральды.
– Господин, отпустите ее, прошу Вас – покорно произнес Квазимодо, осторожно подходя к священнику – На Собор идет вооруженная толпа, и надо…
– МОЛЧАТЬ! – завопил Фролло, еще крепче сжимая цыганку, по лицу которой катились слезы.
И лишь Пьер заметил, как ее рука проникла в разрез на белой юбке и крепко сжала тонкий нож, который носила с собой всегда.
«Господи, помоги ей!» – мысленно взмолился поэт, понимая, что сейчас – тот самый момент, в который даже неверующий человек начнет молиться Богу.
– Уходите отсюда! – прорычал Клод, все еще держа девушку – ВОН!
– Господин, отпустите ее! – голос Квазимодо стал ужасно спокойным и звонарь, начал прихрамывая подходить ближе, видя в глазах Фролло неподдельные шок, гнев и… страх? Да! Архидьякон боялся его! Боялся того, кого вырастил, кого ненавидел. – Отпустите!
– Нет! – завопил мужчина, и звонарь с ужасом увидел, что по шее Эсмеральды течет струйка крови – Если она не будет моей, то она не будет ничьей!
– Квазимодо… - одними губами произнесла цыганка с таким отчаянием в глазах, что у горбуна сердце облилось кровью – Прошу, помоги мне!
– Я не позволю Вам причинить ей вред! – прохрипел звонарь, побежав в сторону своего господина, и тут…
– ААААА! – заорал архидьякон.
Эсмеральда изловчилась и воткнула свой ножик прямо в ногу Фролло, и едва успела увернуться от кинжала, который находился в слишком опасной близости от бьющейся на шее жилы. Цыганка, словно змея, вывернулась и бросилась к горбуну, который на миг прижал ее к себе, а затем задвинул ее за свою широкую спину, ограждая от разгневанного Клода.
– Отдай мне ее! – Фролло, чьи глаза налились кровью, хромая набросился на Квазимодо, который мгновенно толкнул Эсмеральду Пьеру, тут же подхватившему впавшую в полубессознательное состояние девушку. – Она моя!
Безмолвно, словно огромная черная тень, Квазимодо двинулся на своего «отца». Теперь, когда звонарь видел его истинное лицо, смотрел, как архидьякон угрожает цыганке, он уже не боялся его ослушаться. Фролло с ревом бросился на горбуна, держа в руках острый кинжал, которым замахивался на юношу. В глазах священника пылало безумие, которое заставило спину Квазимодо покрыться мурашками. Но он все равно твердо стоял на ногах, готовясь к бою.
Клод замахнулся ножом, ярко сверкнувшим прямо у самого глаза горбуна, но тот, ловко увернувшись, схватил руку «отца» своей гигантской ладонью. Лицо Квазимодо был пустым, но во взгляде читался неподдельный, истинный гнев, вперемешку с отчаянием. Он с легкостью сдерживал руки Фролло, который, скрипя зубами, пытался пырнуть звонаря ножом.
– Бегите! – взревел Квазимодо, отбрасывая архидьякона куда-то в сторону горгулий. – Быстро!
– Нет! – девушка начала вырываться из хватки Пьера, причем что у девушки, что у мужчины, в глазах читался страх. Страх за несчастного звонаря, который мог погибнуть сегодня в дождливую ночь, обагрив своей кровью величественное здание Собора Нотр-Дам. – Пьер, пусти меня!
– Надо бежать! – Гренгуар кинул взгляд вниз, где раздавались крики Клопена Труйльфу, Его Величества короля Алтынного. Внизу стали явственно слышны голоса, а через миг загорелось множество факелов и в двери Собора что-то ударило. – Не упрямься!
Пьер силком потащил извивающуюся и бьющуюся в истерике Эсмеральду в сторону лестниц. Она пыталась брыкаться, тянула свои руки в сторону звонаря, который отчаянно пытался сдержать натиск своего «отца».
– Нет! – кричала девушка, ощущая, как сердце готовится разорваться на части – Нет!
– Уводи ее! – послышался хриплый рык обернувшегося к девушке горбуна, однако это было действие, заставившее его ненадолго потерять бдительность.
Все случилось в мгновение ока: Гренгуар и цыганка были уже на лестнице, когда в свете молнии блеснул кинжал Фролло, занесенный над Квазимодо и последний, неудачно ступив, поскользнулся, падая на спину. Клод не заставил себя долго ждать: он вскочил на звонаря и занес лезвие над горбуном.
– Либо мне, либо никому! – с безумным смехом прокаркал архидьякон, с силой ударяя юношу ножом в живот – Я уничтожил капитана, уничтожу и вас всех!
Из груди Эсмеральды вырвался дикий крик, мгновенно смешавшийся с шумом дождя, орами толпы и топотом копыт, издаваемым конями прибывших на площадь солдат. В ее душе что-то оборвалось, когда она увидела полившуюся на крышу кровь. Пьеру едва хватило сил на то, чтобы сдержать разъяренную девушку и суметь потащить ее вниз.
Тело Квазимодо пронзила дикая боль, сравнимая лишь с той, что испытал звонарь в тот зимний день своего колесования. Но, как и тогда, он не издал ни звука, лишь шумно задышал, выпуская из ноздрей и рта облака пара. Теплая кровь мгновенно пропитала его кофту. Разум начал медленно таять, однако горбун все же сумел оттолкнуть от себя бешено смеющегося Фролло. Да оттолкнул его с такой силой, что архидьякон отлетел в одну из горгулий и врезался в нее спиной.
Квазимодо, пошатываясь и держась за живот, подошел к Клоду. Сквозь его подрагивающие пальцы лилась кровь, смешиваясь с дождевой водой. Гнев затуманил разум горбуна, и сейчас, ему было наплевать на то, что он может погибнуть, на Собор, который сейчас собирается разграбить огромная толпа бродяг, выдалбливающая тараном дверь на то, что сейчас, перед ним стоит его «отец». Человек, спасший его, вырастивший, давший имя, голос, работу и дом. Но именно этот человек, архидьякон Клод Фролло, священник и алхимик в одном лице, сейчас стал для молодого звонаря олицетворением истинного зла, самим Дьяволом в человеческом обличии.
– Никто, даже ты, отец – тихо, но с искренним гневом проговорил Квазимодо, почти вплотную подходя к затравленно озиравшемуся по сторонам священнику, в чьих глазах плясали огни презрения и ужаса – не смеет причинять вред Эсмеральде!
– Эту чертовку ждет либо костер, либо виселица, и даже ты не сможешь этому помешать, глухой уродец! – яростно прошипел Фролло, снова бросаясь на горбуна, и снова пыряя его кинжалом, на этот раз куда-то в грудь – Я уничтожу тебя, а затем и ее!
Разум Квазимодо помутился. Он, собрав остатки сил, схватил архидьякона за шею своими огромными руками и крепко сжал ее, перекрывая ток воздуха. Лицо Фролло покраснело и наполнилось истинным ужасом перед своим воспитанником. Он воткнул кинжал в мощное плечо горбуна и тот, лишь громко вдохнув от боли, еще крепче сжал горло «отца». Ему уже не было больно.
– Отпусти… - прохрипел Клод, пытаясь вырваться. Квазимодо схватил левой рукой (другая так и продолжала держать Фролло за шею) обе руки священника, который уже не сопротивлялся, чувствуя, что погиб. С диким, нечеловеческим ревом вскочив на парапет галереи, горбун перехватил архидьякона правой рукой за ноги и начал вертеть им в воздухе над бездной, как пращой. Затем послышался шум, как бы от ящика с костями, разбитого об стену, и в воздухе мелькнуло что-то, что остановилось приблизительно на трети пути, зацепившись за выступ здания. То было бездыханное тело мэтра Клода Фролло, которое повисло, согнувшись, с перебитыми костями, с размозженным черепом.
Дыхание, хриплое и тяжелое , вырывалось из груди Квазимодо вместе с беловатыми облачками пара. Кровь вместе с дождем стекала по его телу, впитываясь в одежду. Молодому звонарю было плевать на боль: по его изуродованному лицу расплылась счастливая, совсем мальчишеская улыбка. Эсмеральда невредима и смогла сбежать, Пьер, ставший ему чем-то вроде друга, тоже спасся… а он сам… да не важно. Уже не важно.
«Главное, что я наконец смог признаться ей…» - все стой же улыбкой, пошатываясь и держась за истекающие кровью раны подумал Квазимодо, прихрамывая направляясь в сторону лестницы.
Собор сотрясался от ударов тараном, стекла, украшенные разноцветными витражами, звонко трещали под натиском ветра, дождя и камней. Собор, можно сказать, был обречен: ослабевший Квазимодо не смог бы оборонять его, а больше никого в великолепном храме не было. Пусть солдаты делают свою работу, пусть разгонят обитателей Двора Чудес к Дьяволу. Задачей звонаря сейчас было хотя бы спуститься вниз, и может быть, может быть пересечься с Эсмеральдой. Хоть взглядом.
Держась за перила так, что белели костяшки пальцев, горбун, едва не упав, добрался до подножия лестницы. Шум, который Квазимодо не мог услышать, стал нарастать: вопли боли, воинственные возгласы, чьи-то предсмертные стоны, все это смешалось в ужасную какофонию, оглушившую человека не хуже колоколов, отобравших слух у звонаря. Но для горбуна все это было лишь пустотой. Силы его таяли, перед глазами поплыли черные пятна. Кровь капала с его одежды прямо на каменные плиты ступеней. Оставалось совсем чуть-чуть… совсем немного…
Тяжело дыша, и уже еле-еле волоча ноги, Квазимодо выбрался из Собора Нотр-Дам. Этот выход находился за зданием храма, и поэтому, ни бродяги, ни солдаты не могли видеть его. Горбун тяжело дышал. Боль, наконец, дала о себе знать, и молодой звонарь упал на колени.
– Богоматерь! О Святая Дева! - взмолился он, с трудом поднимая голову в ночное небо. Несколько тяжелых капель коснулись его лица, заставляя глаза горбуна сузиться – Молю тебя! спаси Эсмеральду! спаси эту невинную, чистую и несправедливо несчастную душу! Господи, отец наш! Забери мою жизнь, отдай мою больную душу в лапы ночным химерам, пусть они растерзают это бренное тело, но лишь бы моя Эсмеральда смогла жить! – слезы Квазимодо смешивались с дождем, и вместе с ним стекали по испещренному рубцами лицу несчастного, чувствующего приближение своей гибели – Молю тебя, Господи Иисусе и молюсь Твоей Пречистой Матери, Святой Деве Марии! Прошу Вас! Прошу...
Перед взглядом Квазимодо все плыло, и последним, что его обессилевший от боли мозг мог представить, было напуганное, такое прекрасное и нежное лицо Эсмеральды…
