Грубо и жестко? Трепетно и нежно.

Проходит не одна ночь, и почему-то - кто бы им ответил, почему? - никто из них не воспринимает дальнейшие события как что-то неправильное. Она ночует у него каждую ночь. Просто продолжает приходить, не говоря ни слова, в одной сорочке, едва закрывающей шрам, на который он время от времени косится, но вопрос задать не решается; Он продолжает её впускать, совершенно не возражая и даже привыкнув к всегда ютящейся у него под боком девушке, длинным волосам, которые он уже привык и полюбил перебирать, разделяя прядки, пока самому не спится; Они привыкли, что рано или поздно их губы находят друг друга - они могут просто смотреть друг другу в глаза очень долго, сидя лицом к лицу, и никогда не смогут сказать, кто поддался первым; Они могут говорить о чем-то, просто удерживая друг друга за руки - и неизменно оказываясь слишком близко, что сдержаться невозможно, да и кто из них хоть раз действительно хотел? Они не обговаривают это, но однажды она слышит разговор нескольких охотников с ним - те сетовали на то, что у эпистата до сих пор нет отношений, что его "некому приласкать и утешить" в трудные дни, на что получили ответ. - Достаточно. - голос Амена спокоен и уверен, ни капли волнения или сомнения в своих словах, и она, прячась за одним из домов недалеко от них, вслушивается. - У меня есть здесь любимая девушка. То, что я не состою в отношениях вас мало должно касаться - в первую очередь ваша работа думать о заданиях, а не о моей личной жизни. Она тихо покидает укромный уголок, направившись к себе, и прокручивает в голове слова Амена. Насколько она знает, единственная девушка, с которой эпистат здесь контактировал в каком-либо романтическом смысле - она сама. она не верит, что он стал бы сразу с несколькими... Нет, точно нет. Значит, она? Значит, вот кто она для него? "Любимая девушка" прокручивается в голове набатом, пока она пытается сложить мысли в кучу. Однажды она приходит к нему в очередной раз, и пока они укладываются, спрашивает будто между прочим: - Я.. случайно разговор твой, господин, с другими охотниками слышала. - тихо начинает, не в силах перестать нервно поправлять простынь - лишь бы не смотреть ему в глаза. - О девушках. - почти неслышно шепчет, взбивая подушку. Не смотреть, не смотреть, только больно не делай, пожалуйста... - Если слышала, значит знаешь, кто ты для меня. Чего напряглась так? - откидывается спиной на спинку кровати, слегка склонившись к ней, удерживая вес на согнутой в локте руке, опёршись на подушку. Она поднимает на него взгляд - ошарашенный, с едва приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Смотрит несколько секунд в бледно-голубые, осматривающие её с теплом глаза прежде, чем неожиданно даже для самой себя поддаться вперёд, впившись ему в губы и зарывшись рукой в белые волосы, испортив и без того растрепанную причёску. Этой ночью они не заходят дальше поцелуев, но она впервые не одёргивает его, когда его рука касается в нежном жесте именно шрама, несущего за собой болезненные воспоминания, позволяя его большой ладони заглушить эту боль своим теплом. *** За той ночью следует череда множеств, и ни одна не обходится без того, чтобы она не почувствовала себя особенной. Она не знает, как он это делает и почему, но с каждым днем и ночью, с каждым взглядом, прикосновением и поступком этого человека она всё больше уверена в нем - так, как не была уверена даже в себе никогда. Она помнит самую ужасную ночь - единственную в череде "их и только", когда боялась идти к нему. Он узнал, что она шезму. Понимала, что идти сейчас к нему - самое необъяснимое, неправильное и глупое, что она может сделать - а ноги упорно вели к знакомой двери, пока сердце больно колотилось о рёбра. Прогонит? Кто она ему теперь? Он открывает и они замирают - впервые настолько неуверенно, в дверном проёме, его усталый взгляд скользит по её лицу, ночной сорочке, босым ногам, невольно возвращается к ладоням, которые заметно дрожат и... капают? - Что это? - севшим голосом, взяв её за запястья, держит её руки - кровоточащие - на уровне глаз, и непонимающе смотрит на неё. - Иногда нужно наказывать и саму себя.- хрипло, с надрывом отвечает, пока он в ужасе рассматривает сбитые в кровь костяшки. Её взгляд - сломленный болью и пониманием - даёт ему ответ. Он тянет её на себя, впечатывает в свою грудь, обнимает так крепко, как может - а в голове будто сирена орет, что не уследил, не поговорил с ней когда нужно было, вот и посчитала, что наказать себя должна сама. - Что же ты наделала, Неферут... - хрипит, едва отстранив её от себя и тянет внутрь, туда, где ей всегда было место. Он помогает ей, обрабатывает руки и дует на ранки, пока она впервые говорит с ним столь откровенно - тихим, хриплым голосом рассказывает обо всех причинах стать шезму, задевает и собственное детство, но запинается, когда доходит до мужчины, причинившего ей сильную боль. Он сидит напротив неё на корточках, обняв её - теплые большие ладони греют поясницу, пока она с какой-то остервенелой болью смотрит в его внимательные глаза и выплевывает - всё, что копилось, о чем молчала, из-за чего плакала по ночам и просыпалась с криком, не в силах найти покоя в очередном сне, ставшим кошмаром. - Когда я впервые сказала маме, что он говорил мне... - её голос, уставший и севший, дрожит, но глаз она не отводит. - Она не поверила. Верила ему, верила, что я просто "придумываю", что я просто веду себя так, потому что не хочу воспринимать его, как нового папу. - она с дрожью вздыхает, стараясь успокоится и взять себя в руки хоть немного. Губы растягиваются в болезненной улыбке, когда она видит его ошарашенно-понимающий взгляд. - Ему надоело, что я каждый раз рассказываю всё маме, и он пришел ко мне в комнату с ножом. Изрезал всю одежду на мне, что мог, а когда стала сопротивляться, за ладонь его укусила... полоснул по мне. Я не хотела трусы снимать. - опускает голову, жмурясь от боли, жгущей грудную клетку. - Эва... - его голос, вырывающий её из вихря воспоминаний, звучит отчаянно. Столь больно, словно разделяет эти воспоминания с ней. Он хочет остановить её. Хочет сказать, чтобы не терзала себя ещё больше, что он все понимает, что не нужно выливать ему душу, он же видит, что она не готова. А секундное молчание даёт ему осознание - она ведь, судя по всему, никому об этом не говорила. Доверилась именно ему, вот так, когда даже не знала, будет ли ждать её казнь от его руки. Его всегда восхищала её честность. Он помогает ей улечься, когда между ними повисает тишина - приятная и успокаивающая, впервые настолько откровенная, разделённая на двоих. Аккуратно расплетает её волосы, расправляя длинные локоны на подушке, нависает сверху, внимательно всматриваясь в глаза едва успокоившейся девушки. - Боишься меня? - тихий вопрос, дыханием обжигает её лицо. Отрицательный кивок следует сразу же, вызывая его улыбку. - Правильно. Он опускается ниже, ведёт кончиком носа по щеке к аккуратному ушку, оставляя за ним первый ласковый поцелуй. Кроткими касаниями губ ведёт дорожку по шее, слыша, как она тихо вздыхает, наверняка прикрыв глаза и чувствует, как её руки неуверенно, но неизменно нежно скользят по спине и плечам, притягивая его ещё ближе; Он пальцами поддевает лямки сорочки, и смотрит на неё вопросительно - насколько готова доверится ему? - зорким взором замечая до любовного трепета внутри покрасневшие щёчки и сбитое от незатейливой ласки дыхание. От этой картины перед глазами всё внутри разгорается теплым пожаром, слишком сокровенным и бережным, чтобы назвать это просто "страстью". Стоит ей кивнуть, он аккуратно оголяет её плечи, касаясь кожи губами, слышит судорожный выдох и не сдерживает улыбки. Неужто его неферут думала, что ласка бывает только такой, какой она помнила её в детстве? Что же, он покажет ей обратное. Она жмурится и дышит сбито, сжимая тонкими пальчиками волосы на его затылке, пока он медленно стягивает ткань её сорочки вниз, касаясь в оголенных местах кожи губами. Оставляет несколько поцелуев в ложбинке между грудьми, будто совершенно незаинтересован, в каком интимном месте её касается. Каждое его прикосновение отзывается в её теле, растекаясь горячей патокой внутри, когда она чувствует, как легкая ткань сорочки соскальзывает с её ног, а после бёдер касаются горячие ладони, оглаживающие разгоряченную кожу Эвы. - Амен... - дрожащим голосом тормозит его, стоит ему коснутся губами шрама. - Не нужно.. Из-за него я та ещё урод... - не даёт ей договорить, накрывая пальцами её губы. - Даже не смей. - она находит, что такой его хриплый голос - севший из-за поцелуев, опаляющих всё её тело, согревающих всё внутри - нравится ей слишком сильно, и она неосознанно закусывает губу, внимательно его слушая. - Не встречал женщин прекраснее. И целует шрам, ласкает его губами и пальцами, пока она, выбитая из колеи и словами, и собственными чувствами издает первый, тихий и томный, стон, от которого у Амена будто крыша едет. Выпрямляется, нависнув над ней и тихо шепчет, обдавая губы горячим дыханием. - Если почувствуешь, что не хочешь чего-то - только скажи. - и, дождавшись её кивка, накрывает её губы своими, одновременно с этим нежно касаясь её клитора сквозь тонкую ткань полупрозрачного белья. Они вдвоём теряются в удовольствии, стремясь как можно больше отдать друг другу, и лишь на периферии сознания Эвы мелькает мысль - как она так быстро ему доверилась? Почему не страшно чувствовать его руки, поцелуи, прикосновения на своем теле? Почему не страшно, хотя понимает, что произойдет? А он добивает - пониманием и доверием. Усаживает её сверху, лишь бы не переживала - она сама сможет контролировать, как ей будет хорошо. Не давит, а лишь мягко наставляет - помогает усесться на него удобнее, держит за талию бережно, но крепко, и сам кажется рассудок теряет, осматривая картину перед глазами. Первый толчок - первый, самый громкий стон до дрожи по телу непривычно покорного голоса. Эва была столь нежной и чуткой, что это выбивало Амена из колеи гораздо больше, чем кажущиеся сейчас абсолютно глупыми уроки его старого наставника "как любить свою женщину". С ней невозможно "показывая свою власть", с ней только "трепетно и нежно, показав, кому сам принадлежать стал". Голая, но будто облаченная в самые расписные наряды перед его глазами девушка вызывала в нем ворох чувств, которые, как он думал, он разучился уже испытывать. Тонкая, гибкая, выгнулась в спине, опираясь на его согнутые в коленях ноги руками и слегка откинула голову назад, прикрыв глаза. Он не торопит, даёт привыкнуть и ей, и себе - ему самому ново, что он первый у девушки. Единственное, что он может - бережно гладить её поясницу и бёдра горячими руками, шепча что-то о том, что нужно чуть-чуть потерпеть. Он не рискует двигаться - не хочет причинить ей боль ненарочно, но она его удивляет. Довольно быстро привыкнув и поняв, что стоит не напрягаться от каждого движения, Эва на пробу привстает и плавно скользит обратно, сразу же попадая по точке, из-за которой будто выбивается воздух из лёгких, и стонет в голос столь откровенно, что эпистат едва держится от желания притянуть поближе и ускорится - он хочет слышать этот звук как можно чаще. Девушка привыкает к повышению частоты фрикций, легкая приятная дрожь охватывает всё тело с каждым толчком, с малейшим прикосновением эпистата к ней, она плавно скользит ладонями по своему телу, играется с грудью, прикрыв глаза, зная - он смотрит. Чувствует усилившуюся хватку на своей талии и слышит тихий, но до того приятный слуху низкий рык, когда он подключается, ускоряя движения и выбивая из её груди ежесекундно всё более и более громкие стоны. Она тянет его на себя, впиваясь в сухие губы, с которых за эту ночь срывалось её имя сотни раз поцелуем, когда тело сковывает до боли приятной судорогой; Обвивает его плечи, не сдерживая стона прямо в поцелуй - протяжного, сладкого и молящего. Все это время его тепло не покидало её - его жаркий шепот, нашептывающий между их разгоряченными телами до безумия приятные слова, предназначенные лишь ей одной. Его руки на её теле, ласкающие всё, до чего могут дотянуться, бережные прикосновения, поцелуи, взгляд обжигающих глаз, наполненных очевидными уже у обоих чувствами. Она дрожит, пока внутри всё сжимается, когда они останавливаются - полностью обессиленные, но, кажется, оба счастливые. Краснеет, отводя смущенный взгляд, но обнимать его за шею не перестает и вслушивается в бархатистый смех над ухом. - Незримый бог, ты до безобразия невинна, кальби. - она ошарашенно поднимает голову, сталкиваясь с ним взглядом. - Как ты меня назвал...? - удивленно шепчет, всматриваясь в бледно-голубую радужку любимых глаз. Он не отвечает, просто улыбается чуть шире, понимающе, и она сжимает губы, которые против её воли растягиваются в широкую, смущенную улыбку, прежде чем вновь затянуть своего эпистата в новый, пьянящий поцелуй. *** За той ночью следует череда беспрерывных - никто не поднимает больные темы, потому что между ними их не осталось - они доверились друг другу и открыты максимально перед взором любимых глаз. Она всегда чувствует себя особенной в кольце любимых рук, уходя с рассветом из дома эпистата с неизменными следами его губ по всему её телу, которые даже не прячет. Он безумно любит её целовать - везде, каждый миллиметр её кожи всегда оказывается поцелован, и это неизменно происходит, даже когда они просто лежат друг с другом в обнимку, тихо пересказывая, как прошел день. Иногда они поддаются страсти - когда оба хотят, когда ни он, ни она не в силах сдержать жадные поцелуи и прикосновения, кричащие о том, как им обоим это нужно, но так же оба знают - страсть это последнее, что они чувствуют в их отношениях, на первом месте всегда идут чувства - всепоглощающие, взаимные, расписывающие их жизни красками давно не ведомой ласки и нежности, трепетности и верности. Однажды она, лежа у него на груди, расспрашивает о появлении того или иног шрама на его теле, и пока он рассказывает, как получил каждый из них - она их расцеловывает, все до единого, добравшись даже до блеклой полоски на колене, которую он получил в детстве, неудачно упав. Ей кажется, что в этот момент она видит в его глазах все вселенные, которые только могут существовать - он удивлен её действиями, её неожиданной лаской, но ему это до того приятно, что всё внутри умиротворяюще мурлычет, будто внезапно заселившийся в грудной клетке эпистата огромный обласканный кот, и он неосознанно издает этот звук и вслух, когда она касается шрама на его ладони губами. Она улыбается, и он не может не сцеловать эту улыбку. В последнюю из ночей, перед временным отъездом в Мемфис, когда он должен лично встретится с Фараоном, она приносит ему небольшой подарок - ей самой он кажется слегка детским и глупым, но она корпела над ним две недели, прося Агнию научить её, но запрещая девушке ей помочь, и теперь металл грелся в её ладони, пока она не решалась показать это ему. Он видел, что она всё порывалась что-то сказать, но медлила, переводила тему, и в конце концов он не выдержал, мягко обхватив её руки за запястья, пока девушка сидела на его бёдрах, расставив ноги по обе стороны от него. - Что не так, кальби? - взволнованный её непонятным поведением хмурится, внимательно всматриваясь в бегающие по его лицу глаза. - Это, наверное, глупо..? - тяжело вздыхает, будто вопросительно, смотрит на него с грустью в глазах. - Но я подумала.. Раз я не могу поехать с тобой, то частичка моего труда может? - он непонимающе смотрит на неё и она мягко берет его руку в свою, что-то защёлкивая на запястье. Он подносит руку к глазам и замирает. Теперь его запястье обвивает тонкий металл в виде небольшой змейки, с едва видной выцарапанной гравировкой слова "кальби", черный, покрытый обсидиановой пылью. Он переводит удивленный взгляд на неё, внимательно всматриваясь в глаза смущенной девушки. - Ты сама его для меня сделала? - лишь кивает, и он пораженно вздыхает, прежде чем с жадностью, с ещё большей, чем прежде, бережностью впиться в любимые губы, притянув как можно ближе к себе. На утро в трапезной она краем уха прислушивается к разговору эпистата с отрядом, но понять не может из-за чего те непонимающе косятся за их стол. Лишь через полчаса, когда трапезная почти пустует, к ней подходит Тизиан и кладет ладонь ей на плечо, склонившись к уху. - Собирайся быстрее, эпистат сказал с нами едешь. - и уходит, пока Эва ошарашенно смотрит за стол охотников, где все ещё сидит эпистат и ласково улыбается на её непонимающий взгляд, но стоит ей понять, что ей сказали, как она вскакивает, пулей вылетая из трапезной - не передумает же? Она быстро соберётся, а поесть и потом можно. Лишь забираясь в колесницу, она ненароком думает о том, насколько все же чутко он прислушивается к каждому её слову и желанию. Тихо устроившись в уголке повозки, она смотрит на эпистата, который все ещё стоит на земле, разговаривая с парой мужчин из отряда и веля поторопится. - Красиво-то как, господин! Дорогое наверное украшение? - удивлённо рассматривают те его руку, на которой красуется черная змейка. Он улыбается украдкой, встречаясь с ней глазами. - Дороже нет. Любимая сделала своими руками. - её щеки вспыхивают алым, когда Тизиан, поняв сразу всё первым, переводит на нее прямой взор, но она на него не смотрит - она смотрит в любимые глаза, которые вновь напротив, когда Амен забирается в колесницу и велит трогаться. Не обращая внимания на остановившегося недалеко от колесниц Реммао и Рэймсса, она обнимает эпистата за талию, сразу же чувствуя крепкие руки на своей спине, бережно прижимающие её к нему в ответ. Им действительно плевать, что скажут люди.