Прости нас, мама, мы всё проебали

      На дворе зима. Поздняя, но суровее некуда. А хули, Казань же. Андрей лежит на снежном покрове и не может повернуть голову; сам покрывается тонким слоем снежинок, падающих на его ресницы. Он знал, на что идёт. Он лелеял этого. Отсутствие отцовской фигуры не особо сказывалось на него в подростковый период — ну, так он думал. Маменькины друзья или левые дяденьки-ухажёры не вызывали никаких эмоций. Только сейчас к щекам приливает совсем немного тепла: он понимает, что принять его таким, какой он есть на самом деле, необязательно должны мужчины средних лет. Все они тут, под углом, мама, — такие же в побоях, синяках и соплях — полудохлые, мам. Они такие же, как я, и тебе не нужно волноваться об этом. Казалось: вот, бери, большая упаковка шоколадных конфет или конструктор с машинками — только мать приучила к тому, что грех это — принимать подарки из чужих рук. «Время сейчас тяжёлое, Андрюша». И правда тяжёлое, мам, — Андрей чувствует, как что-то тёплое и вязкое стекает из его носа прямо до верхней губы. Часто-часто дышит, потому что он вам не олимпийский атлет, его трепетный максимум — потасовки с потерявшим чувство страха и совесть другом. Где-то рядом проносятся чьи-то оры, куртка, кровь... а перед глазами Васильева пролетает его бедная и нервная мама, глупая младшая сестрёнка и обещание быть послушным мальчиком-сыночком. Если бы он сейчас не лежал посередине поля в своей, чужой и чьей-нибудь ещё крови, то закончил бы, с горем пополам, музыкальное учреждение. Поступил в хороший ВУЗ и получал какую-никакую стипендию, половину скидывая ежемесячно маме... Нет. Такого бы не было. Уже завтра бы его труп жрали уличные собаки в подворотне за простодушие и трусость. Доминируют и властвуют здесь сильнейшие — улица, мам. И я с ней. Андрей был слишком зелён для того чтобы идти против системы: и правда, чего ему стоили мамины забота, поцелуи в лоб и поглаживания по голове? Ничего из этого, конечно, из его жизни не ушло. Просто стало проявляться реже и беспокойнее. Прости нас, мама, мы всё проебали. Андрей медленно-медленно закрывает глаза и из головы улетучиваются все лишние мысли. Больно только от несказанных напоследок очень важных слов очень важному человеку. Людям, в целом, но этого особенно хотелось поблагодарить, прижать ближе к себе и похныкать в плечо — даже если за это потом гематомы расплывутся по его животу и шее. Всё-таки это из-за него он теперь погибает героем. — Андрей! — его шатают из стороны в сторону: перед глазами всё так мутно, а уши как будто заложило... Громкий и звучащий в барабанных перепонках голос кажется далёким и бо́льным, — Пальто, блять...! Пацаны! — чьи-то холодные руки ощупывают его окоченевшие. Жаль, что он этого не чувствует — проносится в мыслях и Андрей слегка приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать. Ранки на губах неприятно рвутся, — Пацаны-ы-ы, сюда! — Марат. Конечно, это будет он. Уголки губ Васильева расплываются в короткой улыбке и он щурит глаза. Андрей пару раз моргает, а Марат нависает над его лицом, касаясь щёк ледяными ладонями. На его лице вырисовывается ужасающая гримаса, полная боли и страха. Это странно. Такую физиономию на его лице он видел лишь пару раз: когда тот прочитал слово "морг" на табличке здания, куда увезли Ералаша, и когда лицезрел Адидаса на операционном столе с огромной дыркой в животе. Правда, тогда он быстро собрался, а сейчас сжимает губы до посинения и непонятливо стискивает друга ближе к себе. — Хули ты ржёшь, придурок... — дрожащим голосом пропевает Марат, а у Андрея хватает сил лишь на то, чтобы положить ему голову на плечо и зарыться в куртку щекой. Ситуация кажется такой до нелепости смазливой, что ему даже тошно: — Чушпан. — И стыдно. Андрей из последних сил обмякает, слыша быстрые шаги где-то позади. Чувствует лишь похлипывания носом над ухом, температуру чужого тела и то, как стискивают его грязное пальто на спине. Мама бы разозлилась.