Бесовской сборник

*** О, плачь неистово, больная дева, Склоняя голову свою. Страдая, бойся не покаяться среди церковного нефа И дрогнувших под ветром свечей. Склоняя голову свою Не глядя молись подле распятия, заламывая руки у груди. И седея под черным платком, опадающим на покатые плечи, Содрогайся от мистического страха, охватывающего истерзанную душу. Стенай, как Господь твой на кресте, в насмешку ли кощунственно рыдая; Не глядя в стан Его из мрамора вознесенный на бледной каменной стене, А подле ног Его алтарь. Склоняя голову свою, Больная и измученная дева, касаясь золота посуды алтаря Молись, проси, то с жаром, то с страданьем. Потухнут свечи за спиной, спадет платок, и голова седая Обвиснет на груди, коротко и тягостно вздыхая. Молчание повиснет и сгустится в храмовой сумеречной тишине. Его глаза, закрытые из камня, останутся пустыми; В неглиже Стоит перед тобой, больная дева, твой Бог, с венцом казнения на челе. Где потерялись жалобные стоны и "Отче Наш"? Услышано? Помилуй, гляди за спину, черен стан возле колонн наоса И где благословение теперь? Святой Марии нет у нефа,пустеет апсида в прощальной солнечной неге, А ты стоишь, седая и босая, сжимая у груди, дрожа, ладони. Услышана?Помилуй, он стоит, а на главе его не венец терновый, но мрачная корона из луны. *** Ты ж моя березонька да курчавая, да белоствольная и дичалая, Что ж ты девица, что ж ты красная да не ходишь к ней спозоранкою, Да не баешь с нею о горестях и радостях, И не милаешся к нею поклонами низкими, речами чистыми. Ты ж умой свое лице росою зорями ранними, Богу помолись Да в поле иди, травы собери, поднеси под березу, веночек вяжи И приговаривай спиною к белоствольной присказкой да сказочкой, Яко аще помогала бы да бабить обучала бы. Матушка славянская древесная, Силы дарующая да оберегающая. Сиди , девица, под деревцем да приговаривай якоже заря стихнет И Солнце ярко вспыхнет, занеже елико-елико ступать тебе на тяжание. *** Красно солнышко на заре восходило Над полем иван-чая озарялось, Над избами косыми вставало, В оконца лучами стучало. Да первых петухов будило И девиц за росою гнало. Умываться росами ранними Молодыми да красными быти. Добрых духов звати, злых метлою гнати, Бранить и хулить леших, Хвалить да миловать десных. Вставай, красно солнышко, да выкатывайся, В церковь гони набожных, А деревенских девок в лесок на пригорку Нагими, веселыми. Пусть молитвы тихонько читают языческим, Обращаются к травкам магическим, Чтобы румянцем да молоком тело полнилось, Да глаза сияли серебром и золотом, Чтобы волосы струились до пояса И груди стояли рогами козьими. Зверобой наберут корзинами, Да сожгут от злых духов под осиною, Только бесы к ним ходят по утру И бегут от дымов травушки. А вот девушки, Убегут они к хижинам радостны, Да корзину запрячут, и к церквушки На покаяние да причастие. Ходят молоды, красны, юны девицы, Бесами кормлены, Богом одобрены. Ты вставай, красно солнышко, как девицы по утру, Озаряй землю темную, чертями полную, Петухов буди да девиц вновь в лес веди, Что б вернулись домой, окаянные, что б к чертям не ушли За приданное. *** Уж полюшко белеет ромашкою, А я, нагая, бреду под сенью крон. Собираю травушку в лукошко тетушкино И сею песнями заговоренными по ветру. "Господи", молвлю, " воздаю покаяние, Силою веры нареченной и искушенной, Ведаю я о былинах дьявольских, а ты прегрешения Отпусти да возлюби меня, неразумное дитя", Но кончаю и молвлю вновь: "Черт", обращаюсь," воздай мне хвалу за ведание, Хули меня за слабость душевную и падкость жадную, А ты же одаривай волей неведомой, красою нездешнюю", Солнце мне светит и стан греет, собирая травы приговариваю: "Огнем черт выкует, водой Господь вымоет. Ключ бросаю, в землю зарываю", Молча слова магические воспеваю, И в дом тетушкин прямиком через поле. *** Я был достоин чести знатной, но прозябаю на лугах, В руках - тяпки, грабли, а в прошлом — золотом расшитая тесьма На платье симпатичной девы ,готовой мне отдаться и сполна Откупиться от назойливых расспросов выйдя замуж за меня. О, благородство стати, юношеская робость и свежий сок пленяющий сердца, Что в нежных женских прелестях хранится, Но мне отрада больше не дана. Я скуп на счастье, нежность недоступна моему взору, полному отчаяния, Да непосильный труд... И за какой же грех! Я искупаю ныне свое раскаяние в челе влачащего свой жалкий век Старца. Он сер и худ, седой, как грива у серого коня, бывавшего в моей конюшне В знатной жизни. И руки почернели от забот, морщины испещрили лоб , Я проклял день, когда решился, хмельной, сосвататься с бесовской женой. Она пленила рыжиной волос и черными глазами, словно уголь, И щек пылающее диво, и сквозь рдеющее платье виднеющаяся Девичья плоть. О, я желал и , пивши, стал хмельнее, а позже в танце закружил Ее величие. Она мне засмеялась в ухо тихо, вскружила голову да в страсть Играла так искусно , что я поддался. И в тот момент, когда я , наг и вял, лежал на простынях из шелка Явился черт ко мне с рогами из-за пышной гривы, а вместо ног копыта. Вот я сел,ошалевшими глазами глядя прямо, боясь пошевелиться лишний раз. Он мне сказал: "Довольно веселился, моя супруга, не иначе, право, была прекрасно в эту ночь луны . Светило в козероге и Сатурном ты станешь за свое не благородство, Я наделю тебя судьбою рока и глух останется господь к мольбам твоим. Все потому что , в хмельном пьянстве и пороке, ты забывался в сумерках с кровосмешением из пасыновьих дьявола, И бесовская рать теперь прислуживать годна, но ты, старец, глухой к гогочущему легиону. Иди, бедняк, на поле и работай, твое то наказание и урок." Я и сидел, покуда не покрылись стены белесой пеленою слепоты, И вот я тут, на поле, среди нищих косой машу, спина болит и дышит смерть В мое плечо, то левое, то в право, А я молю господних ангелов о милости , любви, увы Глухи к мольбам, а по ночам Сатурн блистает в небе Полном звездного серебристого зерна. Ну а Луна, Луна же в козероге и сегодня. *** Вечереет. В хате сумрак, за окном склоняется солнце к гребню земли. Березка кудрявая стоит подле плетня, а за ним каменистая дорога, Убегающая в даль далекую, а ее края обрастают полем. То-то темнеет, в хате печь теплеет, а среди угасающего поля силуэт верхом на гнедом. Гнедом и статном, а всадник мужского полу, не иначе пан какой. Прям, статен, темен, словно ночка, что дребезжит над лесом подле поля. В хате пахнет пирогом, душистый чай пыхтит и плавает в нем смородиновый лист. Всадник оборачивается на хату, его конь понуро смотрит в землю и бьет копытом. Чертовской гость глядит, следит — боязно в хате, Божусь, то князь бесовской пожаловал. Крестятся парубки и девки, молятся, Конь княжий фыркает и уносится. А с ним и наваждение чертовское. Затихла хата, только дым идет, да гремят чашки чаевничества. *** Близился чистый день Ивана-Купала и солнце томило жаром, Мошкара осела в душистых приречных травах, жуки Аметистовые, бронзовые, изумрудные, жужжали и обсыпали цветы: Гирлянды розовые, сиреневые, белые, огненно-рыжие и пленительно красные. Летнее раздолье под небесным покрывалом синим, словно незабудки в реке, а облака разбитые и разорванные. Божья нега, красотою дышит лето, сладки его деньки, а близится ночь короткая, духами добрыми населенная. Девушки же ходят в леса по травы и ягоды, а там, под теплым одеялом сумерек, Встречает их леший. В тенях неизведанных, в шорохах неожиданных, в совиных уханьях. Собирают Иван-чай девицы, в корзины плетенные кладут, перевязывая нитками красными, а другая, чернобровая, черноокая, пирог домашний на пенек да приговаривает: "Возьми гостинцу домашнего, леса хозяин, возьми да отведай кушанью, а нас по травы пусти, да по ягоды" Муравьи по пенечку забегали, к пирогу, и куски отрывают, на своих тельцах уносят ,а девица в пляс и к поляне бежит, к другим девицам ближе. Тени чернеют, вытягиваются, а леший смотрит да пускает глубже в лесные буреломы, только черти заигрывают. То камень бросят, то древко хилое потрясут, то вспугнут птицу с гнезда, а девки не слушают, песни поют и сказки сказывают. Тут одну за пояс тронет, она и вскрикнет. "Батюшки, " говорит," тронул кто-то не иначе как бесы беснуются" "Не имеется им пред праздничком Купала", отвечает светлоокая. Собрали корзины и с лесу уходят, а черти за ними бегут, пляшут, гогочут, словно стая гиен несется. Камни кидают, листья срывают, стучат по еловым и сосновым стволам. "Батюшки", - черноокая вскрикивает, " худо нам здесь, бежим же скорее". Черти за подолы хватают, за ноги целуют, косы обрывают и щеки бьют, А девушки кричат и вон из леса несутся. Выбегают и к хате чрез проселочные тропки. В домах свет горит , тени мелькают, А девушки кричат и собак домашних будят. Залаяли охранники хаты и черти в ручей попрятались, да сквозь землю провалились, а девушки в хате закрылись и свечи церковные у окон поставили. "Божья милость,сгинула нечисть," говорит светлоокая, а в корзине мешочек бархатный. "Ох, что же это?" вопрошает, открывает пальцами тонкими, а в них камни драгоценные, бесовские подарки девичьи. Перстни золотые, бусы расписные, серьги изящные. Стоят девки, взгляд не отводят, и только чернобровая выговаривает: "Прикопаем их возле дуба в лесу на опушке и огарки церковные оставим, дабы зла не нести в дом и души христианские". Раздольем и негой пахнет лето славянское, ягодами и травами хмельными, душистыми. *** Травушка в поле багряным цветом разлилась, пьяная, хмельная качалась во сторонцы, Только лишь ветер, затейник и повеса, навестит луга вольные. Зашелестит он в травах и донесет до них песнь игривую, разгульную, Хорами вознесется она к небесам на закате красном, над лесом разольется Рекою пышною, эхом звонким, отзвуком мистичным. Песнь великая, сильная, народом честным и боголюбимым спетая. Льется водопадом невиданным, к звездам первым стремительно. Только на кресте церковном отблески солнечны, а в низинах огни костров Пламенные, рдеющие. Искрами вспыхивают, языками облизываются. Покамест народ православный праздникам языческим радуется, Пока христианская догма спит праведно. То, подле костра с кружкою варенухи, иерей стоит, шепотом запевает, Народная песня хмельнее крепкого, слаще книша масленого, Горячее углей раскаленных пламенем. Пели хором девицы сидя на поленьях дубовых, а хлопцы рядом подтягиваются. Старики да старухи следом кутят, и священный пан с ними. Закатилось Солнце далее, а племя божье заливается смехом звонким, Песнью широкой, пьяно чокаются за милость божью, здравие пригожее, благодать душевную. Затих лес да поле с травами, гулянье народное черти слушают в буреломах чернеющих, а на небесах слуги господня поглядывают. Тишина и нега вечерняя, сласть летняя. *** Над ним восходит Козерог, в камнях и скалах упиваясь статью. Но, впрочем, скоротечен век людской, а потому переполняет их бесстрашие. Они взбираются наверх, к утесам каменным над городом Манящим. А после восседают на горе, лишь словно царствия небесного хватали В холодные ладони голых рук. И простирается долина городская, сверкая, словно елка, под ногами. Они стоят, не двигаясь и глядя на раскрывающийся вольностью простор, Над головой Козел, а под ногами бремя, волнующее сладострастный ум. Душа трепещет, познавая власть, а Козерог смеется, Он то знает — за все сполна оплатишь свой урок. Жесток Сатурн, но более жестоко не видеть собственных душевных мук. Блестит во тьме созвездиями небо, над головой Козел, Сатурн же над горой восходит, белеющий чуть видно... Они живут, не зная ни укора, ни бессердечия божественных, благословенных рук. Вино рекой, чувствительные ласки тела под строгостью очей небесных стынут, Под сенью мрачной и густой нависнет Рок, Сатурном насылаем. И глохнут песни да молебен звук. Молчит и храм, и царь в покоях, Да крестьянин подле сыреющего очага. Молва прошла, осталось то безмолвие, прокрадываясь замогильною тоской. Козел спокоен, рок настигнут и то расплата. Беспечностью покинута страна. *** То пляска дьявольская на лужайке, пред домашней утварью Что на земле лежит, разбита и пустая, а над нею факелов огонь горит. И ведьм шабаш, и дьявола явление, и легионы духов нечисти вокруг. Полей очарование и нега осенней ночи , и фруктов яд для умерших без знамени креста. Ехидны, проклятые твари, под березами устраивая пляски Молитв своих к зловредным божествам, И скачут, пляшут, крики, визг и писки, и сатаны то бал. Людей же ряженых они пугают смертью, гогочут прямо в лик святой Собачей мордой сей. Ну, где же утро, так ожидаемо и звано, и где же Бог с его вершин небесных? То показался свет, рассветный может иль колесница мчит очередных чертей? Бал маскарад для дьявольской прислуги, чертям раздолье, ведьмам нагота. Ай, скачет праздно дуростью гонима чертовня. *** "Свеча трещит, а в ней видение", сказал мне дьяк однажды по утру. "А в ней,", он молвит, "Мать Христова стоит с прижатою рукой. Ее она мне протянула, улыбкой дрогнули уста, а пламя к Богу потянулось И опалило мне вуса." Я в смех, а он мне продолжает: " Ты, чу, не веришь ни черта! Батрак, иди на поле, Что мне то толку от тебя. В тебе нет Бога, скудно проведение, в тебе, помилую небо, бесноватая душа. У-у, дурень!", махал мне дьяк пред ликом, а я да в гнев, да в ярость, шепчу ему сквозь зубы: "Уж ты замолкни, дьяк. Тебя не трону, не благородно для казачей то души святых отцов месить как баба тесто, но только, зуб даю, тебя со сана снимут — приду и праведно поколочу. Никто не смеет казаку в лицо смеяться и обвинять в преступных против Бога мыслях. Знай то!" И я ушел, скупой на радость да щедр на нервность, краснеющий и с блеском во очах. А по утру услышал, как кто кричит и носится вокруг двора. "Что надо, дьяк?", кричу ему в оконце, а он мне в след: "В церкви! Да черти, бесы ходят! Пожар занялся!" И точно: пламя крест на крыше лижет, а подле ног ее чернеет дым. "Чудно и жутко", думалось мне в хате, я вышел в поле и жена со мной. У ней в руках дитё, за забором плачет дворняга наша. Народ собрался, молвит что-то, беснуется сам дьяк у врат церковных, кричит и плачет, руки сам себе ломает, в молитвах стонет ликом обращаясь к небесам. Водою тушат люди, я песком по ведрам сыплю, уж вечереет. Но только село Солнце за пригорком, и луч не тронет купола: дьяк встал с колен и в крик, а с церкви сходит черна ,темна: иль тень, или вдова. Она парит и к дьяку подлетает, проходит сквозь, покуда бледен он и нем. Прошла и сгинула, как будто небыль, а дьяк упал и бездыханен стал. Помер, а мы все в хаты и ночь пережидали со свечой в руках, молитвы нам читали бабы и дети рядом на коленях стояли у окна. *** Случалось по утро пастись скоту , копытами росу сбивая со стеблей лениво. Качают головами и рогами, а пастух за ними плетется вяло и зевая. Его чело покрыто шляпой из соломы, на ней виднеется липучий плод чертополоха, А в руках сучковатая трость из ветви обожженной. Он сонный и почти ленив, садится под раскатистыми дубовыми тенями, А возле ног росится зелень да земля. Он дремлет худо, прикорнувший у ствола пастух. Над полем солнце только-только стало видно, А лес полнится сумраком ночной неги и неохотно отступает будто, С трудом просачивается свет среди ветвей. То леший охнет огорченно и взвизгнет птица необычно вдруг, То громкий ропот недовольный у болотниц разносится шуршанием молодняка берез. Пастух же спин, натягивая шапку на лицо поглубже, а скот размеренно пасется сам собой. И только лес — невольный обреченный — прощается с ночным разгульем и гульбой. А солнца луч, бесстрастный и блаженный, рвет паутины сумрачных теней и разгоняет чертовское племя, И легионы духов обрекает на покой. *** Витает в воздухе диковинных цветов незримое дыхание, И в небе под бескрайним южным морем в ожидании Зависла розоватая луна, одежды свои белые бросая и наряжаясь в золотую тогу от багряных касаний вдруг. Под нею зеленью сочится груша и дымкой рыжей покрывается гранат. И тень ползет по стилобату, колонн увенчанный открытый зал, над ним же россыпью сверкают купола, расписанные яркостью созвездий и чу, мерцают небеса поясом героя. Сын Гирея взошел, чтобы сойти в покои Гелиоса и выйти на поля к лесам. Он здесь блистает, погружаясь в дрему сна. Индиго покрывает небеса, Луна безжалостно пронзает море и стелется серебром окованная колея. Догорает зной и прячется под покровом свежей ночи, а с ней и мальву покрывает чуть заметная роса. Она играет тонким серебром и медью, едва касается латунью от костра, а мальва шелохнется ветром, качнется и сверкает, как Луна. *** Городами, озерами, полями, убежать — не вернуться никак. Оглянуться — возможно, но зрячим не уйти будет дальше в сосняк. Он рассеется — там болото, посреди бурелома, тумана, чертей. Глядь, украдкой, там леший у брода, топчет зыбун и плескает елей. В сторону — там ненароком наскоком болотник и засверкали огни. Там красноватые — к бесами путями прямыми, там — к мертвецам и покойным родным. Мягкою поступью среди безбожных, кличут, меня: "Что ты, ай что!", А я сенью иду непроглядной дальше в сосново-еловый колок. В спину мне шепчут зморы и цыгры, колдовские, лихие забавы свои, А под дрожью туманной мари глядит из-за рогоза дряхлый старик. Палкой своей он колотит по древу, глядь — а уж нет, след простыл и постыл, Да Луна остается в небе, желтым оскалом своим. Круглопузая ты, страсть людскую имеющая, глядишь на детей не своих, А с тобой и бесняк, оголтелые, пожирают оленьи трухи. Убежать — не вернуться, не вспомнить, поселиться в полях у Яги, Она кашей накормит с росянкой, я ей — коз черношерстных и сий. Города затянуло марью, я стою босой и нагой у избы, на плечо — черным следом, Рука положилась, стоит подле в блеклом кафтане, глядя на дым: "Ишь, есть паршивцы", держит уж крепко, а рога блестят на луне. Темно, влажно, тихо, зажигают костры. *** И шелком стелется трава, ее касаний теплое дыхание, А за порогом горизонта светлым серпом остригает скалы, Высоко повиснув в небесах, Луна. И шепчет море где-то, чу, я слышу: прилив считает песчаные поля. А травы мне поют и вторят хору дубрав, и сосен, лип нечаянных то тут, то там. Колокола не в башнях, но, раскинувшись по полю, Трезвонят в пурпурные кувшины, а с ними в танце кружит звездная крупа. Многоголосый вихрь немых писем, и жаркие признания в нем, А за спиной оставлены селения, несчетных городов туманная заря. Дороги не ведут обратно более, и горячее кровь от шага в шаг. К Богам молитвы, к Тебе же песни, и все пути ведут к тем берегам Где одиночество вдвоем и вдоволь воли, И нежится под лунными лучами трепетно душа. Там каждое касание пожаром, и разговоры не нужны, без слов нега, Цветами обложились горы, моря замедлили свой бег, И слышно тихое дыхание: твое, мое и вечности у ног. *** Однажды над крутою мостовую повесился совсем уж молодой моряк. Рубаха в полосу болтается, повиснув над ремнем, а брюки зацепились за башмак. "Смотри", кричали юные повесы, "Ох батюшки", стонали матери, пыхтя. Его сняли, но дух остался прежде, скитается в кромешной тьме по мостовой, А стук шагов его по каменной брусчатке доносится чуть слышно, словно звоном. Он то появится украдкой среди мерцающего света от фонарей на площади немой, То спустится к реке и с лязгом, будто бы играя, вдруг загремит увесистым замком. А ветер носится осенними ночами, и воды, словно черная змея, Бегут под мостовой раздольем, широкая, густая, терпкая река. Моряк вздыхает вместе с шелестом опавшего покрова, а рядом с ним шипит и пузырится Черная вода. Она, стеная, бьется и вгрызается в бордюры, а призрак не вторит ей, но вздохнет, грустя. И шепчет ель украдкой о прошедшем, моряк же выть и отвечает им, на диво, Небо, рыдая истинно надрывно. Чуть слышно дрогнула свеча соседей, завыл и пес сторожевой, а призрак в плачь, С ним гром и воды, шипят и яростным бессилием взрываются от крика, Немого, неживого и пустого,; глух и скромен он без тела, тот моряк. Он бьется в грудь, снимает цепи с шеи, он верещит и молится, и гневно ударяет о перил косяк, Им вторит вой собак, ворона под навесом крыши сливается с кирпичною стеною в мрак. А крик глухой, беззвучно истекает на землю опадающей листвой, Он меркнет под раскатами безжалостного грома, он застывает в пене вод. Осел юнец и побелел, и потускнел как будто, в бессилии бросая свой кулак, О мостовую с бездушной, мрачной пыли следом, лежащим толстым слоем — погребальня мук. Стихает дождь, фонарь мигает, река ревет, озлоблено шипя, и затихает без прикосновения ветра, Как и моряк — опустошена земля. Гонимый смертью, жизнью нелюбимый — скитается среди ночного сна. Затихла ночь, ворона крутит взором, собака спит да в сладком сне дома. Пустая мостовая под желтым одеялом фонаря. Река утихла вовсе мрачным омутом мазута. Шумит листва, единственно живая, И где-то в отдалении сидит тот, уже поблеклый, молодой моряк. *** Ишь, бесовское отродье явилось, В дом благочестия ногою ступило. Ишь, иже с этими бесами мрачными, Чертями окаянными иль может... славными? Темную ночью окутаны, огнем и серой овеяны, Чу, слышу скрежет засовов ржавых, не смазанных. Ночкой туманною за порог перескакивают, В углы прячутся, за веником, под иконою. Слышу, скребутся когтями метровыми, Хохочут да эгегекают в доме под луною ущербною. Сём-ка, встану и разгоняю свечою церковною, Хучь и сквернословят да хихикают, Только встану, а тени сгущаются, да пламя сдувается, Гаснет и свеча сгибается. "Уж не нам ли, не нам ли!" — воплями разглагольствуют, Кругом вертятся, хороводами водятся. "Кыш, отродье!", а вторят мне: "Сам кыш, лих же, тут-ка пристроимся". Луна щербатая в оконце заглядывает, тучами укрывается, Бесовская, вульпургиева ночь продолжается. Я стою, что болван, да рубаха в ногах валяется. Что ж я, наг? Или кажется? Сатанинское племя заливается, хохотом, брагой и плясками, Пламя чу, есть или нет, но сверкается, а в глазах дым, Ишь, щиплется! Чу, веселье закончится и с рассветом исчезнет, будто и не было. Я стою, гол, устав и с рубахой сожженною, а икона, упавши, глядит прям в глаза да души не тронувши. *** Балтийский берег, омываем морем, за ним граница северных причалов, И фьордов вздыбленные горы, и нежность северных зеленых кряжей. С них к берегам латвийских лесных пляжей несется влажное дыхание зимы, И лето стынет, словно в страхе, бежит в леса и прячется в тлеющих углях печи. Гляди, вот месяц входит в силу, и полнится его округлость силой серебра, И моря вторят, речки кличут, озера в безмолвии глядят, а воды в них чернеют смолью, Хрустальные тропинки расстилают в небеса. Леса шуршат игольными оркестрами сосновых боров, и лиственные девы песнями звенят, Костры трещат, болота облегченно выдыхают молочно-перламутровые облака, Туманами ложится их дыхание на поля. Роса сверкает в звезд кружащем танце, в миллиардах вековечных серебристых глаз. Дыши, латышская земля, отрадой скоротечной северной неги, покуда сладок дождь, И море янтарем ночами дышит, хмельной смолой в лесах, душицей на густых полях, Чубушником в хуторских дворах. Голубоватым светом омывается земля ночами, освещенными луной или погрязшей в тучах, И проливается живительной водой. Беги, ручей, и родники подземные пусть плещут, Пусть разливаются трепещущим журчанием и блеском перламутра под дымкой серовато-голубой. Стони, земля, от гроз и молний смелых, под гнетом буйства морских волн! И пой, земля, покуда ты хранима, и янтарем одаривай песчаные прибрежья. Луна на севере особо ярко светит да наполняет томными тенями не спроста, А море так же плещет, журчит и обгрызает берега. *** Разжигай костер, неведомая сила, день для празднования настал, Кидай в него ладан и мирру да покрой полынью волоса, Обликись нагою бесстыдно и окрась дикой ягодой уста. И покайся пред черным ликом, возникающим в сполохах огня, То твой Бог ныне и отныне, его носит родная земля. Он грозой управляет и бурей, раздувает кострища в пожар, Берега обгрызает волнами, разрушая деревенский причал. Он снимает по осени жатву из колосьев, яблок и трав, Пожинает труд рук деревенских через нескончаемых вод водопад. И рога его, заросшие тиной, видно вместе с серпом луны, Черной ночкою он безлико пролетает ветром хвойной стены, Он глазами горячими глянет и в сердце трепещет душа, А дыхание его, словно страстью, обжигает уста до красна. Он в оленьих шкурах по пояс, серебром на ушах и руках. Он в огне, его пламя колышет, тянет руку к тебе не спроста. Ныне с ним обнимайся, целуйся, предавайся страстям на углях. Он защитник с мечом из злата, омывает вином тела, Ныне Бог, и пан, будь же девой, наивно глядит нагая душа, Он велит, повинуйся отрадно, да испей же вина из рук, Будет ночь темна, будет лихо, будет стоять копыт стук. *** Наступает ночь, бесшумно. Своим дыханием стенания деревья оголяя. Под поступью, слегка тревожной, перестук камней и гальки шорох, А возле левого плеча — она, из мира мертвых снова встала, чтоб прогуляться средь безлунной ночи, Да слушать пение густой листвы. В веселой и почти что беззаботной родственной беседе, она ведет меня широкою тропой. По сторонам — холмы, а на холмах — деревья и корни их свисают, словно лапы. Они скрипят, скрывая небосвод убранством зелени, а средь стволов клубится пелена чуть зеленоватого тумана. Чу, говорит мне: "Сгинь" лесная глушь, а мертвая идет и, улыбаясь, шепчет: "Иди, дитя, что трусишь, ведь совсем светло", а мне под кожу темень лютая вползает. Не дремлет лихо и глядит, заманивает томной дымкой хвои, В чертоги мрачных буреломов, мягких топей и густых болот, Среди теней которых черти восседают. Глядят они и алчно ожидают, горят огнем их красные глаза, Углем они пронзают, а среди стволов, холмов и лешие гуляют, фырчат, скрипят да гулом перестуков о себе вещают. "Пойдем", молю, а мертвая стоит, глядит и улыбается так лихо. А лес кряхтит и замирает, будто слышит, как делаю я скромные шаги да пячусь, покидая буреломы, пока пронзительно впиваются глаза чертят, и лешие скребут кору, и мертвая не глядя смотрит, а на губах горит безбожия искра. В лесу смеркается, покуда небо застилает пеленою, и вовсе не видать теперь полян, холмы покрылись дымкой темной плоти. Не видно больше ни корней, ни глаз, и только где-то каркает ворона, а за спиной стучат невидимого всадника копыта да щелкают чуть слышно стремена. *** То ржавой листвы ковер, покрывает густо сыру землю, И туман ложиться молоком, по озябшим, поникшим елям. Я ступаю легкой ногой на махровый ковер из мха и внемлю, Как зазывно шумят ветра, оплакивая мертвых телом. И в корзине моей мед да сладких яблок спелых, Тепло, но морозит льдом и ладони не греет шерстью. Я бреду и не вижу след, что покрыт прогнивающей хвоей, А за мной следит дед и глаза его странны, чу, углями горят неспокойно. Сторожит он, небось, холмы и поляны лесные чудом, А в свите его кабаны,медведи с волками, да неизвестные духи Прячутся под корнями и среди пожухлой листвы, обернутся лихому худом. Выхожу я к болоту, сосне, что стоит прям на кочке в центре, Кладу яблок сочных, медовый кувшин да читаю молитвы неспешно. Дед качает своей головой, а в седых волосах видно перья, Он кряхтит, будто совой да волков отгоняет неслышно. Возвращаясь домой на легке я чуть кланяюсь и прощаюсь, Только слышатся там, вдалеке, как трещат прутья под кабанами, И где-то в лесной глуши на болоте в осенней неге Словно совиные голоса слышны да ветров мрачное веяние. *** Мать-Зима бессердечная, коль пришла и с собою горечь душевную принесла так ступай по лесам, одевая их белой пеленою, Смерти савана подобным, пока люд мирской сено в хлева относит и полынью бесов из дома гоняет. Чтоб зимою суровую ссоры в избу гостить не жаловали, а Божья милость снизошла. Ступай, бесовская кручина, в зимнюю стужу проклятую да в землю врастай, кустами можжевеловыми обратись. Хвори душевные средь люда простого в ягоды обернись, Гони на север псарню свою, Мара, невиданную, чтобы на челе своем несли слабость и хворь людскую да пред летом будущем предстали бы чисты и дружны, а в сердцах не держали злобу и стужу лютую, твою, Мара, заснеженную. Веди своих стражей невидимых, чтобы шли да мимо прошли, А в избе очаг пылает, печь пыхтит жаром и угли до красна каленые, Чай да похлебка варится. *** Крапивой поросли луга, репейником и диким терном, Облезлой ежевикой опоясан храм, поваленный под гнетом зачахших веков. Его косые стены обвивает плющ, лишенный шевелюры пышной, И голый саркофаг ползучий впивается в просохшую под промозглыми ветрами каменную брешь. Алея перед входом не вздымается раскидистыми ветвями дуба и ивы не качаются над прудом, Остался отсыревший хладный зуб, торчащий из земли огрызками каменьев, А рядом не плескается приятной водной песни звон, все вязкой пошло тиной, Заболочен пруд. Долины не курчаватся от колосьев золотых, в них нет тончайших ароматов спелых груш, Не упадет на землю яблок алых плод , и не лоснится под первою зарею маслянистый виноград . Здесь от терновника остались только ветки, от ежевики — непроходимый да колючий вал, От храма — жалкие руины, от деревень — заросшие долины, под занимающимися громом небесами. От непогоды стонут ели, и где-то пенятся косматыми рогами необъятные моря. Мчатся по белесым небесам черные, как пепелище, тучи, а в них — объятые яростью Бога сыновья. Они кружат над опустевшею низиной в колеснице из чистейшего серебра.