Пойми

— Ты должен понять, — хрипло, болезненно говорит отец и сверлит взглядом свои пальцы, сцепленные в замок. Кэйа знал. Знал, что однажды этот разговор случится. — Я понимаю, — тихо отвечает он и кивает. А потом не поднимает головы. Всматривается в ворс ковра под своими ногами. — Ты знаешь историю нашего рода? — Я знаю, отец. И я понимаю. Правда. Ты не можешь позволить роду прерваться. Тихий разговор. Хриплые голоса. У Кэйи — от накатывающих слёз, которым он ни за что не даст пролиться ручьями из глаз. У Крепуса — застарелая тоска, рвущая сердце, боль за своих мальчиков и ненависть к собственной жестокости. Он неожиданно трёт лицо ладонями и, хрипло хохотнув, горько говорит: — Быть взрослым тяжело. — Я знаю, отец. Я понимаю. — Как ты можешь понимать? — усталый, полный злой горечи вопрос. — Разве я дурак? И Крепус криво улыбается. — Не дурак. Но я в своё время не понял. Кэйа всматривается в карие глаза отца. Обычно они как шоколад — тёплые, глубокие, затягивающие. На солнце отдаёт бордовым у самых зрачков. Сейчас они как свежевырытая могила. Холодные, бездонные, таящие во тьме что-то ужасное и горькое. — Мне жаль, — искренне, от всего сердца. — Но ведь и я не ты. Я не буду возмущаться. Не буду бороться. Я понимаю, отец. — Сынок, я… Но Кэйа не даёт отцу договорить. Он встаёт, кресло мягко отъезжает назад. Кэйа кланяется отцу на прощание — как кланялся всегда. Желает спокойной ночи. Тоже как и всегда. И аккуратно закрывает за собой дверь с мягким щелчком. Как и всегда. Для Крепуса этот щелчок — всё равно, что нажатый рычажок гильотины. Отточенное лезвие сверкает на солнце, стремительно летит вниз и голова вот-вот покатится по земле. Вот только чья голова?

***

— Ты должен понять, — вдруг начинает капитан Варка, всматриваясь в глаз Кэйи, силясь отыскать там что-то. Он крепко сжимает пальцы, сплетённые в замок. — Я понимаю, — ровно отвечает Кэйа. Варка глупо, непонимающе моргает. А потом, немного растерянно, роняет: — Что? — Я знаю, что мне нельзя быть с Дилюком, — Кэйа мягко улыбается Варке и тот чувствует желчь в горле. — Я понимаю почему нельзя. Я понимаю, капитан, — он смотрит в окно, продолжая улыбаться и говорить ровно, мягко, спокойно: — Род должен жить. Лоза должна давать новый росток, вино должно продолжать литься рекой, а аловолосые господа — править своей землёй. Они жили согласно этому порядку тысячелетиями. И они обязаны жить так дальше. Я всё понимаю, капитан. Я не женщина. Дилюк тоже. Это простая истина. — Мне жаль, — Варка хрипит. Мерзко. Отвратительно. Невыносимо. — Мне тоже, — Кэйа переводит взгляд на Варку и тот на мгновение замирает: кажется, будто синий глаз глядит в само нутро, вглубь, рассматривает внимательно все старые, горькие, страшные тайны. — Мне тоже, капитан. Они молчат с минуту. А потом у Варки против воли вырывается отчаянный, тихий, на грани слышимости вопрос: — Ты не будешь бороться? Ты просто сдашься? — Это разобьёт ему сердце сильнее простого «нет». Сильнее, чем простое «Я не люблю тебя». Гораздо сильнее. А потом Кэйа встаёт. Кланяется. И улыбка его остаётся неизменна. Всё как всегда. Дверь закрывается, коротко скрипнув в самом конце. Варка берёт в руки перо. Думает о том, что стоит смазать петли. Надо закончить с документами. В следующее мгновение он срывается и бежит к ближайшей вазе. В следующее мгновение его тошнит. Выворачивает наизнанку до боли в желудке. Мерзко. Отвратительно. Невыносимо. Говорить влюблённому юноше то, что разбило сердце самого Варки много лет назад. Оставлять его задаваться тем же вопросом, которым сам Варка много лет назад задавался ночами, рыдая в подушку. «Почему я не женщина?». Почему он не женщина вопроса не было. Девушек, рождённых Рангвиндрами было мало. Но что мешало простому сироте родиться девушкой? Что мешало принцу мёртвой страны родиться девушкой? Звёзды, что плетут их судьбы. У них всегда свои планы. Свои истории.

***

— Ты должен понять, — ровно говорит Кэйа. В глазах Дилюка — огненная Бездна. Она бурлит, бушует, пламя в ней ревёт отчаянно и зло, волны лавы вздымаются высоко-высоко, грозясь захлестнуть с головой и сжечь до тла. — Я просто не люблю тебя, — говорит мягко Кэйа. В глазах Дилюка — слёзы, готовые вот-вот пролиться по белым щекам полноводными, бурными реками горечи и печали и закапать на деревянный пол с глухим стуком. — Но… — Дилюк прерывается, закусывает губу, а потом продолжает хрипло и отчаянно и слёзы плещутся, готовые вот-вот потечь: — Но как же всё, что было? Кэйа легко пожимает плечами: — Юность. Любопытство. Жажда попробовать что-то новое, — он улыбается всё так же безупречно, едва-едва склонив голову на бок: — Слишком близкая дружба. Затяжная игра в… — Во что? Дилюк стоит с открытым ртом, широко распахнув свои неземные глаза. Всё ещё по-детски наивные и невинные, влюблённые, ласковые, тёплые. Кэйа готов сам ступить на костёр, нырнуть в кипящую лаву. Готов с улыбкой глядеть, как плоть обугливается и слезает с костей, лишь бы не говорить этих слов. — Я не знаю, Дилюк, во что ты поверил. И это имя — Дилюк — оседает на губах жгущей горечью, хотя прежде было слаще всего на свете и Кэйа готов был шептать, кричать, стонать эти пять букв, два слога — бесконечно. Уголки губ Дилюка дрожат, ползут вверх, губы сами собой растягиваются в широкой улыбке. Он взрывается громким, истеричным смехом, хватается за заболевший живот. Падает на колени и слёзы ручьями текут по белоснежным щекам, капая на пол. Кэйа хочет умереть. Кэйа укладывает ладони на дилюковы плечи и тот вскидывается, а в глазах его — моря любви, разливы надежды, ручьи нежности. — Ты должен понять, — мягко говорит Кэйа. Дилюк истерично усмехается: — И простить? — Не обязательно. Такое не прощают. Пусть они не говорили «Люблю» и «Влюблён». Пусть они не говорили «Мы встречаемся». Но они целовались до боли в губах, тягуче, сладко, смакуя и жадно, страстно, стараясь одними движениями губ рассказать обо всём, что бушует, горит, внутри. Они бегали на свидания, которые никогда свиданиями не звали. Они обнимались, смеялись, улыбались, перешучивались, становясь с каждым мгновением всё ближе, хотя давно уже казалось, что ближе — некуда. Они занимались любовью. Такое не прощают. Кэйа знает. — Ты должен понять, Дилюк. Тон всё тот же. Взгляд, поза — безупречная, мягкая, семейная вежливость. Это мольба. «Пойми же, что всё это значит! Останови же меня, умоляю!». Кэйа встаёт. Его руки соскальзывают с дилюковых плеч. Повисают плетьми вдоль тела. Кэйа закрывает дверь за собой беззвучно. Дилюк прячет лицо в ладонях и из глубин самого его существа рвётся крик. У Кэйи от этого крика внутри что-то взрывается, разлетаясь кучей кровавых ошмётков, горячей, тягучей жижой растекаясь внутри. Желчь горчит на корне языка. Крепус вздрагивает в своём кабинете. Он летит на звук. И замирает. — Отец, — Кэйа кланяется и улыбается. — Доброго вечера. Безупречно, как и всегда. Крепус в ужасе смотрит на Кэйю. От крика Дилюка внутри что-то умирает. От улыбки Кэйи холодок бежит по коже. — Сын, — Крепус хрипит. — Как ты? — Со мной всё в порядке, отец. Благодарю за заботу, — лёгкий поклон. Крепус будто бы примёрз к полу. Один его сын там — плачет горько и отчаянно, навзрыд, на разрыв и кричит, хрипит, будто его убивают. Второй — здесь. Стоит спокойный, собранный. — Сынок… Кэйа не даёт отцу договорить. Улыбается мягко, тепло, ласково и ровно говорит: — Дилюк. Помоги ему. Всё-так это больно — когда тебе разбивают сердце в семнадцать лет. Выражение лица Кэйи, тон голоса, поза, мимика, жесты — всё безупречно. Крепус бы даже поверил, что всё это для него ничто, если бы крупные, чистые слёзы, которые сам Кэйа не замечал, непрерывным потоком не катились из его глаз. Крепус влетает в комнату. Падает на колени рядом с Дилюком, обнимает, гладит его по волосам, шепчет что-то ласковое и успокаивающее. И тихо плачет. Оплакивает любовь двух юношей и их боль. Тех двоих, что звал сыновьями. Тех двоих, что остались лишь в счастливых воспоминаниях о юности одного знатного господина и одного бесстрашного капитана кавалерии. Кэйа идёт. Шагает широко, ровно. Он своё сердце раздавил сам. А потом, изящным движением руки, стряхнул кровь с пальцев. Ради Дилюка. Ради рода Рангвиндр. Ради Крепуса. Он идёт и не глядит, куда именно. Если он вдруг сейчас провалиться в Бездну, упадёт с обрыва, утонет в бурной реке, шагнет навстречу оскаленной волчьей пасти — это будет благо. Для всех. А потом, когда солнце начинает потихоньку выкатываться из-за горизонта, понемногу разливая по небу алые краски, он останавливается. Оглядывается вокруг. Долина Декарбиана. Кэйа переводит взгляд на солнце. Глядит на него долго, внимательно. И, вдруг, на пике рассвета, когда небо не синее, а алое, розовое, золотое, персиковое, он падает на колени и из глотки рвётся сдавленный стон, переплавляющийся в крик. Горечь на корне языка становится невыносима. Кэйю тошнит долго, до боли во всём теле. Сначала ужином, потом — желчью. Рвота смердит, растекается у ног и слёзы капают в неё непрерывным потоком. Всё-таки это больно, когда тебе разбивают сердце в семнадцать лет.