пальцы на ногах

      Турбо такой, что пальцы на ногах неосознанно поджимаются: каждый раз, стоит ему появиться. Улыбнуться там — криво, из-под бровей; запустить руку в кудри и совершенно невозможно сжать длинными пальцами сигарету; заступиться, по-мужски, по-пацански: до конца победного, как он один умеет, когда пути назад нет.       Андрей и сам не понимает, как в этом оказался, но каждый раз в затылок смотрит и прожигает, прожигает, одними губами говорит: «пожалуйста». Пацаны не просят, пацаны не извиняются, у них — пацанов — свой кодекс чести и свод правил: не успевающий покрыться пылью, потому что каждую минуту, секунду, достается и пальцами, с костяшками побитыми, перелистывается. И взгляд Валеры в это время пронизывает, или затылок его говорящий, Андрей уже и не обращает внимания на такие мелочи, только пальцы разжимает. Не поймет ничего.       Никогда не поймет, почему его от Турбо, как от ебейшего порно из коллекции Адидаса, плющит. Кровь в венах разгоняется, глаза закатываются, гормоны эти наперегонки плещут.       Валера руки в карманы засовывает, глядит свысока, будто что-то понимает, и опять заступается, руку ободряюще на спину кладет.       Каждый знает, он — защитит. Он обязательно защитит, до последнего будет по полу обрубками пальцев скребсти, только свое родное вытащить. Обнимать, как в последний раз. Эмоции свои не скрывать никогда. Потому что Турбо — живой. Он пацан — он живой, чувствующий, думающий и дышащий. Ни понтов, ни пренебрежения, ни пустословия. Только действия. Встанет и закроет собой.       Андрею от него хорошо. Андрей ни черта не понимает, не хочет понимать, не желает оказаться оплеванным своими же: не дело это, к пацану своему, к старшему — такие чувства чувствовать. Но он чувствует — все сразу. И хорошо так от этого, никогда не было так. Искренний Турбо и скрытный Пальто.       Он бы обсудил хоть с кем-нибудь: хоть кто-то бы понял? Маратику смешно до слез бы было (первые три секунды), а потом страшно — и дружба ты прошла. Потому что Марат — лучший друг, пацан, свой-родной, как раз и не понял бы. Марат сам под Валеру каждую секунду своего существования косит, пытается быть, а не казаться; действовать, а не голосить пустыми выкриками. Но у него хреново выходит. И Андрей молчит.       Под ложечкой сосет все сильнее, тучи над головой сгустились под самое не балуй, а он — молчит. Взгляд этот внимательный и строгий ловит, под сердцем у себя запечатлеть хочет, но молчит.       Они сдохнут здесь. Точно сдохнут: не в первом, так во втором замесе. Турбо за Адидасом и Зимой — и в огонь, и в медные трубы полезет: они у него одни такие. И Марат полезет, потому что не пустослов, просто пустоголовый.       И Пальто следом, пытаясь обогнать, чтобы только затылок знакомый перед последним вздохом на сетчатке глаза вырезать, полезет. Только пальцы разогнет, а то неудобно до коликов в животе будет. Он теперь не боится. Потому что Турбо все-таки слишком живой. Чувственный. Настоящий.       Потому что знает, как эти губы мягкие могут присосаться; как руки отлаживают сквозь пропитанную сигаретным дымом ткань; как ухмылка эта дрожит и падает падает падает куда-то ниже и глубже ада.       И кудри у Валеры совсем не в крови, и взгляд все еще внимательно-понимающий (живой), и тело тепло, а не покрытое простыней, и жизнь вьется-беснуется, потому что такой пацан умереть не может — пальцы на ногах сами себя не сожмут. Не сожмут ведь?