Мятный солнечный свет

      Вечер снова опускался на город. Очередной вечер из цепочки абсолютно одинаковых вечеров. Каждый день Джисона начинался с того, что он лежал в кровати, бессмысленно смотря на пятно, непонятно откуда взявшееся на потолке, затем сгребал в кучу одеяло и обнимал его, зарываясь в него носом. Фантомное ощущение человеческого тепла, светлых волос, щекочущих нос, тонкого, едва уловимого запаха мятного кондиционера заставляли Джисона замереть ещё на один долгий час. Хотя запах мяты не был всплеском воображения: с определённого момента он во время стирки любой вещи — даже мягких игрушек — добавлял мятный кондиционер.       Когда тело начинало ломить без движения, Джисон медленно сползал с кровати и, опираясь о стену, плёлся в ванную. Там он кое-как умывался, стараясь не расплескать воду из дрожащих ладоней, медленно возил по зубам щёткой цвета мяты. Её щетина давно разлезлась в разные стороны, но это было неважно. Как и в тысячу таких же утр, Джисон открывал шкафчик над раковиной и снова замирал: множество одинаковых новых мятных щёток громоздилось справа, а слева в стакане стояла такая же, только старая. Джисон протягивал к ней руку, проводил пальцами по ручке. Казалось, она всё ещё хранила прежние отпечатки и тепло чужих рук. Кое-как протерев лицо, он прикрывал шкафчик и мельком смотрел на себя в зеркало. Ничего нового: болезненно бледное лицо, синяки под глазами, острые от постоянного недоедания щёки, отросшие неуложенные волосы. Он неслушающейся ладонью пытался пригладить вихры, но, не найдя в себе достаточно сил и концентрации, бросал начатое.       После Джисон медленно шёл в сторону кухни, останавливаясь в коридоре, чтобы перевести дыхание. Наконец, добирался до кофеварки и застывал, пытаясь вспомнить, зачем он здесь. Мысли с трудом пробивались в замершее сознание, и он тихо мычал от очередного приступа головной боли. Наконец, доставал банку с кофе, держа обеими руками, чтобы случайно не уронить. Так же, двумя руками — одной ладонью поддерживая вторую, чтобы та меньше тряслась, — справлялся с кнопками на кофемашине. Пока кофе готовился, Джисон снова умудрялся провалиться в свои мысли и просыпался только после того, как кофейный аппарат призывно пищал добрые пять минут, возвещая о том, что его работа завершена.       Как и всегда Джисон тянулся к шкафу с кружками и одёргивал руку: у него снова закончилась чистая посуда. Только на полке на уровне глаз ютилась белая кружка с котом, из которой торчали бирюзовые палочки и ложка с гравировкой «MEOW». Кажется, он уже вечность не прикасался к ней. Джисон вновь брался за гору кружек в раковине, возил губкой по первой попавшейся, но бросал её, так и не вымыв. Горло сводило от тошноты: мытьё посуды разрасталось до проблемы вселенских масштабов, и у него просто не было сил, чтобы разобраться с ней.       Отвернувшись от раковины, наплевав на разводы пены и лужу воды на столешнице, он вздыхал. В конце концов, тянулся к стакану кофеварки и отхлёбывал прямо из него. Кофе всегда заканчивался быстро, и он оставлял ёмкость на кухонной тумбе, хотя кофемашина стояла в десяти сантиметрах от него. У него будто не было возможности протянуть руку немного дальше и вернуть стакан на его законное место.       Покончив со скудным завтраком, который почти всегда был и обедом, и ужином, он шёл в гостиную, чтобы до конца дня смотреть дораму, ловя себя на мысли, что он не помнит ни её начала, ни конца. Просмотр кино обычно перетекал в тревожный сон, в котором Джисон постоянно пытался кого-то спасти, но всегда просыпался, не успев понять, кого именно. Нет, наверное, всё-таки понимал, потому что после подобных снов он всегда невольно задерживался взглядом на рамках на стене и машинально прокручивал серебряное кольцо на безымянном пальце. Второе — парное его кольцу — Джисону приходилось носить на мизинце: когда-то оно было по размеру только одному-единственному человеку, но сейчас уже не подходило никому.       Совсем редко марево отступало, и тогда поле зрения Хана как будто расширялось: ему удавалось увидеть разбросанную на полу одежду, летающую в воздухе пыль, пустые упаковки из-под снеков.       Периодически к нему приходил Чан, без слов принимаясь за уборку и заполняя холодильник контейнерами с едой, хотя знал, что Джисон так и не найдёт в себе силы притронуться к ним. Уже в прихожей, накинув на плечи пальто, Чан долго обнимал его, шепча, что жизнь не может быть полностью чёрной, что Джисон сильный и со всем справится и что он, Чан, готов примчаться по первому зову. Хан хмурился, фыркал и отвечал, чтобы Чан даже не думал записывать его в несчастные люди — с ним абсолютно точно всё в порядке, просто он устал от универа, который всё-таки приходилось посещать пару раз в неделю. Так и сейчас он стоял перед Чаном и пытался вздёрнуть уголки губ в подобии улыбки. Непонятно, зачем — Чан всё равно всё понимал. Может, для того, чтобы хотя бы самому поверить в то, что всё хорошо. Чан, как всегда, мягко улыбнулся, потрепав Джисона по голове и кивнул. Он был самым понимающим из всех, кого Джисон знал. Он видел людей насквозь, но никогда не позволял себе шагнуть ближе, чем мог подпустить к себе человек.       Джисон молча смотрел, как дверь со стуком закрывается, и с минуту рылся в ворохе запертых когда-то на сто замков мыслей. Затем вцепился в переносицу и, тревожно втянув в себя воздух, направился к шкафу в гостиной с решимостью, не посещавшей его уже мучительно долго.       Он выхватил из пепельницы ключ, вставил его в замочную скважину ящика в шкафу, борясь с дрожью в руках, которая от нервов усилилась, рванул ручку на себя. Для человека, который утверждал, что не живёт прошлым, он удивительно хорошо ориентировался в ворохе уже никому не нужных вещей.       Ему больше не надо было притворяться, что он ничего не знал, когда он всмотрелся в фотографию парня с котом на руках, а затем пробежался взглядом по комнате.       Минхо был повсюду.       В гирлянде, которую они повесили на Рождество три года назад и которая до сих пор украшала стену. В плюшевых игрушках, которые Джисон однажды выиграл в автомате для Минхо, а тот, прыгая от радости, поселил их на подоконник. В диванной подушке, на спор сшитой им, которую Джисон, сам того не замечая, обнимал каждый раз, когда бессмысленно пересматривал фильмы с любимых дисков Минхо.       И Джисон не глядя мог бы сказать, что в прихожей до сих пор стоят его розовые пушистые тапки. Что наволочку на второй подушке в спальне он всё это время не менял и та едва ощутимо пахла Минхо. Человеком, которого он когда-то любил больше жизни, больше всего существующего в мире. Человеком, из-за потери которого Джисон уже три года не мог собрать себя по частям.       Ноги вдруг стали болезненно слабыми, и Джисон, рухнув вниз, сгорбился на полу, прижав фотографию к груди. Слёзы, так долго сдерживаемые, хлынули из глаз, неожиданно для самого Джисона оказываясь слезами облегчения. Мысли, которые несколько адских лет мучали Хана, сейчас, когда он наконец-то признал их существование, вырывались наружу в громком болезненном плаче.       Он любил Минхо. Любил до сих пор и ничего не мог с этим поделать. Он любил его, но невыразимо долго боялся признаться себе в этом и до конца жизни мучиться чувствами.       Однако сейчас, помимо боли, которая стискивала грудную клетку, он ощущал нечто новое, ещё не до конца ему понятное, раздвигающее рёбра изнутри нежным теплом. Хан поднял голову, цепляясь взглядом за окружающие предметы в надежде понять свои ощущения.       Свет       Он пробивался сквозь узкую щёлку между плотных штор и выхватывал из темноты фигурку рыжего кота на журнальном столике. Джисон замер, словно забыв, какие нечеловеческие звуки извергало его горло ещё минуту назад. Он поднялся, на подгибающихся ногах медленно подобрался к окну и, словно чего-то боясь, посмотрел в просвет между шторами.       Солнце       Оно лилось широкими золотыми лучами, и Джисон изумлённо смотрел на прогретую солнцем улицу. Он внезапно схватился за края ткани и рванул шторы в разные стороны, поддавшись странному импульсу, который родился из трепещущего тепла в груди.       Улицы внизу уходили вдаль, и Джисон, прижавшись лицом к стеклу, мог видеть, как плавными изгибами солнце стекает по крышам домов. Повинуясь ещё одному спонтанному желанию, он вышел на балкон и глянул вниз. Саженец вишни, который они с Минхо посадили три года назад, который упорно отказывался подавать признаки жизни, наконец-то зацвёл.       Джисон прикрыл лицо руками, и лёгкий тихий смех вырвался из его груди. Как он мог быть таким дураком? Как мог не видеть жизни за пределами коробушки, в которую себя вогнал? Как мог не заметить, что уже весна? Как мог забыть, что они с Минхо обещали друг другу, когда с торжественным волнением обменивались кольцами?       «И в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас. В счастии и надежде на лучшее, когда разлучит. Ради друг друга»       Джисон зарылся пальцами в волосы и закинул голову, чтобы слёзы снова не потекли из глаз. Душа, вымытая изнутри плачем, внезапно чувствовалась прозрачной и чистой. Сердце, до этого словно зажатое в чей-то кулак, теперь легко трепетало, готовое принять мысли, которые наконец-то признал измождённый мозг.       Джисон хотел жить дальше и знал, что Минхо желал бы ему того же. Джисон хотел жить в каждом дне, принимая частички боли, оставшиеся в сердце, преобразуя их до тех пор, пока томительные образы не превратятся в светлые воспоминания.       Джисон вытер последние слёзы и снова посмотрел в окно.       Минхо всё ещё был повсюду. Но теперь он был в тёплом ветре, в лепестках цветов, в мягком солнце на крышах домов.