Евгений Онегин: Потусторонний

Тело ужасно затекло. Едва продрав глаза, я не смог пошевелиться без болей в мышцах и суставах. Сон на полу после панической атаки не пошëл мне на пользу, а встать было тем ещë испытанием. Опираясь на кровать, я с усилием заставил себя подняться на затëкшие ноги, но тут же упал лицом на перину и застонал. Будь проклят я и мир вокруг меня. Голова гудела. Я свернулся калачиком и попытался вспомнить, что произошло днëм ранее. Это было тяжело почти на физическом уровне, так как каждая новая мыслительная потуга отзывалась резонирующей болью в висках и затылке. К горлу подкатила желчь, обожгла и отступила, оставив на языке кислый след. Прошло несколько минут, прежде чем я смог разлепить глаза. Как только стало немного лучше, перевернулся на спину, вдохнул полной грудью и уставился в потолок, надеясь найти в нëм ответы на все волнующие меня вопросы. Потолок молчал, сволочь. Не оставалось другого выбора, кроме как подойти к окну и открыть его. В комнату сразу проникла утренняя свежесть. Передо мной раскинулся чудесный пейзаж деревенской природы. Никакого городского шума и суеты, никакой серости и тоски. Даже жить захотелось. Взгляд упал на руки, лежащие на раме: тонкие длинные пальцы, аккуратно остриженные ногти и какой-то дамский размер ладони. Хотя, может, так мне только казалось на фоне моих рук. Те руки были большими, мозолистыми, с обгрызанными ногтями. И явно нуждались в должном уходе. Коснувшись кожи лица, я убедился в еë мягкости. Она была приятной на ощупь, не обветренной, не огрубевшей. Все черты какие-то тонкие, совсем уж юные. А волосы? Вместо привычного ëжика — длинные локоны рыжего, даже персикового оттенка. Поискав глазами зеркало, я ещë раз осмотрел себя в полный рост и скривил бледные губы. Отражение было полностью противоположно мне прошлому. На полголовы ниже, кость тоньше, плечи — уже. Эти волосы, глаза, лицо, руки, ноги… Сначала было противно. Я встречал таких мальчишек там, в той жизни, но держал дистанцию. Они мне казались какими-то неправильными. А теперь моë нынешнее тело было точно таким же. Неправильным. Но, видимо, со временем мне стало банально всë равно. Руки, ноги на месте, и бог с ним. Никаких болячек нет — здорово. Полноценное здоровое тело… хоть и абсолютно слабое на первый взгляд. А что ещë взять с поэта? Зачем ему быть физически сильным? Главное перо в руках под правильным наклоном держать, а остальным пускай займутся другие. Но не признать красоту Владимира я не мог. «Завидный жених». Всë как у Пушкина. Чтобы отвлечься, я начал ходить по комнате кругами, думая, размышляя. Всë ещë с трудом верилось в то, что это происходило именно со мной. Переродиться в персонажа русской классики — и в кого? В того, кого убьёт собственный друг. И всë из-за чего? Из-за женщины? Из-за обстоятельств? Из-за неумения людей того времени решать конфликты без дуэлей?! Я остановился, сел на край кровати, уставился в стену. В памяти ещё сидели обрывки лекций, методичек, даже школьная программа — и та казалась реальнее, чем моя смерть. Онегин и Ленский были сверстниками. Вначале им по восемнадцать лет, а на дуэле Онегину двадцать шесть. Соответственно, и Ленскому — двадцать шесть. А значит только через восемь лет произойдëт конфликт между друзьями. Простая математика. А с другой стороны, почему я решил, что Онегин — единственное, что может меня убить? И почему только через восемь лет? Я поднялся, снова подошёл к окну и облокотился о подоконник. Утренний холодок приятно остужал разгорячённое лицо. Мысли понемногу приходили в порядок. Итак. Онегин — не единственная опасность. Он — самая громкая, потому что Пушкин написал о нём роман, а я этот роман читал. Но реальность — вот она, за окном, с полями, лесом и просыпающейся деревней, — не обязана следовать тексту слово в слово. Она уже отличается. Рыжие волосы, фиолетовые глаза, письмо от Белозёрова. Всё это — отклонения от канона. А значит, я не могу полагаться на книгу как на точный сценарий. Она — карта местности, но не сама местность. Я потëр переносицу. Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. А их список уже наметился, и он длиннее, чем мне хотелось бы. Первое: Ольга. Помолвка, которую настоящий Владимир, видимо, принял с восторгом. Я же к этой барышне не испытывал ничего, кроме смутных опасений. Расторгать? Опасно — матушка Ларина съест с потрохами. Не расторгать? Ещё опаснее — я не смогу вечно изображать влюблённого жениха. Второе: Онегин. Он ещё не появился, но появится. Избегать его? В деревне это вряд ли возможно. Дружить? Не хочу. Враждовать? Самоубийство. Значит — держать нейтралитет, быть вежливым, но не подпускать близко. Посмотрим, получится ли. Третье: Белозёров. Я не знаю его, не представляю, о чём с ним говорить. Придётся импровизировать. Амнезия — моё единственное оправдание, и то скверное. Четвёртое: моё тело. Оно чужое. Я не знаю его возможностей, не знаю его привычек. Мне нужно понять, как им управлять не просто на уровне «ходить-дышать», а на уровне естественности: жестов, интонаций, реакций. Пока что я в нём как в плохо подогнанном костюме. Пятое: тайна кабинета. Что случилось с настоящим Владимиром? Почему комната была заперта изнутри? Был ли кто-то ещё в тот вечер? Я ничего не знаю о последних часах человека, чьё тело теперь занимаю. И это не просто вопрос любопытства. Возможно, это вопрос моей безопасности. Я вздохнул. Список проблем вышел внушительный, а время — начало девятого утра первого полноценного дня в этой эпохе. И где-то за дверью меня уже ждал Остап с неизбежным завтраком. За дверью послышались осторожные шаги, потом тихий стук. — Барин? Вы проснулись? Голос Остапа звучал всё так же тревожно. — Да, — отозвался я. — Входи. Дверь отворилась. Остап вошёл, держа в руках кувшин с водой и чистое полотенце. Взгляд его быстро обежал комнату — смятую постель, меня у окна, сбитые в сторону подушки на полу, — но он ничего не сказал. Только чуть плотнее сжал губы. — Умыться подать, барин? — Подай. Он поставил кувшин на умывальный столик. Я подошёл, плеснул воды в лицо. Ледяная — из колодца, не иначе. Взбодрила. Остап тем временем проговорил что-то про «извольте откушать» и «ежели будет угодно». Я мысленно перевёл: «Пойдём завтракать, если хочешь». Надо будет привыкать к этому языку. Здесь даже просьба подать соль звучит как цитата из Карамзина. — Остап, — я потянулся за полотенцем, — после завтрака я хочу осмотреть дом. И поговорить с тобой ещё раз. Ты единственный, кто знает о моём состоянии. Мне понадобится твоя помощь. Он молча кивнул. — И ещё… — я запнулся. — Та девушка, Ольга. Я должен с ней встретиться. Но сначала хочу понять, что между нами было на самом деле. Не по рассказам, а по-настоящему. Остап поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Я расскажу всё, что знаю, барин. Только… — он помедлил, — будьте осторожны. С Лариными. И вообще. Я усмехнулся уголком губ. — Обещаю быть осторожным. Насколько это возможно для человека, который не помнит даже собственного имени. Остап не улыбнулся в ответ. Только кивнул и вышел, оставив меня одного в комнате, залитой утренним светом. Я ещё раз глянул в окно. Где-то там, за горизонтом, уже ехал в свою деревню Евгений Онегин. А Ольга Ларина, возможно, уже примеряла новое платье к воскресному визиту. Новый день обещал быть насыщенным. Я одёрнул рукав ночной рубашки, который то и дело сползал с плеча, и направился к двери. Пора знакомиться с домом.

***

Завтрак прошёл в молчании. Марфа Егоровна, экономка, подала кашу, яйца и горячий чай. Сама, без горничных, словно хотела лично проверить, жив ли барин и не чудит ли снова. Я ловил на себе её пристальные взгляды, но делал вид, что поглощён едой. Каша оказалась гречневой — рассыпчатой, с золотистой каплей топлёного масла, которое медленно растекалось по горке зерён, источая сытный, чуть сладковатый запах. Яйца подали всмятку, в серебряных рюмках для, кто бы мог подумать, яиц; скорлупа была тёплой, а желток, когда я макнул в него хлеб, потёк густо и ярко, как янтарь. Чай был чёрным, с лимоном — терпким и душистым, непохожим на пакетированный, который я пил в прошлой жизни. Тарелка опустела быстрее, чем я ожидал: тело требовало топлива, и спорить с ним было бессмысленно. Когда я поднялся из-за стола, Остап уже ждал в коридоре. Вид у него был собранный, почти деловой. Видимо, ночью он успел свыкнуться с новой ролью наставника при барине, потерявшем память. Говорил он со мной теперь чуть проще, чем с прежним Володей, без витиеватых «соблаговолите» и «покорнейше прошу», но всё равно каждое его предложение звучало так, будто его вот-вот поставят на кафедру в университете. Я ловил себя на том, что мысленно перевожу его слова на современный русский, и от этого начинала болеть голова. — С чего желаете начать, барин? — С бумаг, — ответил я. — Хочу понять, чем я владею и в каком это состоянии. Остап кивнул и повёл меня обратно в кабинет. При дневном свете комната выглядела иначе. Вчерашний хаос никуда не делся, но теперь я видел не просто бардак — я видел работу. Скомканные листы — это отвергнутые стихи. Разбросанные книги — это ночные поиски рифмы или образа. Всё это было наследием человека, который жил головой, а не руками. Мне же предстояло стать руками. Остап подошёл к массивному дубовому шкафу в углу, отпер его ключом и извлёк несколько папок в кожаных переплётах. — Вот, — он положил их на стол, предварительно сдвинув в сторону черновики. — Хозяйственные книги. Ваш батюшка, Михаил Александрович, царствие ему небесное, был человеком порядка. Всё записывал. А после него — Прохор Савельич, управляющий. Вы с ним ещё не виделись, он в деревню с утра уехал. Но к вечеру вернётся, и я велел ему зайти. Я кивнул и открыл верхнюю папку. Страницы были заполнены ровным, убористым почерком — не Ленского, стало быть, отца или управляющего. Столбцы цифр, названия деревень, имена крестьян, суммы оброка, записи о поставках зерна, о скотине, о закупках сена на зиму. Я вчитывался, и где-то в глубине сознания — той, что принадлежала будущему учителю литературы, — шевелилась мысль: «Господи, как же это далеко от рифм и размеров». — Сколько всего душ? — спросил я, не поднимая головы. — Три тысячи двести сорок семь, — ответил Остап без запинки. — По последней ревизии. Имение одно из крупнейших в губернии, барин. Ваш батюшка хорошо управлял, долгов нет. Имение доходное. Я присвистнул про себя. Три тысячи с лишним душ. Не просто богат — настоящий аристократ. А я сижу в ночной рубашке с чужого плеча и понятия не имею, как управляться с таким хозяйством. — А кто ведёт дела сейчас? — Прохор Савельич, как я сказал. Он ещё при Михаиле Александровиче служил. Человек честный, можете положиться. Но последнее слово всегда за вами. — Даже если я не помню ни одного слова из того, что здесь написано? Остап помедлил, потом ответил: — Даже так, барин. Вы — хозяин. Остальное приложится. Я перевернул страницу. Цифры, цифры, цифры. Потом — список имён. Потом — чертёж земельных участков. Слог, которым были написаны документы, напоминал мне старые архивные бумаги, которые я видел на практике в университете. «Означенный», «вышеупомянутый», «имеет быть» — на то, чтобы продраться сквозь один абзац, уходило вдвое больше времени, чем на его же содержание. Настоящий Ленский, наверное, понимал это с лёту. Мне приходилось перечитывать. Голова пошла кругом, но я заставил себя читать дальше. Не затем я выжил, провалился в девятнадцатый век и занял мёртвое тело, чтобы через восемь лет схлопотать пулю. Я должен понять этот мир. Должен освоиться. — Ладно, — я закрыл папку и потёр глаза. — Это всё я изучу. Но мне нужно не только бумаги читать. Я хочу видеть дом. Всё — от погребов до чердака. Хочу знать, кто где живёт, за что отвечает. И хочу видеть деревню. Остап чуть заметно выпрямился. Кажется, в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. За барина, который взялся за ум. Или за Володю, которого он помнил мальчиком, а видел теперь другим человеком. — Как прикажете, — сказал он. — Начнём с дома.

***

Дом Ленских был старой постройки, ещё екатерининских времён, но содержался в порядке. Широкая лестница из потемневшего дуба вела на второй этаж; ступени, отполированные десятками ног за полвека, мягко поскрипывали под сапогами, а перила, украшенные резными балясинами, были гладкими, как речная галька. Наверху располагались жилые комнаты: моя спальня с высоким, почти музейным альковом, кабинет, гостиная в бледно-голубых тонах и несколько гостевых покоев, сейчас пустующих, где мебель стояла в чехлах, точно призраки, ожидающие возвращения хозяев. Паркет в анфиладе был выложен дубовым ромбом и нигде не скрипел. Должно быть, за ним следили так же пристально, как за всем остальным. Первый этаж встречал столовой с длинным, на двенадцать персон, столом красного дерева и массивным буфетом, за стеклом которого тускло поблёскивал парадный фарфор. Библиотека пахла старой бумагой, кожей переплётов и едва уловимым лимонным маслом, которым протирали шкафы; вдоль стен высились стеллажи до потолка, и на каждом корешке золотым тиснением значилась фамилия. Ленские покупали книги не для украшения, а для чтения. Даже в людской, куда я заглянул мельком, было чисто, опрятно, без затхлости и запустения. Марфа Егоровна своё дело знала: дом дышал, но не ветшал. Остап шёл на полшага позади и негромко комментировал: — Здесь ваш батюшка любил сидеть вечерами с книгой… Это портрет вашей матушки, Екатерины Николаевны… Тут у нас библиотека, книги собирал ещё старый барин, а ваш отец пополнил… Я задержался у портрета. С полотна смотрела молодая женщина с теми самыми рыжими волосами и странными, тёмно-фиолетовыми глазами. Мои глаза. Её лицо было тонким, почти прозрачным, а улыбка — сдержанной, словно она знала что-то, о чём не говорила вслух. Красивая. Очень красивая. — Она умерла молодой? — Да, барин. Вам было десять, когда Господь прибрал обоих родителей. Я промолчал. Мы двинулись дальше. Я заглянул в библиотеку и отметил про себя вернуться сюда позже. Затем спустились на первый этаж, в людскую. Там нас встретила Марфа Егоровна, и взгляд её был всё тем же — оценивающим и недоверчивым. — Барин желает осмотреть погреба? — спросила она с той особенной интонацией, в которой почтение граничит с насмешкой. — Желаю, — ответил я ровно. — И кухню тоже. Она поджала губы, но кивнула. Осмотр занял добрых два часа. Я заглянул в кладовые, где пахло копчёным мясом и пряностями, в погреб с винными бочками, на задний двор, где сушилось бельё и кудахтали куры. Записывать было некуда, но я старался запоминать. Каждое имя, каждую деталь. К полудню голова снова загудела, теперь уже от перенасыщения информацией. Я отпустил Остапа заниматься делами, а сам вернулся в кабинет изучать бумаги. Теперь я хотя бы знал, где что находится. Следующий шаг — люди. Управляющий, слуги, соседи. И Ларины. Я разложил папки на столе и углубился в чтение. День только начинался.

***

Я сидел за столом, подперев голову рукой, и вчитывался в столбцы расходов за прошлый месяц. Овёс, сено, жалованье слугам, закупка свечей, починка кровли на людской… Буквы рябили, цифры сливались. Хозяйство Михаила Александровича Ленского было крепким, но требовало постоянного внимания. Я отложил очередную папку и потёр виски. — Устали, барин? — Остап стоял у двери, дожидаясь дальнейших указаний. — Немного. Но это терпимо. Он кивнул. Мы только что закончили с перечислением прислуги, и теперь наступила та тишина, в которой обычно вызревают неудобные вопросы. — Остап, — я выдержал паузу, — а кто такой Александр Белозёров? Остап чуть приподнял брови, но ответил без запинки: — Александр Юрьевич? Ваш друг детства, барин. Вы росли вместе. Их имение в десяти верстах отсюда, по Псковскому тракту. — Друг детства, — повторил я. — Да. Вы были неразлучны до вашего отъезда в Германию. Александр Юрьевич вас очень ждал. Писем, правда, писал не много. Он вообще не охотник до писем. Но справлялся о вас всякий раз, как заезжал. А заезжал он часто. Я молча кивнул. Друг. Близкий. Такой, который знает привычки, жесты и общие шутки. Такой, перед которым амнезия может не сработать. — Что он за человек? Остап задумался. — Александр Юрьевич — человек чести. Молод, но серьёзен не по годам. Ваш батюшка его уважал. И покойный Николай Алексеевич, что по соседству жил, тоже к нему хорошо относился. Николай Алексеевич. Дядя Онегина. Я мысленно подчеркнул эту связь. Белозёров знал и его тоже. Нити сплетались. — Как он выглядит? Остап прищурился, вспоминая. — Ростом чуть выше вас будет, барин. Волосом тёмен, глаза карие. Сложения хорошего — сразу видно, что зарядку телесную не забывает. Улыбчив, но не пустослов. Говорит мало, а когда говорит — слушают. Чуть выше. Я мысленно прикинул свои нынешние сто семьдесят три сантиметра. Значит, Белозёров — около ста семидесяти пяти-семи. Разница небольшая, но достаточная, чтобы смотреть на меня сверху вниз. Ирония судьбы: в прошлой жизни я был выше, а теперь тот, кто знал меня мальчишкой, окажется чуть-чуть, но крупнее. Ещё одна деталь, которая будет работать против меня. Я сложил руки на столе. — Мы с ним… ладили? — Очень, барин. Он вас понимал, как никто другой. Вот это уже хуже. «Как никто другой» — значит, никаких скидок на «давно не виделись». — Остап, когда он зайдёт… предупреди меня заранее. До того, как он войдёт в дом. — Будет исполнено. — И ещё. Я не хочу, чтобы он знал о моём состоянии. Пока что. По крайней мере, не всё сразу. Остап помолчал. — Александр Юрьевич — человек проницательный. Он может заметить перемены. — Заметить — не значит понять. Пока я просто сильно ударился головой. Вот и всё. Остап склонил голову, но в глазах его читалось сомнение. Я его понимал. Сам сомневался. Когда он вышел, я долго сидел неподвижно. В доме было тихо, только маятник напольных часов отмерял секунды. За окном занимался полдень. Александр Юрьевич Белозëров. Выше меня. Шире в плечах. С карими глазами, которые, скорее всего, смотрят внимательнее, чем хотелось бы. Я не знал о нём ничего, кроме имени и этих скупых деталей. И это, пожалуй, пугало сильнее, чем дуэль с Онегиным. Я встал, одёрнул сюртук, подошёл к зеркалу. Из отражения смотрел всё тот же рыжий юноша с нечеловеческими глазами. Но теперь в них появилось что-то новое — собранность. Или её подобие. Если я умру до встречи с Онегиным — это будет самый смешной анекдот за всю мою недолгую жизнь.